Точка невозврата: По ту сторону

Лэнгли, Вирджиния. Штаб-квартира DSO. Утро. Три дня после похищения. Леон С. Кеннеди сидел в своём кабинете — небритый, с тенями под глазами такими глубокими, будто кто-то выжег их паяльником. Он смотрел в стену. Не в эту, серую, с казёнными обоями. В ту — у которой она стояла в октябре с чемоданом. Силуэт замер на секунду перед тем, как дверь закрылась. На столе — пустая бутылка виски, пепельница, похожая на кладбище окурков. Монитор погас. На полу — разорванная папка. Ему было плевать. Она ушла полгода назад. Положила ключи на стол — не в почтовый ящик, как хотела сначала, а рядом с его пустой чашкой. Ключи звякнули о дерево. Сказала: «Я люблю тебя. Но я не могу быть с тобой». И ушла. А он остался сидеть, глядя на закрытую дверь, пока за окном не рассвело. После этого он почти перестал спать. Кофе заменил сон, виски — еду, работа — всё остальное. Война не спрашивает, кто с кем расстался. Их ставили в пару, когда не хватало людей. Работали молча, но слаженно — как машина, которую не разобрать. Прикрывали спины, перебрасывались короткими фразами, ни слова о личном. После задания расходились по разным углам. Ни взгляда. Только холодная вежливость бывших любовников, которые слишком хорошо знают друг друга, чтобы притворяться чужими, и слишком больно ранены, чтобы быть друзьями. Через три месяца после расставания они возвращались с задания. Вертолёт, ночь, шум винтов, от которого закладывает уши. Алекса сидела напротив, перевязывала предплечье — порез, неглубокий, но кровь сочилась упрямо. Леон смотрел в иллюминатор на чёрный лес внизу. — Ты мог бы хотя бы предложить помочь, — сказала она, не поднимая головы. — Ты справишься, — ответил он, не оборачиваясь. — Я всегда справляюсь, Кеннеди. Это не значит, что я не хочу, чтобы кто-то был рядом. Он промолчал. Алекса закончила с бинтом, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Больше они не сказали ни слова за весь полёт. Но когда вертолёт сел, она вышла первой, даже не взглянув на него. Он смотрел ей в спину — прямую, напряжённую — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Пальцы сами собой сжались в кулак. Через полгода после расставания она всё-таки подошла. Это было весной, в Университете Джорджа Вашингтона. Её пригласили выступать перед студентами — рассказать о карьере, о том, как она «служит стране». Леон в тот день был в составе охраны президента: чёрный костюм, наушник в ухе, пистолет под мышкой. Он сидел на краю стола в комнате отдыха для агентов и ждал. Дверь открылась. Вошла Алекса. На ней было чёрное пальто-пиджак с поясом — строгое, элегантное, перехваченное на талии. На ногах — ботфорты на низком каблуке. Волосы прямые, распущенные, падают на плечи. Она выглядела не как агент DSO. А как та, кем она могла бы стать, если бы не выбрала войну. Она взяла бутылку воды со стола, оглядела комнату, увидела его. На секунду замерла. Потом подошла и села рядом — на тот же край стола. Ближе, чем позволяли их холодные отношения. Настолько близко, что он слышал её дыхание. — Сбежала от своих, — сказала она, откручивая крышку. — Однокурсники хвастаются семьями, виллами, третьими детьми. А у меня — досье на пол-шкафа и уколы от столбняка. Я слушаю их и чувствую себя чужой на этом празднике жизни. — Ты хорошо выглядишь, — сказала она, глядя прямо перед собой. — В этом костюме. Тебе идёт. Она говорила так, будто ничего не произошло. Будто не было октября, ключей на столе, её слов «я люблю тебя, но не могу». — Спасибо, — ответил он. Голос сел. Она посмотрела на него. Улыбнулась — той улыбкой, которую он помнил. Беззащитной. Редкой. Только для него. — Ладно, пойду. А то ещё подумают, что я сбежала с агентом охраны. — А ты бы сбежала? — спросил он. Алекса встала напротив. Посмотрела в глаза. — Береги себя, Кеннеди. — Ты первая. Она вышла, не оглядываясь. Он сидел, сжимая руку в кулак, и чувствовал, как внутри всё переворачивается: боль, надежда, сожаление — один тяжёлый, неподъёмный ком. Больше она к нему не подходила. Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Алексы. Её номер. Её имя. Но он знал — это не она. За полгода молчания — ни строчки. Тишина. Гробовая. И вот — первое сообщение. Видео. Экран моргнул серым. Алекса — бледная, с разбитой губой, кровь на подбородке. На шее — синяки, следы от уколов, кожа жёлтая, как старая бумага. Она сидит на каменном полу, прислонившись к стене, глаза полузакрыты. Дышит. Едва-едва. Голос за кадром — механический, искажённый фильтром: «Ждём тебя в замке, Кеннеди. Не опаздывай. Иначе она умрёт раньше». Видео оборвалось. Леон швырнул телефон в стену. Пластик треснул, экран покрылся паутиной трещин. Он ударил кулаком по столу — монитор подпрыгнул и погас навсегда. В ушах гудело. Не от усталости. От бешенства. Чистого, животного бешенства, которое поднималось изнутри, застилая глаза красной пеленой. Дверь открылась без стука. Карпаты, замок Шварценберг, та же ночь. Алекса не спала. Она лежала на каменном полу у стены. Сырой известняк, трещины, ржавое кольцо для цепей. Пахло плесенью, кровью и чем-то сладковатым — химией, которую вкололи в первый день. Три дня. Или четыре. Она потеряла счёт. Драган приходил дважды — бил, задавал вопросы, уходил. Она не сказала ни слова. Даже когда сломал палец. Даже когда вкатил первую дозу. Она закрыла глаза. В ушах стояла тишина — такая плотная, что давила на барабанные перепонки. «Он едет за тобой» — голос родился внутри черепа. Маслянистый, сладкий, с лёгкой вибрацией, от которой сводило зубы. Алекса вздрогнула, открыла глаза. Никого. «Красивый, правда? Жаль, что он умрёт». — Ты не настоящий, — прошептала она пересохшими губами. Голос засмеялся — тихо, почти ласково. «Я реальнее, чем ты думаешь. Я теперь часть тебя. И скоро ты полюбишь меня». Она зажмурилась, вцепившись ногтями в ладони. Боль от сломанного пальца — единственное, что держало её в реальности. «Куда же я уйду? Я у тебя в крови. В позвоночнике. Теодор меня вырастил. Для тебя». Голос стих. Алекса открыла глаза, тяжело дыша. Лоб покрылся холодной испариной. Она знала: это только начало. Паразит, который ей вкололи, ещё спал. Но он просыпался. «Ты никогда не была собой, — шепнул голос уже на грани слышимости. — Ты была его тенью. А теперь станешь королевой». Алекса прижалась затылком к камню и закрыла глаза. Слёзы кончились на второй день. Лэнгли, Вирджиния. Штаб-квартира DSO. Кроуфорд вошла — сухая, подтянутая, в идеальном костюме, который стоил больше, чем месячная зарплата Леона. Посмотрела на дыру в стене, на осколки на полу, на него самого — и её губы сжались в тонкую нитку. — Кеннеди, я отстраняю вас от операции по поиску агента Рейд. Леон медленно поднялся. Стул с грохотом упал на пол. Он не отрывал от неё взгляда — тяжёлого, почти нечеловеческого. — Я пережил Ракун-Сити. Испанию. Восточную Европу. Видел, как люди превращались в монстров. — Он шагнул к ней. — Идите на хрен. Вместе с приказом. Бюрократией. Сочувствием, которое вы только что изобразили. — Не смейте! — Кроуфорд ткнула пальцем ему в грудь. — Вы вылетите из DSO в чём мать родила! — Да пошли вы! Он развернулся к выходу. — Кеннеди. Она сказала это тише. Почти устало. — Я знаю, что вы к ней чувствуете. Поэтому и отстраняю. Если она умрёт у вас на глазах — вы не простите себе этого никогда. Я видела. Моего напарника убили. Я до сих пор вижу его лицо, когда закрываю глаза. Леон медленно повернулся. — Вы не я. И она — не ваш напарник. Ваш умер. А я ещё нет. Он вышел, не закрыв дверь. Та осталась висеть на одной петле. Кабинет Уилсона — в конце коридора. Леон не постучал. Размахнулся и с пинка выбил дверь. Уилсон поднял голову. В глазах — усталость, тревога. И ещё что-то. Боль. Вина. — Смотри. — Леон бросил на стол разбитый телефон. — И не вздумай врать. Уилсон взял аппарат, повертел, нашёл кнопку воспроизведения на потёкшем экране. Смотрел. Желваки заходили на скулах — вот единственное, что выдало его. — Мы нашли её, — сказал он, не спрашивая, откуда видео. — Замок Шварценберг, Карпаты. Крепость графа Теодора Вельфа. Бывший биохимик. Финансировал проекты «Амбреллы». Лаборатории, охрана, личная армия. Он охотится за паразитом. — Каким паразитом? — Леон навис над столом. — Тем, который разрабатывал доктор Хартман. Отец девочки, которую везла Алекса. Софи Хартман. Уилсон достал из папки фотографию: девочка с длинной косой, серьёзные глаза. Леон взял снимок. И память ударила под дых. Две недели до расставания. Алекса с мокрыми волосами на кухне, держит эту же фотографию. «Её зовут Софи. Умная, как отец. И такая же напуганная. Я обещала ей, что ничего не случится». Леон тогда спросил: «Почему ты так переживаешь?» Алекса подняла глаза — и он увидел в них то, что видел редко. Страх. «Потому что я была такой же в её возрасте. И никто мне ничего не обещал». Он не нашёл слов. Просто обнял её. Крепко. Как будто хотел защитить от всего мира. А потом она ушла. Леон сжал фотографию, положил обратно. Внутри что-то заскреблось — не ярость. Чувство вины, смешанное с бессильной злобой. — Вся информация о паразите — структура, слабости, способ уничтожения — зашифрована и загружена на браслет, который Хартман отдал дочери. Гарантия: DSO заботится о ребёнке, данные не попадают в чужие руки. Вельф — один из тех, кто охотился за ними. — Уилсон помолчал. — Алекса — дочь Александра Болдуина. Бывшего сенатора. Вельф мог выбрать её не только из-за тебя. Дочь Болдуина — рычаг давления на военно-промышленный комплекс. Уилсон открыл сейф, достал папку. — Спутниковые снимки замка за полгода, схемы подходов, тепловизионные карты. Два месяца назад отправили разведгруппу. Четыре человека. Никто не вернулся. Связь оборвалась через сорок минут после входа в лес. — Он подвинул папку к Леону. — Внутри — копии всех материалов, которые Алекса собрала по делу Хартмана. Маршруты, легенды, подбор персонала — всё под её контролем. План был: Софи передаёт браслет на территории DSO. Засада на мосту сорвала план. Уилсон достал конверт. — Двадцать тысяч, документы, билеты. Через час с частного аэродрома вылетает спецборт. В Румынии машина. Кроуфорд ничего не знает. Если поймают — я ничего не видел. Ты действуешь без прикрытия, без подкрепления, без связи с DSO. Отказаться можно сейчас. Леон взял папку и конверт. — Я не отказываюсь. Уилсон протянул руку. — Верни её. И себя заодно. У двери Леон обернулся: — Кто такой Драган? Уилсон помрачнел. Помолчал пару секунд. — Наёмник без гражданства. Работал в Сомали восемь лет назад, когда вы зачищали лаборатории. Ты застрелил его напарника — Мусу. Драган поклялся, что вернётся. Теперь работает на Вельфа. И ждёт именно тебя. Леон нахмурился, перебрал в памяти лица, операции, выстрелы. Пустота. — Не помню никакого Мусу. — Он это знает. Поэтому бесится ещё больше. Для тебя его друг был просто ещё одним трупом в длинном списке. Для Драгана — всем. Леон усмехнулся. Той усмешкой, которая появлялась на его лице, когда он собирался делать что-то смертельно опасное и знал это. Вышел в коридор. Дверь так и осталась висеть на петле. В коридоре он сбавил шаг. Папка под мышкой, конверт во внутреннем кармане куртки. Агенты делали вид, что ничего не замечают. Охранники отводили взгляды. В DSO умели не видеть того, что не положено. Лифт спустил его на подземную парковку. Леон прошёл мимо своего седана к выходу на улицу, где уже ждал чёрный Chevrolet Suburban с затемнёнными стёклами. V8 урчал на холостых, как сытый зверь. За рулём — молчаливый водитель в штатском. Машина выехала из гаража и нырнула в утренний поток Лэнгли. Город просыпался. Люди спешили на работу — пили кофе, целовали жён, не зная, что в Карпатах его женщина борется за жизнь. Его женщина. Смешно. Она не его уже полгода. Но счётчик потерь — Ракун-Сити, миллион. Ада, бесконечность. Алекса. Если она умрёт, счётчик сломается. Телефон завибрировал. Уилсон. — В замке есть лаборатория. Подземная. Вельф ставит опыты на людях. Паразит Хартмана нужен ему для армии суперсолдат. Алекса — сильная, здоровая, с хорошей генетикой. Она может стать идеальным носителем. Там есть один человек — Эмиль Ренар. Бывший учёный, работает на Вельфа, но ненавидит его. Если найдёшь — поможет. Всё. Звонок оборвался. Через полчаса — частный аэродром, голые поля, обдуваемые всеми ветрами. Серебристый Gulfstream с затемнёнными иллюминаторами стоял у трапа, готовый к вылету. Пилот в кожаной куртке — невысокий, коренастый. — Мистер Кеннеди? Вас ждут в Румынии. Машина будет в аэропорту Сибиу. Дальше — по навигатору. Леон поднялся по трапу. Внутри пахло кожей и дорогим освежителем — сладковато-приторно. Он бросил рюкзак в кресло, сел у окна. Двигатели загудели. Самолёт покатил к взлётной полосе. За иллюминатором — белая пустота. Первый снег. Леон коснулся холодного стекла кончиками пальцев. В тот вечер на крыше она натянула его свитер поверх куртки. Прятала нос в воротник и смеялась: «Ты как печка, Кеннеди. Не отключайся». А ещё раньше. Сентябрь, парк у штаба, вечер. Деревянные качели, краска облупилась. Алекса распустила волосы — длинные, тёмные, они падали на плечи, и он не мог отвести взгляд. «Ты сейчас похожа на девчонку из соседнего двора, а не на оперативницу DSO». Она усмехнулась: «А ты похож на парня, который пялится на чужие качели, вместо того чтобы сесть рядом». Он сел. Качели жалобно скрипнули. Они молчали, глядя на пустой фонтан. Потом её нога соскользнула с перекладины, она дёрнулась, и он поймал её за талию. На секунду их лица оказались в нескольких сантиметрах. Пахло кофе и осенью. «Отпусти». — «Скажи, что больше не будешь падать». — «Я не падаю. Я неудачно переставила ногу». — «Это называется "падение", Рейд». — «А это называется "ты слишком быстро дёрнулся"». Он хмыкнул и отпустил. Она поправила волосы, пряча смущение. Самолёт оторвался от земли. Леон открыл глаза. Внизу уплывали огни Лэнгли, растворяясь в серой пелене. Он достал из кармана разбитый телефон — экран потёк, но видео всё ещё можно было запустить. Алекса. Бледная, разбитая, но живая. Он всмотрелся в её лицо — в уголках глаз, в том, как она сжимает кулаки даже в беспамятстве. Она борется. Он сжал подлокотник так, что пластик захрустел. Я не спасу её, — подумал он. — Я просто умру рядом. Этого достаточно. Но вслух сказал — пустому салону, снегу за окном, миру, который был против него: — Держись. Я иду. За бортом выл двигатель. Где-то в Карпатах её мучил чужой голос в голове. Он летел в ловушку, зная, что обратного пути нет. И зная, что поступил бы так же, даже если бы знал наверняка: не вернётся.