Ад, в котором ты моя

Коллекторы ушли, но оставили после себя не только пустую кассу и разбитую витрину. Они оставили после себя что-то другое — тяжёлую, липкую тишину, которая повисла в лавке и никак не хотела рассеиваться. Верджиния злилась. Она злилась на коллекторов, на нового Оверлорда, на эту проклятую жизнь, где даже после смерти нужно платить налоги. Но больше всего она злилась на себя. На свою беспомощность. На то, что стояла и смотрела, как эти твари трогают Луну, как душат Льюиса, как Агата падает на пол, и ничего не могла сделать. Ничего. Агата учила её уклоняться, бить, падать и вставать. Но против магии это всё было бесполезно. Она искала выход. Днём и ночью. Ворочалась в кровати, глядя в потолок. Перебирала в голове варианты: украсть, занять, продать что-то из лавки, снова пойти на дело с Льюисом. Но денег всё равно не хватит. А в следующем месяце их станет нужно ещё больше. И ещё. И ещё. Пока не останется ничего, кроме них самих. А потом... она не хотела думать, что будет потом. Злость на свою беспомощность жгла её изнутри, и она выплёскивала её в работу — открывала ящик за ящиком, перебирала, сортировала, выбрасывала то, что уже никто никогда не купит. Очередная коробка была странной. Внутри, аккуратно переложенные соломой, лежали вещи, которые не вязались ни с чем, что она видела в лавке раньше. Свечи из чёрного воска, толстые, с какими-то знаками, выдавленными по бокам. Пучки сухих трав, связанных тонкой бечёвкой. Несколько камней с дырочками — похоже, их носили на шее. И старый, потрёпанный нож с рукоятью, на которой были вырезаны символы, похожие на те, что она видела на свечах. Верджиния замерла, глядя на это. В голове щёлкнуло что-то нехорошее, тревожное. Она осторожно перебрала вещи, стараясь не касаться их лишний раз. Под всем этим, на самом дне коробки, лежала книга. Верджиния взяла её в руки. Кожаный переплёт был старым, потёртым, с выцветшими буквами, которые она не сразу смогла разобрать. Книга пахла пылью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, тяжёлым, от чего у неё засвербило в носу. Она открыла первую страницу, провела пальцем по жёлтой, ломкой бумаге. Латынь. Старая, церковная, почти забытая. Та, которую она учила в монастыре, листая молитвенники и псалмы, чтобы скоротать бесконечные вечера в своей келье. Та, которую она, казалось, забыла навсегда. Но пальцы помнили. Глаза скользили по страницам, складывая буквы в слова, слова в предложения. «Invocatio umbrarum... Exaudi vocem meam... Da mihi potentiam...» — Она начала читать. Слова складывались в строки, строки — в молитвы. Нет, не молитвы. Заклинания. Призывы. — Верджиния? — голос Эммы заставил её вздрогнуть. Верджиния подняла голову. Эмма стояла в проходе, держа в руках стопку чистых тряпок, и смотрела на неё с беспокойством. — Ты чего? — спросила она. — Я звала тебя. Ты не слышала. — Задумалась, — сказала Верджиния, кивнула на коробку. — Откуда это? Куда это всё? Эмма подошла, заглянула в коробку, и её лицо просветлело. — А, это. Льюис перепутал коробки. Там, внизу, должны были лежать старые книги по ботанике. А это... — она кивнула на свечи и нож, — это он принёс с прошлой вылазки. Сказал, что потом разберётся. — Куда это должно было идти? — спросила Верджиния. — Никуда, — Эмма пожала плечами. — Льюис сказал, что это старьё. Что такие вещи никто не покупает, а если и купит, то себе дороже. Сказал, можешь выкинуть. — Выкинуть? — переспросила Верджиния, не отрывая взгляда от книги. — Ну да, — Эмма взяла стопку тряпок, положила на полку. Она чуть замялась прежде чем добавить. — Слушай, если хочешь, приходи к нам. Мы с Луной лавку украшать будем. Завтра же Грешнество. — Она мило улыбнулась, и в её глазах мелькнул тот самый детский восторг. — Агата печёт, Льюис гирлянды ищет... а мы стены украсим. Будет весело. Верджиния подняла глаза. Эмма стояла, перебирая тряпки, и смотрела куда-то в сторону. — Я помогу, — сказала Верджиния. — Скоро приду. — Да, хорошо, — Эмма кивнула и быстро вышла, будто боялась, что Верджиния передумает. Верджиния осталась одна. Она снова открыла книгу, нашла ту страницу. Провела пальцем по строкам. «Не жди даров. Ступай в полночный круг, Где тишина — лишь затаившийся звук. Возьми клинок, чей холод глубже льда, Чтоб плоть твоя открылась для стыда. Черти на коже знаки до кости, Пока не дрогнут веки от слезы. В каждом разрезе — вызов и обет, В каждом штрихе — погибший прежде свет. Боль примет всё. Она — твоя печать. Чтоб силу в бездне мрачной отыскать, Ты должен кровью выстелить порог, Сломав внутри последний свой зарок. Ты будешь видеть призрачный оскал, Но не поймешь — твой это голос воет. Вся сила та, что ты в себе искал, Тебя саму безжалостно укроет. Крепка твоя обугленная плоть. Сильна рука, что высекла узор. Но душу, что хотела превозмочь, Поглотит собственный твой приговор.» Верджиния читала снова и снова, пока смысл не начал проступать сквозь латынь, как рисунок на старой, выцветшей ткани. Ритуал требовал боли. Не чужой — своей. Нужно было взять нож, холодный, как сам лёд, и резать себя. Писать на коже знаки до самых костей. Каждая рана — призыв. Каждый шрам — обещание. И в конце — кровь, которой нужно окропить порог, чтобы открыть путь туда, где тишина — это просто спрятанный звук. Верджиния перечитала последние строки ещё раз. «Te ipsam sine misericordia obruet» — тебя саму безжалостно укроет. «Sententia tua propria consumat» — твой собственный приговор поглотит. Верджиния перечитала ещё раз, пытаясь найти лазейку, другое толкование, любой намёк на то, что можно получить силу без этого. Но слова были прямыми, как лезвие. Ритуал требовал страдания. Требовал отдать часть себя. Требовал сломать что-то внутри. Она сжала книгу, чувствуя, как пальцы немеют. Наверху что-то хлопнуло. — КАКОГО ХРЕНА ВЫ ТВОРИТЕ?! Верджиния вздрогнула, захлопнула книгу, сунула её обратно в коробку. Сердце колотилось, руки дрожали, но она заставила себя встать, поправить платье, сделать вид, что ничего не случилось. — Иду! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

***

Наступил день Грешнества. Лавка изменилась до неузнаваемости. Старые гирлянды, которые Льюс достал из подсобки, теперь висели повсюду — красные, оранжевые, багровые, они мерцали тусклым, но тёплым светом. На стеллажах, среди книг и шкатулок, Луна развесила бумажные фонарики, которые сама смастерила из какой-то старой бумаги. На окнах висели ленты — алые, с золотыми нитями, они колыхались от сквозняка, и казалось, что в лавку залетели языки пламени. В центре комнаты, на полу, лежали подушки — все, какие нашлись в доме. Перед ними — низкий столик, заваленный печеньем, пирогом, и какой-то потрёпанной коробкой. — Ну наконец-то! — Луна сидела на подушках в огромном красном свитере, который, кажется, был ей велик размера на три. Рукава были закатаны, воротник подпирал подбородок, но она сияла. — А мы тебя заждались! Садись скорее! Верджиния посмотрела на остальных. На Агате был тёмно-зелёный, с высокой горловиной, на Эмме — серый, с длинными рукавами, Льюис красовался в синем, с вытянутыми манжетами, которые он постоянно поправлял. Верджиния надела тот, что лежал на её кровати — мягкий, тёмно-бордовый, с высоким воротом. Внутри коробки оказалась настольная игра — старая, с выцветшими картами и деревянными фигурками, которые Луна разложила с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба мира. — Это «Адский лабиринт», — объяснила она, показывая на поле. — Нужно пройти все круги, собрать души и не попасть в ловушки. Кто первый дойдёт до центра — тот выиграл. — Звучит как описание нашей жизни, — заметил Льюис, беря в руки фигурку в виде маленького чертёнка. — Только здесь можно выиграть, — тихо сказала Эмма, и все засмеялись. Они устроились на полу — кто на подушках, кто прямо на ковре. Агата поставила рядом поднос с печеньем и огромным пирогом, от которого пахло так, что у Верджинии заурчало в животе. Льюис разлил по кружкам горячий шоколад, который оказался на удивление вкусным — с корицей, каплей перца и чем-то ещё, что делало его почти живым. Игра началась. Луна кидала кости первой, и её фигурка послушно двинулась по кругам ада. Эмма подсказывала ей, куда лучше идти, хотя сама путалась в правилах. Агата следила, чтобы никто не жульничал, но иногда сама пододвигала фигурку Льюиса на шаг назад, когда он слишком радовался. Льюис возмущался, но улыбка не сходила с его лица. Верджиния сидела, обхватив кружку руками, и смотрела на них. На Луну, которая так старалась победить, что высовывала язык от усердия. На Эмму, которая смеялась, когда её фигурка попадала в ловушку. На Агату, которая ворчала, но пересаживалась подальше от пирога, чтобы всем было удобно. На Льюиса, который рассказывал нелепые истории о каждом круге ада, и от его рассказов даже самые страшные места казались смешными. — Ты играешь? — спросила Луна, протягивая ей кости. Верджиния взяла их, почувствовав гладкую, тёплую поверхность. Кинула. Фигурка двинулась вперёд. — О, это хорошо! — сказал Льюис. — Ты почти у цели. — Почти, — повторила Верджиния, и почему-то эти слова показались ей важными. — Моя очередь! — Луна выхватила кости из рук Верджинии, потрясла их с такой силой, что, казалось, вот-вот вылетят в потолок. — Смотрите, смотрите! Шесть! Шесть! — Шесть — это хорошо, — кивнула Агата. — Но только если ты не попадёшь в яму. — В какую яму? — Луна перевела взгляд с фигурки на поле. — А, в эту? А что там? — Там ты теряешь ход, — сказала Эмма, заглядывая ей через плечо. — И возвращаешься на три круга назад. — Три?! — Луна округлила глаза. — Это нечестно! Кто придумал эту яму? — Наверное, тот, кто хотел, чтобы игра была интереснее, — улыбнулся Льюис. — Я не хочу интереснее! Я хочу выиграть! — Луна уже тянула фигурку назад, но Эмма остановила её за руку. — Может, ты не в ту яму смотришь. Вот эта — потеря хода. А эта — телепорт в центр. — А где эта? — Луна склонилась над полем, вглядываясь в нарисованные круги и стрелки. — Прямо перед тобой, — Агата ткнула пальцем в клетку. — Видишь? Если кинешь шесть — попадёшь сюда. А если пять — в яму. — Значит, мне нужно шесть? — уточнила Луна. — Тебе нужно шесть, — подтвердила Агата. — А у меня шесть, — Луна показала кости, на которых действительно выпало шесть. — Значит, я выиграла? — Нет, ты просто попала в телепорт, — объяснил Льюис. — Теперь тебе нужно выбросить ещё шесть, чтобы оказаться в центре. — Сколько шесть? — Луна посмотрела на него с подозрением. — Всего один раз. — А если нет? — Тогда будешь ждать следующего хода. Луна вздохнула с таким видом, будто ей только что сообщили, что праздник отменяется. Но кости взяла, подбросила. Выпало три. — Не повезло, — сказала Эмма. — Не повезло, — эхом повторила Луна и отодвинула фигурку. — Моя очередь, — Агата взяла кости, кинула. Выпало четыре. Её фигурка двинулась вперёд, остановилась на клетке с черепом. — Что там? — спросила Верджиния. — Ловушка, — ответила Агата, разглядывая картинку. — «Ты встретил своего самого страшного врага. Отступи на два шага или потеряй душу». — А что значит «потеряй душу»? — спросила Луна. — Значит, ты проиграла, — Льюис поднял бровь. — Но можешь отступить. — Я не отступаю, — сказала Агата и передвинула фигурку назад, на две клетки. — Гордая, — усмехнулся Льюис. — Принципиальная, — поправила Агата. — Твоя очередь. Льюис взял кости, подбросил. Выпало два. Его фигурка двинулась вперёд, остановилась прямо перед фигуркой Луны. — О, — сказал он. — Кажется, я тебя догнал. — И что теперь? — спросила Луна. — Теперь я могу украсть твою душу, — Льюис сделал страшное лицо. — Или ты можешь откупиться. — Чем? — Печеньем. Луна посмотрела на него, потом на печенье, потом снова на него. — Я дам тебе одно, — сказала она. — Два. — Одно, — твёрдо повторила Луна. — Идёт, — Льюис протянул руку, и Луна, вздохнув, положила ему на ладонь печенье. — Жулик, — сказала Агата. — Дипломат, — поправил Льюис, откусывая половину. Верджиния смотрела на них, на Эмму, которая прятала улыбку в кружке, на Агату, которая делала вид, что ей всё равно, но на самом деле следила, чтобы Луна не обижалась, на Льюиса, который жевал печенье с таким видом, будто выиграл не ход, а всю игру. И ей казалось, что этот день, этот момент, этот странный, шумный, безумный праздник — это и есть то, ради чего стоит жить. — Теперь я, — сказала Верджиния, протягивая руку за костями. — Смотрите, как надо играть. — О, сейчас будут лекции, — простонал Льюис, но подвинулся, чтобы ей было удобнее. Верджиния взяла кости, взвесила на ладони. Кинула. Кости покатились по ковру, стукнулись о кружку, замерли. — Шесть, — сказала Эмма. — Шесть, — повторила Верджиния. Её фигурка двинулась вперёд, миновала ловушки, обогнула ямы, остановилась прямо перед центром. — Ещё один ход, — сказала Агата. — И ты выиграла. Верджиния взяла кости, подбросила. Выпало четыре. Её фигурка шагнула в центр. — Я выиграла, — сказала она. — Выиграла, — подтвердил Льюис, и в его голосе не было насмешки. Только тепло. — Значит, я теперь королева ада? — спросила Верджиния, собирая фигурки. Льюис усмехнулся, развалился на подушках и закинул руки за голову. — Ну, если исходить из того, что наша предыдущая королева взяла отпуск по семейным обстоятельствам и не сказала, когда вернётся... то место, считай, вакантно. А ты и так тут главная по страданиям, по красоте, по тому, кто кому вломят в нос, если не будут слушаться. Так что да. Добро пожаловать на трон. — А корона? — спросила Верджиния. — Корона будет, — Льюис огляделся, схватил с подноса остатки пирога и водрузил его ей на голову. — Держи. Съедобная, но одноразовая. Как и вся власть в аду. — Ты дебил, — сказала Верджиния, но пирог не сняла. — Зато креативный дебил, — поправил Льюис. — Это, между прочим, официальная должность при королеве. Я — главный шут. Придворный. Буду развлекать тебя в трудные минуты. — А что входит в твои обязанности? — спросила Верджиния, поправляя пирог, который начал сползать набок. — Ну, во-первых, говорить правду в глаза, — Льюис принял позу мыслителя. — Например: «Ваше величество, вы съели уже три куска пирога, и если вы съедите четвёртый, придётся венчать на царство кого-то другого, потому что вы лопнете». — Я съела два, — сказала Верджиния. — Два с половиной, — уточнила Луна. — Молчи, подданная, — шикнула на неё Верджиния. — Во-вторых, — продолжил Льюис, не обращая внимания на перепалку, — я обязан следить, чтобы королева не переутомлялась на государственной службе. Например, сейчас, после такого тяжёлого дня, я вынужден приказать ей расслабиться и допить шоколад, пока он горячий. — Это ты так изображаешь заботу? — прищурилась Верджиния. — Я изображаю государственную необходимость, — важно сказал Льюис. — Уставшая королева — плохая королева. А у нас, знаешь, конкуренция. Вон, Агата уже на твой пирог посматривает. Ещё минута — и будет дворцовый переворот. — Не на пирог, — поправила Агата. — На шоколад. — Вот! — подхватил Льюис. — Даже королевские напитки под угрозой! Спасай положение, ваше величество. Пей, пока не поздно. Верджиния взяла кружку, сделала глоток. Шоколад был тёплым, густым, с нотками корицы. — Ну как? — спросил Льюис. — Спасает, — ответила Верджиния. — Но ты всё равно идиот. — Идиот, но при дворе, — напомнил Льюис. — Это меняет дело. — Не меняет, — сказала Агата. — А вы не вмешивайтесь в политику, — отмахнулся Льюис. — Вы у нас министр обороны. Ваше дело — ворчать и печь пироги. — Я министр обороны? — удивилась Агата. — А кто, по-твоему, нас всех защищает от голодной смерти? — Льюис развёл руками. — Кто, если не ты? — Логика у тебя, конечно, — покачала головой Агата, но улыбнулась. — А я? — подала голос Луна. — А какая у меня должность? — Ты у нас главный стратег, — не задумываясь, ответил Льюис. — Отвечаешь за моральный дух войск. И за то, чтобы королева не зазналась. — А Эмма? — спросила Луна. — Эмма — министр тайных дел, — Льюис понизил голос. — Она всё знает, всех слышит, но молчит. Это, между прочим, самая опасная должность. Эмма покраснела, но улыбнулась. — А ты, — Льюис повернулся к Верджинии, — ты просто сиди и властвуй. Мы всё сделаем сами. — И что я должна делать, пока вы всё делаете? — спросила Верджиния. — Пить шоколад, — сказал Льюис. — И улыбаться. Это, знаешь, тоже работа. Тяжёлая. Верджиния закатила глаза. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Но корона всё равно дурацкая. — Зато вкусная, — заметил Льюис и отщипнул от пирога кусочек. — Первый налог с королевы. — Ты ограбил корону! — возмутилась Луна. — Я её дегустирую на предмет отравления, — важно сказал Льюис. — Это моя прямая обязанность. — И как, не отравлена? — спросила Верджиния. — Пока нет, — Льюис облизал пальцы. — Но я проверю ещё раз. На всякий случай. — Ты просто хочешь ещё пирога, — сказала Агата. — Это тоже, — не стал отрицать Льюис. — Но в рамках государственной необходимости. Для стабильности монархии. Верджиния покачала головой, но отодвинула пирог ближе к нему. — Ешь, — сказала она. — Это приказ. — Слушаюсь, ваше величество, — Льюис взял кусок и с поклоном отошёл.

***

Вечером они запускали салют. Не настоящий, конечно — Льюис притащил откуда-то старую коробку с бенгальскими огнями, которые Агата хранила с прошлого года. Они вышли на задний двор, зажгли их, и светящиеся искры заплясали в ночном небе, отражаясь в стёклах лавки. Луна бегала по двору, размахивая огнями, и смеялась так, что, казалось, её смех слышен во всём Пентаграмм-Сити. Эмма стояла рядом, боясь подойти ближе, но всё равно улыбалась. Агата ворчала, что они подожгут лавку, но сама же помогала Луне зажигать новые. Потом они смотрели фильмы. Старые, чёрно-белые, которые Льюис нашёл в одной из коробок — про монстров, про любовь, про то, как люди пытаются сбежать от себя. Луна уснула на середине третьего, свернувшись калачиком на коленях у Эммы. Агата отнесла её в свою комнату. Они перебрались за прилавок. Агата достала из тайника бутылку, которую берегла для особых случаев. Льюис разлил по старым, мутноватым стаканам. Верджиния взяла свой, посмотрела на янтарную жидкость, на отблески света, которые играли в гранях. — За Грешнество, — сказала Агата. — За то, чтобы следующий был лучше, — добавила Эмма. — За то, чтобы мы были вместе, — закончил Льюис. Они выпили. Агата закурила, выпустила дым колечками, которые медленно плыли к потолку. Льюис протянул пачку Верджинии. Она взяла, не глядя, прикурила от его зажигалки. — Я думал, ты бросила, — сказал он. — Да, — ответила Верджиния. — Но сегодня можно. — Сегодня всё можно, — кивнул Льюис. Они выдохнули дым почти одновременно, и струйки смешались в воздухе, потянулись к потолку. Льюис откинулся на спинку стула, смотрел на огоньки в витрине. — Льюис, — Верджиния затушила сигарету, повернулась к нему. — Что мы будем делать, когда эти ебанаты придут за деньгами? Льюис не ответил сразу. Подержал дым в лёгких, выпустил, посмотрел на тёмный потолок. — Заплатим, — сказал он. — Как всегда. — Чем? У нас нет денег. — Найдём. — Где? Льюис повернулся к ней. На его лице всё ещё была улыбка, но Верджиния видела — она держится на силе воли. — Я что-нибудь продам. Есть вещи, которые давно стоят, ждут своего покупателя. Продам — и заплатим. — А если не хватит? — Хватит. — Льюис. — Хватит, — повторил он. — Я обещаю. Верджиния смотрела на него. На его уставшее лицо, на синяки, которые ещё не сошли с шеи, на эту его дурацкую улыбку, которая не исчезала даже сейчас. — А если они не возьмут деньги? — спросила она. — Если они захотят не деньги? Если они придут за Луной? За Эммой? За Агатой? Эмма, которая до этого тихо сидела в углу, обхватив колени руками, вздрогнула. Её лицо стало белым, пальцы вцепились в край пледа. Она не сказала ни слова, только сжалась так, будто пыталась стать меньше, незаметнее, исчезнуть. — Не надо, — прошептала она. — Не говори так. Агата, которая до этого момента молча курила, прикрыв глаза, вдруг резко выпрямилась. — Не возьмут, — сказала она. — Потому что мы им не позволим. — Агата... — начал Льюис. — Я сказала, — перебила Агата, и в её голосе не было сомнений. — Мы найдём деньги. Или мы найдём другой способ. Но они не тронут никого из нас. Никогда. Эмма тихо вздохнула. — Я... — начала она и замолчала. Сглотнула. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за меня. Если они придут... может, лучше... может, я... — Не смей, — оборвала её Агата. — Даже не думай. Слышишь? Эмма подняла на неё глаза. В них стояли слёзы. — Но если они... — Ничего не будет, — сказал Льюис, подходя к ней. — Ничего не будет, поняла? Он обнял Эмму, прижал к себе, гладил по спине, что-то тихо говорил, пытаясь успокоить. Она дрожала, уткнувшись лицом ему в плечо, и Льюис держал её крепко, не отпуская. Верджиния смотрела на них, и в голове проносились картины. Тощий коллектор, который смотрит на Луну. Его пальцы на её щеке. Его голос: «За красивые экземпляры». Он говорил о них, как о вещах. О Луне. Об Эмме. Об Агате. Верджиния представила, что может случиться, если они не заплатят. Злость закипала внутри. Горячая, тяжёлая, давно знакомая. Та самая, которая когда-то заставила её взять нож. Верджиния сделала глубокий вдох. Встала, взяла со стола початую бутылку, повернулась к подсобке. — Верджиния? — окликнула Агата. — Я спать, — бросила Верджиния, даже не обернувшись. Она прошла мимо стеллажей, мимо коробок, которые так и не разобрали, мимо старого кресла, в котором любила сидеть Луна. В подсобке было темно, пахло пылью и старым деревом. Верджиния нащупала в коробке то, что искала. Книгу. Кинжал. Свечи. Всё это она спрятала здесь после того разговора с Эммой. И сейчас взяла, не думая, не сомневаясь, чувствуя только эту глухую, давящую ярость, которая требовала выхода. Замкнутое пространство туалета душило запахами хлорки и застоялой сырости, но сейчас этот смрад казался Верджинии самым честным на свете. Она заперла щеколду — тонкая преграда между её безумием и остальным миром. Бутылка глухо стукнула о кафель. Опустившись на колени, она чувствовала, как холод пола пробирает до костей, но руки, трясущиеся от адреналина и лихорадки, уже расставляли чёрные огарки свечей. Спичка чиркнула о коробок. Один за другим вспыхнули фитили, выбрасывая едкий, жирный дым. Тени на стенах заплясали, удлиняясь и ломаясь, превращая тесную каморку в подобие склепа. Она открыла книгу. Старые страницы шелестели, как сухая кожа. Слова заклятий застревали на языке, горькие и тяжёлые. Верджиния схватила бутылку и припала к горлышку. Дешёвое пойло обожгло пищевод, жидким пламенем ударило в голову, размывая контуры реальности. Ещё глоток — чтобы заглушить инстинкт самосохранения. Ещё один — чтобы превратить страх в тупую, покорную ярость. Кинжал в её руке казался ледяным осколком самой бездны. Она провела пальцем по лезвию, и сталь с готовностью слизнула первую каплю крови. — Ну… давай же, — выдохнула она, и её голос утонул в шипении свечей. Верджиния рванула рукав. Бледная кожа предплечья, исчерченная старыми, едва заметными шрамами — летописью былых поражений, — ждала новой главы. Она прижала острие к руке. Первый надрез был неглубоким, но ослепительным. Кожа разошлась с тихим, влажным звуком, обнажая ярко-белую полоску, которая через мгновение захлебнулась густым багрянцем. Боль не просто пришла — она взорвалась в мозгу белым шумом. Верджиния впилась зубами в губу, чувствуя вкус собственной плоти, но лезвие не остановилось. Она резала по живому, вырывая у собственного тела право на силу. Второй символ. Сталь вгрызалась глубже, перерезая мелкие сосуды. Кровь больше не капала — она текла жарким, липким потоком, окрашивая её пальцы в рубиновый цвет, стекая на раскрытую книгу, превращая древние строки в нечитаемое месиво. Ещё глоток из бутылки. Алкоголь смешался с шоком, выстраивая в голове зыбкий, шатающийся забор. — Больше… нужно больше, — прохрипела она, и её глаза, подёрнутые дымкой опьянения, расширились. Она начала вырезать четвёртый знак. Руки ходили ходуном, лезвие соскальзывало, превращая символы в рваные, изуродованные раны. Она чувствовала, как сталь скребёт по мышцам, как под лезвием натягиваются жилы. Боль стала осязаемой — тягучей, горячей массой, которая заполняла комнату. В глазах темнело, пот заливал лоб, смешиваясь со слезами, которых она даже не замечала. Пятый надрез она делала уже в полузабытьи. Глубоко. До самого предела. Кровь пульсировала в такт её бешеному сердцу, заливая колени, пачкая кафель, шипя на упавшем воске свечей. Воздух в туалете стал тяжёлым, металлическим. Отбросив кинжал, она схватила бутылку и вылила остатки пойла прямо на растерзанную руку. Звук, который она издала, не был человеческим. Это был утробный, задушенный хрип. Кожу обожгло так, будто её приложили к раскалённой плите, из глаз брызнули искры, но Верджиния лишь сильнее сжала кулаки, втирая боль внутрь себя. Шатаясь, она поднялась. Мир плыл, стены сходились и расходились. Она оперлась локтями о раковину, пачкая белоснежный фаянс кровавыми разводами. Из зеркала на неё смотрел призрак. Лицо, бледное как мел, обтянутое кожей, мокрые волосы, облепившие виски, и глаза — дикие, пустые, отражающие лишь пляшущее пламя свечей. Растерзанные руки висели плетью, с них на пол с тяжёлым, ритмичным звуком — кап-кап-кап — падали сгустки крови. Вырезанные знаки на предплечье горели потусторонним светом, они пульсировали, словно живые существа, вгрызаясь в её плоть. — Ну и рожа, — выдавила она, глядя в свои чужие глаза. Голос был сухим, как треск костей. Верджиния отвела взгляд от зеркала. Её пальцы, скользкие и тяжелые от крови, вцепились в края древней книги. Страницы жадно впитывали её тепло, багряные капли расплывались на пергаменте, точно живые цветы. Воздух в тесной каморке загустел, стал осязаемым, горьким, как пепел. Она начала читать. Сначала шепотом, но с каждым словом её голос обретал странную, вибрирующую силу, которая заставляла пламя свечей пригибаться к полу. Я отрекаюсь от себя, Не имени — от плоти бренной. Свершаю жертву, кровь точа, Душой вручаясь тьме бездонной. Не плач — не слышен глас мольбы, Ни стон — не знаю я пощады. Ступаю в царство темноты, Где свету более не рады. Я начертал на коже грань, Где каждый знак — завет с могилой. Терзаю плоть, ломаю длань, Чтоб стать не телом — страшной силой. Я отдаю свой страх теням, Свою тоску — глухой пустыне. Ни райских уз, ни теплых врат — Всё в пепел, в сажу, в дым кадильный. Туман, сожри былую суть, Сотри, как скверну, от рожденья. Я выбрал тьму. Мне будет путь Через причастье отреченья. Но знаю: плата не мала — Не свет, не сон, не дни в покое. Проснётся в мне голодный зверь, Что плоти ждёт и жаждет воя. И захочу я рвать и грызть, Хватать зубами, драть руками, Чтоб эту тягу утолить, Что стала вечной, словно пламя. И пусть. Я принимаю страсть: Кровавый пир, оскал, забвенье. Чтоб силу в мире удержать, Я стану плотью и мученьем. Последнее слово сорвалось с её губ не звуком, а физическим толчком. Мир вокруг Верджинии содрогнулся. Лампочка над раковиной лопнула, осыпав её дождем из мелкого стекла, но она даже не моргнула. Её глаза, еще мгновение назад человеческие и полные боли, вспыхнули первобытным, яростным пламенем. Это был не свет, это был жидкий огонь, выжигающий саму суть зрачка. На её предплечьях начался кошмар. Свежие разрезы, еще секунду назад истекавшие алой кровью, вдруг перестали кровоточить. Раны засияли густым, непроглядным черным светом — цветом самой пустоты. Чернота эта была тяжелой, она пульсировала, выплескиваясь из-под кожи дымными нитями, которые змеились по её телу, впиваясь в вены. Верджиния вскинула голову, и из её груди вырвался звук, в котором не осталось ничего человеческого. Это был утробный рык существа, которое вечно голодно. В одно мгновение всё её существо превратилось в чистую, концентрированную ярость. Это не была злость — это была стихия. Она чувствовала, как её кровь превращается в раскаленную лаву, как каждое сухожилие натягивается, словно струна, готовая разорвать пространство. В голове застучала одна-единственная мысль, тяжелая и сладкая: «Рвать. Грызть. Пить». Жажда крови, которую она никогда не чувствовала прежде, ударила в мозг ослепляющим импульсом. Она видела мир в двух цветах: ослепительно алом и бездонном черном. Всё вокруг стало хрупким, ничтожным, заслуживающим лишь уничтожения. Визуал реальности исказился — стены туалета словно плавились, превращаясь в текучую тьму, прошитую красными молниями её собственного безумия. Черные символы на руке горели так ярко, что казалось, они выжигают пространство вокруг себя. Она чувствовала себя богом. Она чувствовала себя смертью. И в тот самый миг, когда её крик достиг предела, когда реальность вокруг начала трещать, как перетянутая струна, а стены каморки, казалось, были готовы превратиться в пыль под давлением этой первобытной, нечеловеческой мощи… Мир просто выключили. Вспышка черного и красного схлопнулась внутрь её зрачков с быстротой гильотины. Оглушительный вакуум ударил по барабанным перепонкам сильнее, чем любой взрыв. Свечи не просто погасли — их словно стерли из реальности. Тьма, навалившаяся на Верджинию, была не просто отсутствием света, она была осязаемой, тяжелой и липкой, как деготь. Исчезли запахи озона и серы, уступив место трупному холоду и тошнотворному смраду застоявшейся хлорки. Ярость, которая только что делала её богом, вытекла из неё за доли секунды, оставив после себя лишь выпотрошенную, кровоточащую оболочку. Верджиния покачнулась. Её ноги, лишенные магической опоры, подкосились, и она тяжело рухнула на ледяной кафель, едва успев выставить вперед дрожащие руки. Боль, которую магия притупляла всё это время, вернулась с удесятеренной силой. Каждый из десяти символов на её предплечье теперь ощущался как раскаленное клеймо, вбитое по самую кость. Раны, которые светились черным пламенем, снова превратились в рваное, сырое мясо. Она чувствовала, как жизнь — обычная, человеческая, жалкая кровь — толчками уходит из неё, впитываясь в грязные швы между плитками пола. Верджиния лежала в абсолютном, пугающем безмолвии, прижавшись щекой к мокрому бетону. Её била крупная, конвойная дрожь. В груди зияла такая пустота, будто вместе с магией из неё вырвали все внутренности, оставив лишь ледяной сквозняк.

***

Пробуждение было вязким и тяжёлым, как подъём со дна смоляного озера. Сначала пришёл звук. Где-то очень далеко, за несколькими слоями ваты, которой был забит её разум, звенел детский голос. Он пробивался сквозь темноту маленькими, настойчивыми лучами, царапался, звал, не давал уйти обратно в спасительное небытие. —Вердж! Вердж, ты спишь? Потом — прикосновение. Маленькая тёплая ладошка легла на её плечо, легонько сжала, потрясла. И вместе с этим прикосновением в тело хлынула боль. Верджиния не закричала. Она не смогла бы, даже если бы захотела. Горло было сухим, будто его выскребли изнутри наждаком. Но она открыла глаза — и тут же зажмурилась от дневного света, который бил из окна, резал по зрачкам, напоминая о той, другой вспышке, что была ночью. — Ну наконец-то! — голос Луны ворвался в комнату вместе с солнечным светом, звонкий, полный детского возмущения и облегчения одновременно. — Ты проснулась! Ты вообще знаешь, который час? Мы тебя уже завтракать звали, а ты всё спишь и спишь, как… как… Девочка замерла посреди комнаты, уперев руки в бока, и её огромный красный свитер сделал её похожей на маленького, но очень сердитого кардинала. Она нахмурила брови, пытаясь подобрать подходящее сравнение, и наконец выдала: — Как бревно! Как самое сонное бревно в мире! Верджиния приподнялась на локте, щурясь от света, и уголок её губ дрогнул. — Ты вчера с Льюисом пила, да? — продолжила Луна, переходя на решительный шёпот, который должен был звучать грозно, но получался просто смешным. — Я видела! У вас там бутылка была, я знаю, я не маленькая. Агата говорит, что от этого голова болит, а ты теперь целый день будешь ходить как… как… Она снова задумалась. — Как муха в банке, — наконец нашла она подходящий образ. — Вот! Верджиния села, прислонившись спиной к холодной стене. Каждое движение давалось с трудом, но она старалась не показывать этого. — Луна, — голос Верджинии был хриплым, но в нём уже прорезалась та самая ленивая, чуть насмешливая нотка, которую та всегда узнавала. — Ну нельзя же так. Я вообще-то королева, между прочим. Вчера назначили. Имею право на законный королевский отходняк. Она чуть приподняла бровь, и уголок губ дрогнул в сторону улыбки. — Тем более, бревно — это почётно. Деревья, знаешь ли, долго живут. И их никто не трогает. Потому что они большие и тяжёлые. Так что я, считай, выбрала самую выигрышную стратегию. Луна на секунду замерла, переваривая услышанное, потом её лицо приняло выражение глубокого сомнения. — Стратегию? — переспросила она, подозрительно. — Ты это прямо сейчас придумала, да? — Я? — Верджиния прижала руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Не глупи. Я вся такая честная и серьёзная. Спроси у кого хочешь. — У Льюиса? — мгновенно парировала Луна. — Ладно, кроме Льюиса. — У Агаты? — Агата спит и видит, как бы меня заставить работать, её мнение необъективное. — У Эммы? — Эмма слишком добрая, она про всех только хорошее говорит. Луна сложила руки на груди, насколько это позволяли бесконечные рукава, и посмотрела на Верджинию с торжеством. — Значит, спросить не у кого! А ты врёшь! — Не вру, — Верджиния откинула голову на стену и прикрыла глаза, пряча улыбку. — Я художественно преувеличиваю. Это называется «поэтическая лицензия». — Агата говорит, что это называется «вешать лапшу на уши», — безжалостно отрезала Луна. Верджиния открыла один глаз, посмотрела на девочку, на её серьёзное, сосредоточенное лицо, на рукава, которые она то и дело поправляла, чтобы не наступить, и тихо рассмеялась — горлом, хрипловато, но по-настоящему. — Ладно, — сказала она. — Сдаюсь. Я придумала. Но стратегия всё равно рабочая. — Какая стратегия? Быть бревном? — А что? — Верджиния пожала плечом. — Брёвна не платят налоги, не спорят с коллекторами и не моют посуду. Сплошные преимущества. Луна ещё секунду смотрела на неё, нахмурив брови и явно взвешивая все «за» и «против» бревенчатой теории. Потом её лицо разом смягчилось, она махнула рукой — с такой королевской небрежностью, что рукав описал в воздухе замысловатую дугу. — Ладно, — сказала она. — Живи. Она уже развернулась к двери, но на пороге замерла, обернулась и добавила с таким видом, будто делала одолжение всей вселенной: — Я жду тебя в лавке. И сделаю тебе кофе. И, не дожидаясь ответа, вылетела в коридор, оставив после себя топот маленьких ног. Верджиния медленно выдохнула — долго, осторожно, будто выпускала из лёгких что-то тяжёлое, что копилось там с самого утра. Стратегия Льюиса — притворяться идиотом, когда не знаешь, что сказать, — работала безотказно. Она сама всегда считала, что это самый дешёвый из возможных приёмов. Но сейчас, когда зубы сжимались от боли, а голова гудела так, будто внутри поселился целый оркестр, дешёвый приём казался единственно верным. Верджиния осторожно, стараясь не делать резких движений, выпрямилась. Пальцы дрожали — то ли от слабости, то ли от того, что она знала, что сейчас увидит. Она медленно, потянула рукав вверх. Ткань платья отлипла от бинтов с тихим, влажным звуком. Верджиния замерла, глядя на свою руку. Повязки, которые она накладывала ночью — уже не помня как, уже на грани отключения, — пропитались кровью насквозь. Белый бинт стал бурым, местами почти чёрным, с жёсткими, ломкими корками по краям. Кое-где кровь проступила сквозь несколько слоёв, засохла неровными, рваными пятнами. В свете утра, залившего комнату, это выглядело ещё страшнее, чем в полумраке вчерашней ночи — обыденно, беспомощно, по-человечески жалко. Она закусила губу, взялась за край бинта и начала разматывать. Ткань присохла к ранам, и каждый сантиметр отдавался в руке тупой, тянущей болью. Бинт падал на пол тяжелыми, пропитанными кровавыми кольцами. Верджиния стиснула зубы, достала свежие бинты. Пальцы слушались плохо, но она работала быстро, привычно, стараясь не смотреть на то, что скрыто под старой повязкой. Мазь, новый бинт, тугие витки — всё это она делала уже не в первый раз в своей жизни. Закончив, она сунула окровавленные бинты под кровать, надеясь выбросить их позже, когда никого не будет рядом.

***

Тишина коридора давила, но Верджиния двигалась, словно ведомая неведомой силой, ступая медленно, как обречённая. Под туго обматывавшими предплечья бинтом знаки пульсировали не острой болью, а чем-то иным. Тяжёлым, ровным присутствием, как неумолимый хронометр, отсчитывающий секунды до неизбежного. Напоминание о поселившейся внутри неё сущности. Неизбежном симбионте. Сила, вырванная из книги прошлой ночью, не покинула её. Она затаилась. Затаилась, подобно хищнику, притаившемуся в бездонной пропасти, выжидая. Верджиния ощущала её вибрации каждый раз, когда в её сознании всплывал образ неумолимых коллекторов – спазматический узел сжимался в её нутре. Когда в памяти воскресали грубые пальцы, касавшиеся щеки Луны – сущность пульсировала в унисон с её трепещущим сердцем. Когда в воображении возникала картина их возвращения, их дерзкая угроза посягнуть на святое, на её семью – тьма внутри неё вздымалась, неукротимая, готовая разорвать оковы, прорваться наружу. Но была и другая, более коварная правда. Та, что не была прямо изложена в пергаменте, но стала кристально ясной в ту роковую ночь, когда первозданный чёрный туман схлопнулся. Каждый раз, когда Верджиния отворит ей дверь, эта сила не будет жаждать её крови. Она будет жаждать её сути. Её идентичности. Те самые крохи души, которые сплетали воедино её личность. Тёплые воспоминания, служившие маяками в самых бездонных сумерках её существования. Способность резонировать с чужой агонией, чувствовать её как свою. Тихий, негасимый свет, что вспыхивал в её груди, когда Луна разражалась заразительным, детским смехом. Сострадание. Сомнения. Даже страх. Всё, что делало её человеком, а не бездушным инструментом, и что так мешало этой голодной сущности достичь своего апогея. Однажды – возможно, после десятка подобных транзакций, а может, и после пяти – она проснётся, и, взглянув на Луну, не почувствует ничего, кроме леденящей пустоты. Увидит слёзы Эммы, и они просочатся сквозь неё, не оставив следа. Услышит смех Льюиса, и он рассыплется в вакууме, как несбывшаяся мелодия. Она будет продолжать их защищать – по инерции, по остаточному отголоску прошлого, потому что этого требует её извращённая, искажённая теперь «норма». Но внутри не останется ничего, кроме этой тягучей, всепоглощающей, вечно голодной тьмы, которая когда-то была её силой, а теперь стала её судьбой. Душа, некогда стремившаяся превозмочь, будет окончательно поглощена собственным, самоналоженным приговором. Верджиния поднималась по лестнице, и эти мысли жгли её изнутри. Это был не тот обжигающий, разрушительный огонь, что вырывался из её глаз прошлой ночью – не вспышка, не демонстративное величие. Это был холодный, медленный жар. Глухой, терпеливый, неотвратимый. Верджиния обрекла себя на медленное, необратимое стирание. Каждый раз, когда она призовёт эту силу, чтобы оградить тех, кого она любит, она будет безвозвратно стирать саму способность их любить. — Вердж! Голос Луны вырвал её из темноты. Верджиния подняла голову и поняла, что стоит внизу лестницы, у входа в лавку, и смотрит в никуда уже неизвестно сколько времени.Она моргнула, стряхивая остатки мыслей, и перешагнула порог. Лавка встретила её теплом и светом. Солнечные лучи пробивались сквозь витрину, выхватывая из полумрака танцующие пылинки, оседая золотыми прямоугольниками на полу. — Ты чего там застряла? — Луна уже стояла у прилавка, приплясывая на месте от нетерпения. — Мы тебя ждём, ждём, а ты... Она не договорила, сунула Верджинии в руки чашку с кофе и подтолкнула к табурету. — Пей. Быстро. У нас планы. Верджиния послушно сделала глоток, чувствуя, как тёплая сладость растекается по горлу, смывая остатки ночной горечи. — Какие планы? — спросила она. — Мы идём гулять! — Луна взметнула рукава, едва не смахнув со стола пустую тарелку. — На ярмарку! Там сегодня последний день, и Льюис сказал, что если мы не пойдём, то всё самое вкусное съедят без нас, а Агата сказала, что мы всё равно ничего не купим, потому что у нас нет денег, но Льюис сказал, что смотреть бесплатно, а Агата сказала... — Я сказала, что если Льюис не перестанет говорить за меня, он пойдёт на ярмарку один и с пустым кошельком, — раздался голос Агаты из глубины лавки. Она вышла из-за стеллажа. — Льюис, ты собрался? — окликнула Агата. — А я-то здесь при чём? — донёсся голос из подсобки, а следом появился и сам Льюис — взъерошенный, в синем свитере, который он, кажется, надел задом наперёд, судя по торчащему ярлыку на вороте. — Я вообще за мир во всём мире и за то, чтобы все ходили на ярмарки с полными карманами. Это моя принципиальная позиция. — Твой ярлык торчит, — сказала Агата, не повышая голоса. Льюис оглядел себя, хмыкнул, стянул свитер через голову, перевернул и надел заново — теперь уже правильно. Луна хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — Так что за ярмарка? — Верджиния отставила чашку, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. — Я пропустила что-то важное? — О, ты много чего пропустила, — Льюис развалился в кресле у витрины, закинув ногу на ногу, и прищурился с таким видом, будто собирался рассказать историю века. — Пока ты там, наверху, осваивала профессию профессионального бревна, мы тут... как бы это сказать... — Советовались, — подсказала Эмма из-за прилавка, поправляя стопку салфеток. — Дискутировали, — добавила Агата, не оборачиваясь. — Ругались, — честно призналась Луна, забираясь на табурет. — Мы пришли к консенсусу, — Льюис поднял палец вверх, придавая своим словам торжественность. — Демократическим, между прочим, путём. С небольшими элементами анархии со стороны младшего поколения. — Я не анархия, — насупилась Луна. — Я просто хотела карусель. — Это и есть анархия в чистом виде, — усмехнулся Льюис. — Но мы тебя услышали. Так вот, к чему я... Он подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя в лавке и так никого, кроме них, не было. — Сегодня последний день Грешнества. А Грешнество, как ты знаешь, бывает раз в году. И мы тут подумали... Агата подумала, я поддержал, Эмма согласилась, Луна уже собиралась, а ты спала... — И?— перебила Верджиния. Льюс фыркнул. — Не перебивай королевского глашатая. Он встал, отряхнул свитер и провозгласил: — Мы решили взять выходной. Всем составом. В честь праздника. И отправиться туда, где шумно, весело и пахнет жжёным сахаром. Туда, где даже в аду люди умудряются делать вид, что всё хорошо. На ярмарку. Грешнественскую. Последнюю в этом году. — И карусель, — вставила Луна. — И карусель, — кивнул Льюис. — И леденцы. И эти... как их... шары, которые светятся и лопаются, если сильно сжать. В общем, всё, что полагается приличному празднику в неприличном месте. — А деньги? — спросила Верджиния, и вопрос прозвучал резче, чем ей хотелось. Льюис на секунду замялся, но быстро взял себя в руки, махнув рукой с показной беспечностью. — А деньги — дело наживное. Тем более, на ярмарке главное не купить, а посмотреть. Поглазеть на уродцев, посмеяться над фокусниками, покрутиться на карусели, пока она опять не утонула. Это же Грешнество, Вердж. Один день в году, когда можно делать вид, что ты не должен ни гроша этому городу, а просто идёшь и радуешься, что проснулся. — Два дня, — поправила Агата. — Грешнество длится два дня. — Вот видишь, даже два, — Льюис развёл руками. — Целых два дня законного безделья и незаконного веселья. А мы хотим провести их в четырёх стенах? Нет, моя королева, так не пойдёт. — Ты назвал её королевой, — Луна ткнула в Льюиса пальцем. — А меня? — Ты принцесса, — не моргнув глазом, ответил Льюис. — Самая вредная во всём аду. — Я не вредная! — возмутилась Луна, но тут же спохватилась: — А кто тогда король? — А короля у нас нет, — Льюис поклонился с такой грацией, на какую был способен, — потому что королевы, как известно, правят лучше. Это история подтверждает. — Ты просто хочешь леденцов, — бесстрастно сказала Агата, но уголок её губ дрогнул. — И леденцов тоже, — не стал отрицать Льюис. — Но в основном — свободы, справедливости и одного выходного дня для уставшей семьи. Слово «семья» повисло в воздухе на мгновение, тёплое, непривычное, но такое естественное, будто всегда здесь было. Эмма опустила глаза, пряча улыбку, Агата отвернулась к окну, но никто не стал спорить. Даже Верджиния, которая обычно нашлась бы, что сказать, промолчала. — Идём, — сказала она просто. — Идём! — подхватила Луна, спрыгивая с табурета. — Слава королеве, — Льюис прижал руку к сердцу, изображая верноподданнический восторг, и тут же получил лёгкий подзатыльник от Агаты, проходившей мимо. — Соберись, — сказала Агата, но в голосе её не было строгости. — И штаны подтяни. Льюис замер, опустил взгляд, проверил — и правда, ремень сегодня явно решил жить своей жизнью. Он дёрнул пряжку, поправил поясницу. — А ты не смотри! — воскликнул он, делая шаг назад и прикрываясь руками, будто его застали в чём-то неприлично. — Я думал, у нас отношения на уровне «ты мне пирог, я тебе тишина», а тут такое! — Я не смотрела, — Агата даже не обернулась, но в её голосе отчётливо слышалась усмешка. — Просто у тебя всё висит так, что это видно даже без взгляда. Льюис открыл рот, собираясь выдать нечто убийственное, Агата уже разворачивалась, явно готовясь к ответному удару, и воздух между ними заискрил — не опасно, а тем самым, привычным, почти ритуальным электричеством, которое всегда предшествовало их бесконечным, ничего не значащим, но таким родным перепалкам. Верджиния закатила глаза. — Так, — она шагнула вперёд, встала между ними, разводя их в стороны — Агату за плечо, Льюиса за локоть. — Хватит. Они оба уставились на неё с одинаковым выражением возмущённого непонимания, и это было так забавно, что Верджиния едва не рассмеялась. — Вы сейчас начнёте, — она говорила медленно, с той интонацией, которую Луна называла «учительской», но в голосе её звенели смешинки. — Будете спорить двадцать минут, потом Льюис скажет что-нибудь про носки, Агата про то, что он ленивый, потом вы помиритесь, и мы останемся дома. А Луна будет на вас смотреть своими большими глазами, пока вы не почувствуете себя последними мерзавцами. — Я не... — начал было Льюис. — Будешь, — отрезала Верджиния. — Ты всегда так делаешь. — Агата первая начала, — обиженно сказал он, но уже без прежнего запала. — Я вообще молчала, — парировала Агата, но плечо под Верджининой рукой уже расслабилось. — Шевелитесь, — скомандовала Верджиния. — Оба. Ваши семейные разборки можете продолжать на ходу. Там, на свежем воздухе, они звучат гораздо живописнее. Льюис, который уже открыл рот для очередной реплики, захлопнул его, послушно двинулся к выходу и на полпути обернулся, успев выдавить: — Я всё равно образец аккуратности. — Образец того, как можно три раза надеть свитер задом наперёд и не заметить, — отозвалась Агата, но в голосе её не было яда — только то самое домашнее, привычное ворчание, которое здесь все давно научились переводить как «я тебя люблю, идиот». Льюис хотел было возразить, но Агата уже шагнула за порог, и солнечный свет упал на её лицо, заставив прищуриться. Луна вылетела следом, на ходу дёргая шнурки, которые Эмма так и не успела завязать как следует, и чуть не споткнулась о собственную ногу. Льюис подхватил её за шиворот, не дав рухнуть лицом вниз, и поставил на ноги с видом человека, который только что спас вселенную. — Осторожнее, принцесса, — сказал он. — Мы ещё даже до карусели не дошли. — Я просто разминалась, — Луна отряхнула колени с королевским достоинством. — Разминка перед падением называется «разбег», — заметила Агата, но поправила Луне шарф, заодно пригладив выбившиеся из косы волосы. Луна первой сбежала по ступеням и закружилась на тротуаре, разбрызгивая лужицы утреннего дождя. — Ярмарка! Ярмарка! — скандировала она, подпрыгивая. — Карусель! Леденцы! И ещё... и ещё... — И ещё глупые истории от нашего главного рассказчика, — протянула Агата, косясь на Льюиса. — Только не начинай. Но Льюис уже набрал в грудь воздуха, выпрямился и придал лицу выражение человека, который вот-вот откроет миру великую истину. — А вы знаете, — начал он, и Верджиния услышала, как Эмма тихонько вздохнула за её спиной, — что эта ярмарка стоит на том самом месте, где... — О, нет, — простонала Агата, ускоряя шаг. — ...где первый оверлорд Пентаграмм-сити...

***

Дни после Грешнества прошли быстро. Они жили, как живут перед бурей. Агата пекла хлеб по утрам, и запах свежей выпечки наполнял дом, но никто не ел с прежним аппетитом. Эмма перебирала книги, сортировала, раскладывала, делала вид, что ищет что-то ценное, что можно продать, но все знали — там ничего не осталось. Луна рисовала. Она садилась за стол в углу лавки и рисовала цветными карандашами, которые Агата достала откуда-то из старых запасов, и на её листочках появлялись домики с высокими крышами, солнце над ними и всегда — пять фигурок у входа. Маленькие, разноцветные, они стояли рядом, держались за руки, и Луна подписывала их имена, выводя буквы старательно, высунув язык от усердия. Льюис уходил на рассвете и возвращался затемно, усталый, с пустыми руками, но с той самой улыбкой, которая говорила: «Всё будет хорошо» Верджиния не знала подробностей, Льюс не говорил. Но видела, как он по ночам сидит на кухне, пересчитывая мелочь, которую удалось наскрести. Агата изменилась. Это было не сразу заметно — она всё так же ворчала, когда Льюис оставлял за собой гору немытой посуды, и ругала Луну за разбросанные по всей лавке карандаши. Но в её голосе пропала прежняя огранка — теперь он звучал глуше, будто она экономила каждую ноту, приберегая силы для чего-то более важного. Верджиния замечала, как Агата подолгу сидит за прилавком с блокнотом, что-то подсчитывая, складывая, вычитая. Как перебирает в уме стоимость старого сервиза, что пылился в подсобке, и книг, которые никто не брал с прошлого года. Как двигает цифры туда-сюда, пытаясь свести концы с концами, но каждый раз выходило одно и то же. Сколько ни продавай, сколько ни урезай, сколько ни откладывай с каждого медяка — не хватит. Налоги в Пентаграмм-сити были устроены с хирургической точностью: ровно столько, чтобы ты мог дышать, но никогда не мог выдохнуть. Ровно столько, чтобы ты всё время был должен. Чтобы чувство долга висело на шее гирей, тянуло вниз, не давая распрямиться. Они тянули. Выдёргивали дни из тисков календаря, как гвозди из старой доски, надеясь, что следующий окажется легче. Но время работало против них. Каждое утро Агата открывала лавку и видела в глазах прохожих то, что старалась не замечать: отсчёт почти закончен. И он закончился. Это случилось вечером, когда лавка уже закрылась, но они всё ещё были внутри — так бывало часто в последние дни, будто никто не хотел первым спускаться в низ, оставаться наедине с тишиной и мыслями, которые в темноте становились громче. Агата сидела за прилавком, перебирала старые квитанции, хотя давно знала, что там нет ничего полезного. Просто руки должны были чем-то заниматься, чтобы голова не уходила в ту самую арифметику, которая каждый раз заканчивалась одним и тем же словом. Льюис стоял у стеллажа с книгами, делал вид, что ищет что-то на верхней полке, хотя Верджиния видела — он просто смотрит в одну точку, перебирая корешки пальцами, не различая названий. Эмма сидела в углу на старом сундуке, обхватив колени руками, и смотрела на Луну. Девочка устроилась прямо на полу, расстелив перед собой лист бумаги, и рисовала. И в этой тишине, в этом тягучем, вымотанном ожидании, когда даже воздух, казалось, затаил дыхание, дверь лавки с грохотом ударилась о стену. Звук был таким внезапным, таким грубым, что Луна вздрогнула и выронила карандаш, оранжевый стержень покатился по полу, оставляя за собой короткую, яркую полосу. Эмма вжалась в сундук, побелевшими пальцами вцепившись в край. Агата замерла с квитанцией в руке, и лицо её мгновенно утратило всю ту домашнюю, усталую мягкость, став жёстким, настороженным, как у зверя, который заслышал шаги охотника. Льюис обернулся, и Верджиния увидела, как его рука, лежавшая на корешке книги, сжалась так, что побелели костяшки. Она сама не помнила, когда развернулась к двери. Тело среагировало раньше, чем сознание. В дверях стояли они. Тощий с безразличным лицом, который тогда смотрел на Луну. Широкоплечий, чьи руки сжимали горло Льюиса. И третий — новый, которого не было в прошлый раз, но чьё присутствие чувствовалось сильнее, тяжелее, будто он принёс с собой не просто требование, а приговор. Тощий шагнул в лавку, и его ботинки — дорогие, с остроносой выделкой — глухо стукнули по половицам. Он огляделся с видом человека, который зашёл не за деньгами, а за удовольствием. Губы его растянулись в тонкую, маслянистую улыбку, которая не касалась глаз — те оставались пустыми, как у рыбы на прилавке. — Ну, здравствуйте, голубки, — голос у него был вкрадчивый, сладкий, с той особой, тягучей интонацией, от которой хотелось вытереть руки. — Ждали? Соскучились? А мы вот решили зайти, проведать. По-соседски так сказать. Льюис вышел из-за стеллажа. Подошёл к кассе, открыл ящик, и пальцы его, вопреки всему, двигались легко, будто он доставал не последние деньги, а просто менял мелочь. — О, соседи — это святое, — сказал Льюис, оборачиваясь к коллекторам с той самой улыбкой, которую Верджиния видела тысячу раз: нагловатой, чуть ленивой, предназначенной для того, чтобы обезоружить собеседника до того, как он поймёт, что его разводят. — Мы как раз собирались вам звонить, но вы сами, можно сказать, проявили инициативу. Это я уважаю. В наше время инициатива — это... Он вытащил из кассы стопку денег, перетянутую резинкой, и подбросил её на ладони, как фокусник, который готовится показать трюк. — ...признак здорового предпринимательского духа. А мы, знаете ли, ценим деловых людей. Сами такие. Тощий прищурился, наблюдая за ним, но Льюис уже шагнул к прилавку, выкладывая деньги на столешницу с таким видом, будто презентовал товар на ярмарке. — Вот, прошу любить и жаловать. Полная сумма, как и договаривались. Можете даже не пересчитывать — я уже три раза пересчитал. Ну, ладно, пять. Но это я для себя, для успокоения душевного. Льюис отступил на шаг, скрестил руки на груди и смотрел на стопки с видом человека, который только что выиграл партию, но делает вид, что ему просто повезло. Тощий шагнул к прилавку. Не спеша. Не глядя на Льюиса. Пальцы его пробежались по рассыпанным купюрам, перебирая их, как чётки, и на лице его появилось выражение задумчивое, почти печальное. — М-да, — протянул он, и голос его стал тише, вкрадчивее. — А маловато будет. Льюис, который ещё секунду назад стоял с победным видом, замер. Улыбка сползла с его лица, но он быстро взял себя в руки. — Что значит «маловато»? — спросил он, и голос его звучал ровно, но Верджиния слышала, как в этой ровности натягивается струна. — Сумма та же, что вы и просили в прошлый раз. Вы сами назвали. — Назвали, — кивнул тощий, не поднимая глаз от денег. Пальцы его продолжали перебирать купюры, раскладывая их на прилавке веером, стопками, снова собирая. — Назвали. Но время, знаешь ли, не стоит на месте. Проценты капают. Инфляция. Новый оверлорд, новые порядки. — Он поднял глаза на Льюиса, и в них не было ни насмешки, ни злобы — только спокойная, сытая уверенность человека, который знает, что прав, потому что правда всегда на стороне тех, у кого больше власти. — Ты же не думал, что за месяц ничего не набежит? Это же бизнес. И он не терпит жалости. — Сколько? — Льюис спросил это так, будто его ударили под дых, но голос держал. — О, — тощий обернулся, улыбнулся во весь рот. — Не так много. Всего... ещё столько же. Он кивнул на пустой прилавок, где минуту назад лежали деньги. Все, что они собрали за месяц мучений, продаж, унижений и бессонных ночей. — Вы охренели? — вырвалось у Льюиса, и он тут же прикусил язык, но было поздно. Тощий замер. Повернулся медленно, и в глазах его, пустых до этого, зажглось что-то живое. Злое. Весёлое. — Осторожнее, мальчик, — голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Язык — твой враг. Особенно если у тебя нет денег, чтобы его выкупить. Широкоплечий сделал шаг вперёд, и воздух в лавке будто сжался. Эмма всхлипнула в углу, прижав ладонь ко рту. — У нас нет столько, — сказала Агата, и голос её прозвучал глухо, с той обречённой прямотой, которая хуже любых мольб. — Вы это знаете. Тощий улыбнулся. Он медленно перевёл взгляд с Льюиса на Агату, и в этом движении было что-то от змеи, которая наконец нашла нужную щель в обороне. — Я, знаете ли, всегда надеюсь на лучшее, — голос его стал тише, почти ласковым — И я верю, что в каждом бизнесе есть скрытые резервы. Если в кассе пусто, значит, нужно посмотреть на... живой товар. Льюис побелел. Он сделал шаг в сторону, перекрывая обзор на девочку, но рука его, лежащая на прилавке, заметно подрагивала. — Она не товар, — отчеканил Льюис. — В Аду всё — товар, — Тощий выудил из кармана тонкую сигарету и, не зажигая, прикусил фильтр. — Вопрос только в цене. За такую малютку на Верхних кругах дадут столько, что ты сможешь год не открывать свою лавку. Ещё и нам останется. Верджиния сделала шаг назад, к стеллажу. Рука её скользнула за спину, нащупала край — старый, ржавый, с зазубринами, которые никто никогда не зачищал. Она рванула ладонью по металлу — резко, быстро, одним движением, в котором не было ничего, кроме глухой, давящей решимости. — Ты не заберёшь её, — голос Верджинии разрезал тишину. Он был ровным, безжизненным и холодным, как лед на дне колодца. Тощий медленно повернул голову в её сторону. — О, — он приподнял бровь. — Наша тихая гостья заговорила. И что же ты сделаешь, милочка? Будешь кидаться в нас пыльными книгами? Или, может, предложишь себя вместо неё? Он оглядел её с ног до головы — грязное платье, спутанные волосы, бледное лицо. — Ты слишком тощая. Кожа да кости. Клиенты любят что-то подороже. Верджиния сделала шаг из тени. Её зрачки были узкими, а радужка казалась темнее, чем обычно. — Посмотри на меня, — тихо сказала она. Тощий усмехнулся, собираясь отпустить очередную шутку, но вдруг его лицо на мгновение дрогнуло. Что-то в её взгляде — какая-то абсолютная, ледяная уверенность — заставило его запнуться. — Ты пришёл за деньгами, — продолжала Верджиния, подходя ближе. Громила зарычал, собираясь преградить ей путь, но Тощий поднял руку, останавливая его. — Бери и уходи. Сейчас. — Иначе что? — Тощий сощурился, пытаясь вернуть себе самообладание. — Ты понимаешь, с кем говоришь? Мы представляем интересы тех, кто владеет этим кварталом. Один щелчок пальцев — и от этой лавки останутся только щепки. — Тогда щелкай, — Верджиния остановилась в двух шагах от него. — Давай. Но прежде чем эта дверь упадет, я обещаю тебе одно. Она понизила голос до шепота, который слышал только он. — Ты не выйдешь отсюда тем же человеком, которым зашёл. В лавке стало так тихо, что было слышно, как тикают старые часы на стене. Тощий замер на секунду, а затем его лицо исказилось. Он не испугался — он зашёлся в лающем, издевательском хохоте, от которого зазвенели стаканы на полках. — Слышали? — выдавил он сквозь смех, обращаясь к своим громилам. — Наша тощая подстилка возомнила себя королевой! Он резко перестал смеяться, и его лицо стало по-настоящему мерзким. Он шагнул к Верджинии, обдав её запахом дешевого табака и гнили. — Ты никто, мусор. Очередная дохлая душа, которая думает, что её дешёвые угрозы чего-то стоят. Это я не выйду? — он ткнул пальцем ей в грудь. — Да я вытру тобой пол, а потом продам тебя на куски мясникам из Канибал-тауна. Он обернулся к Широкоплечему и Громиле, махнув рукой в сторону угла, где сжались Эмма и Луна. — Пакуйте этот товар. Мелкую — в мешок, чтобы не орала. А эту немую шлюху привяжите к фургону, пусть прогуляется. Живее! — Нет! — Льюис взревел и, сорвавшись с места, бросился на Широкоплечего, пытаясь вцепиться ему в глотку. — Ублюдки! — Агата, схватила тяжелую чугунную сковороду и с яростным криком замахнулась на Громилу. Начался хаос. Льюис бил отчаянно, но Широкоплечий просто перехватил его руки и с хрустом впечатал коленом в живот. Льюис согнулся, захлебываясь воздухом, и следующий удар в челюсть отбросил его под прилавок. Агата успела один раз ударить Громилу по плечу, но тот лишь поморщился. Он схватил её за шиворот и с силой швырнул в стеллаж. Посыпались банки, битое стекло, и Агата затихла, придавленная обломками полок. Верджиния задрожала. Она видела, как Широкоплечий хватает Луну за волосы, как девочка кричит, захлебываясь слезами, как Эмму бьют по лицу, заставляя замолчать. «Сейчас! — приказала она себе. — Давай! Проснись!» Она сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Она закрыла глаза, вызывая ту черную ярость, ту боль, что жгла её. Она звала тьму, звала голодного зверя внутри себя. «Возьми мою кровь! Возьми мою душу! Убей их всех!» Ничего. Тощий заметил её судорожные попытки. Он подошел к ней, кривя губы в усмешке. — Что? Сказка кончилась? — он внезапно схватил её за волосы и с силой рванул вниз. Верджиния рухнула на колени. Он ударил её наотмашь — тяжело, унизительно. Голова мотнулась, во рту мгновенно разлился вкус меди. — Смотри, — прошипел Тощий, наступая ей сапогом на предплечье. Верджиния стиснула зубы от боли — каблук впился в кожу раздирая плоть и выдавливая кровь. Она пыталась вырваться, но он ударил её носком сапога в ребра. Раздался сухой хруст. Воздух вырвался из её легких, мир подернулся багровой пеленой. Она лежала на грязном полу, прижатая его ногой, и видела всё. Видела, как Луну, бьющуюся в истерике, заталкивают в мешок. Видела, как Эмму волокут к выходу за волосы. — Верджиния! — крик Луны был последним, что она услышала перед тем, как Громила захлопнул дверь фургона на улице. Тощий сверху вниз смотрел на изломанное тело Верджинии. Он наступил ей на лицо, вминая щеку в грязные доски, и брезгливо сплюнул. — Посмотри на себя, — прошипел он, нанося очередной удар носком сапога ей под дых. — Жалкая, пустая оболочка. Ты думала, что ты особенная? Что в тебе есть искра? Ты просто мусор, который Ад забыл сжечь. Ты — ничто, и подохнешь никем, пока твоих «друзей» будут разбирать на части. Он замахнулся для последнего, сокрушительного удара, выкрикивая последнее оскорбление, но нога его замерла в воздухе. В лавке стало неестественно, мертвенно тихо. Крик Луны, доносившийся с улицы, оборвался, но не потому, что затих фургон, а потому, что само время в комнате превратилось в густую, липкую смолу. Верджиния не подняла головы. Но из-под её тела начала расползаться Тьма. Это не был дым — это была живая, маслянистая пустота, которая мгновенно сожрала свет ламп. — Что за... — начал Тощий, но голос его сорвался на визг. В этот миг барьер внутри Верджинии рухнул. Тот ледяной замок, который она строила годами, разлетелся в пыль под напором первобытной, клокочущей ярости. Её предплечья вспыхнули не черным, а ослепительно-багровым, адским светом. Символы прожгли плоть и одежду, сияя как раскаленные клейма. Верджиния выгнулась дугой, и из её горла вырвался звук, от которого в радиусе мили лопнули все стекла. Это не был крик боли. Это был вопль рождающегося чудовища. Человеческая оболочка Верджинии начала растворяться. Её тело вытянулось, искажаясь в неестественных пропорциях. Ткань платья превратилась в клочья, поглощенные густым угольным туманом, который окутал её, словно саван. Там, где раньше была женщина, теперь возвышался инфернальный силуэт — сотканый из клубящейся тьмы и запекшейся крови. Вместо лица — бездонный провал, в котором двумя кратерами горели глаза, полные жидкого рубинового пламени. Её челюсть удлинилась, обнажая ряды обсидиановых клыков, с которых капала черная, дымящаяся желчь. Тьма вокруг неё вибрировала, выпуская десятки жгутообразных теней, похожих на извивающихся змей. Она больше не контролировала себя. Разум Верджинии утонул в этом океане ненависти, оставив на поверхности лишь инстинкт — уничтожить. Сожрать. Стереть. Тощий попытался бежать, но воздух вокруг него превратился в бетон. — Пожалуйста! — взмолился он, но его крик захлебнулся, когда Тварь, бывшая Верджинией, сделала мимолётное движение когтистой лапой. Волна черной энергии, плотная и тяжелая, как свинец, ударила в него. Его тело не просто отлетело — оно начало распадаться еще в воздухе. Кости дробились, кожа лопалась под давлением чистой энтропии. Но это было лишь начало. Чудовище раскрыло пасть, и из неё вырвался вихрь, затянувший саму суть Тощего. Верджиния чувствовала, как его душа — серая, вонючая, полная страха — вырывается из изуродованного тела. Она не просто убила его. Она поглотила его существо, выпивая его жизнь до последней капли, наслаждаясь вкусом его предсмертного ужаса. Ошметки плоти коллектора бессильно опали на пол, превращаясь в серую пыль. От него не осталось даже эха. В лавке воцарилась противоестественная, мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием Льюиса. Тварь, сотканая из черного дыма и багрового пламени, медленно, с механической точностью развернула свою искаженную голову. Кратеры глаз, полные жидкого рубина, сфокусировались на Льюисе, который пытался подняться, опираясь на обломки прилавка. — Верджиния... — прохрипел он, выплевывая кровь. Его глаза расширились от ужаса, но в них всё еще теплилась безумная надежда. — Вердж... это мы. Он сдох. Всё... всё кончено. Посмотри на меня... Чудовище не ответило. В его сознании больше не существовало имен, не было воспоминаний о «налоге на богатство» или прогулках под луной. Была только жажда. Неутолимый, всепоглощающий голод Бездны, которая требовала новой жертвы. Черный туман, заменяющий твари плоть, вскипел. С утробным, рвущим перепонки рыком монстр метнулся вперед. — Нет! Верджиния, стой! — закричал Льюис, вскидывая руки в защитном жесте. Но тени были быстрее. Длинный, зазубренный жгут из чистой тьмы хлестнул вперед, обвивая горло Льюиса. Послышался отчетливый хруст шейных позвонков. Льюис захрипел, его лицо мгновенно налилось синевой, а из глаз брызнули слезы — не от боли, а от осознания того, кто именно его убивает. Монстр притянул его к себе. Обсидиановые клыки вонзились в плечо Льюиса — в то самое место, где он когда-то подхватывал Верджинию, когда она падала. Тварь с диким чавканьем вырывала куски живого мяса, глотая их вместе с одеждой. Льюис забился в конвульсиях, его пальцы судорожно царапали черный дым, пытаясь нащупать хоть что-то человеческое. — По... жалуй... ста... — выдавил он, прежде чем чудовище рывком оторвало ему правую руку. Кровь брызнула на стены, на стеллажи, на ту самую кассу, за которой они когда-то мечтали о свободе. Льюис упал, его тело задергалось в предсмертных судорогах, пока тварь методично вскрывала его грудную клетку, добираясь до еще бьющегося сердца. — Нет! — раздался сдавленный крик Агаты. Она выползла из-под обломков, её лицо было залито кровью, а ноги волочились следом. Она видела, что произошло с Льюисом, видела, как монстр пожирает его останки. — Верджиния, это я! Очнись! — закричала она, замахиваясь обломком полки. — Не смей! Не давай ей забрать тебя! Тварь обернулась. Она выронила обглоданное сердце Льюиса, которое еще дважды дернулось на полу и затихло. Красные глаза вспыхнули с новой силой. Монстр оказался рядом с Агатой в один прыжок. Когтистая лапа, больше похожая на пучок колючей проволоки, вонзилась ей в живот. Агата охнула, её глаза округлились. — Вер... джи... — прошептала она, и из её рта потекла густая, темная струя. Тварь не знала жалости. Она вскинула Агату над собой, и в следующее мгновение лавка наполнилась звуками рвущейся плоти и ломающихся костей. Монстр буквально разрывал её на части, отрывая конечности с такой легкостью, словно это была тряпичная кукла. Дикий, нечеловеческий вопль Агаты оборвался, когда челюсти твари сомкнулись на её шее, дробя позвоночник. Чудовище жрало. Жрало жадно, захлебываясь теплой кровью тех, кто называл его семьей. В этом кровавом безумии не осталось места для Верджинии — она была заперта внутри, в самом темном углу своего сознания. Когда последняя кость была раздроблена, а пол лавки превратился в липкое красное озеро, монстр замер. В тишине раздалось громкое, чавкающее сглатывание. Тварь поглотила их души. Она выпила их досуха, стирая саму память о Льюисе и Агате из этого мира. Вместо дома, вместо тепла, вместо любви в лавке теперь была только Пустота. И эта Пустота, сытая и тяжелая, медленно повернулась к выходу, где на улице, в запертом фургоне, всё еще дрожали от страха Луна и Эмма. Дверь лавки вылетела с петель, разлетаясь в щепки под напором клубящейся тьмы. Из проема, окутанного тяжелым, маслянистым туманом, вывалилось Оно. Это существо больше не напоминало человека. Высокий, изломанный силуэт, сотканый из живых теней, волочил по тротуару когтистые лапы, оставляя на камнях глубокие борозды. Красные провалы глаз пульсировали в такт бешеному ритму Бездны, а из пасти, полной обсидиановых игл, вырывался не пар, а черный едкий дым. У фургона курили двое оставшихся коллекторов — широкоплечий верзила и тот, что держал Луну за волосы. Увидев чудовище, они застыли. Сигарета выпала из пальцев верзилы, но не долетела до земли — воздух вокруг монстра стал настолько холодным, что всё живое начало покрываться инеем. — Что это за дерьмо?! — взвизгнул широкоплечий, — Стреляй в него! Тварь не стала ждать. Она метнулась вперед — не бегом, а коротким, неестественным скачком, будто пространство между ней и жертвой просто схлопнулось. Широкоплечий не успел даже вскрикнуть. Когтистая лапа монстра, длинная и острая, как связка серпов, вонзилась ему прямо в лицо. Послышался тошнотворный хруст раздробленного черепа. Монстр не просто ударил — он сжал кулак, и голова демона лопнула, как перезрелый плод, забрызгав серыми мозгами и кровью борта фургона. Тварь с рыком отбросила обмякшее тело, которое тут же начали пожирать ползущие следом тени. Второй коллектор, завывая от первобытного ужаса, бросился к дверям фургона, пытаясь запереться внутри. Эмма и Луна, прижатые к задней стенке кузова, смотрели сквозь решетку окна, парализованные страхом. — Пусти! Пусти, тварь! — орал коллектор, судорожно дергая ручку двери. Но Тварь уже была за его спиной. Черные жгуты теней вырвались из груди монстра и вонзились в конечности коллектора, пригвоздив его к дверям фургона. Мужчина закричал — это был тонкий, срывающийся вопль существа, которое заживо разрывают на части. Чудовище медленно подошло вплотную, его огромная пасть раскрылась прямо перед лицом жертвы. С влажным, хлюпающим звуком Тварь начала медленно отрывать коллектору руки. Сначала левую — по суставу, с мясом и сухожилиями. Затем правую. Фонтаны крови заливали лобовое стекло, стекали по металлу, капали на землю, образуя дымящуюся лужу. Коллектор хрипел, его глаза закатились, но Тварь не давала ему умереть, вливая в него порции своей темной энергии, чтобы продлить пытку. Наконец, монстр вгрызся ему в живот. Эмма закрыла Луне глаза, но девочка всё равно слышала этот страшный звук: чавканье, хруст костей и довольное урчание хищника, который пирует на еще живом теле. Через минуту от коллектора не осталось ничего, кроме окровавленного скелета, прикрученного тенями к фургону. Тварь замерла. Она медленно повернула голову к решетке, за которой прятались девушки. Эмма задрожала так сильно, что зубы застучали. Она не видела в этом монстре Верджинию. Она видела смерть. Древнюю, голодную смерть, которая только что разделалась с их мучителями так, словно они были тряпичными куклами. — Господи... — прошептала Эмма, вжимаясь в угол. — Уходи... уходи, чудовище... Тварь приблизилась к решетке. Багровый свет её глаз отразился в расширенных зрачках Луны. Из пасти чудовища капнула густая, теплая кровь. Монстр издал низкий, вибрирующий звук, похожий на смех мертвеца, и его когти начали медленно скрежетать по металлу двери, вскрывая фургон, как консервную банку. Металл фургона стонал под натиском обсидиановых когтей. Звук был невыносимым — высокий, режущий уши скрежет, от которого вибрировали кости. Дверь поддалась, выгибаясь наружу, как лист бумаги, обнажая провал, затянутый черным едким туманом. Внутри, в полумраке кузова, Эмма прижала Луну к себе так крепко, что у девочки перехватило дыхание. Она видела силуэт Твари — огромный, изломанный, пульсирующий багровым светом изнутри. Из пасти монстра на пол фургона капала густая, дымящаяся кровь, и Эмма с ужасом узнала в этом месиве клочок знакомой ткани — кусок жилетки Льюиса. — Луна... — прошептала Эмма, её голос сорвался на хрип. — Когда я скажу «беги», прыгай в ту щель у колеса. Не оборачивайся. Беги к мосту, прячься в тумане. Слышишь? — Эмма, нет! — Луна вцепилась в её платье, её глаза были расширены от запредельного ужаса. — Оно убьет тебя! — Беги! — Эмма резко оттолкнула девочку к дыре в задней стенке и с безумным криком бросилась вперед, наперерез Твари. — Сюда, урод! Попробуй меня! Монстр издал звук, от которого кровь застыла в жилах — это был не рык, а короткий, клокочущий смешок, полный предвкушения. Тварь даже не шевельнулась, когда Эмма ударила её кулаками по маслянистому туману. Вместо этого из груди существа вырвались три черных жгута. Они вонзились в Эмму мгновенно. Один пробил плечо, второй — бедро, а третий, самый толстый и зазубренный, вошел прямо в живот, выходя из спины с влажным хлюпаньем. Эмма вскрикнула, её тело выгнулось, и она повисла в воздухе, распятая на тенях монстра. Луна застыла в проеме, не в силах пошевелиться. Она видела, как Тварь медленно подтягивает Эмму к своей разверзнутой пасти. — Бе... ги... — вытолкнула Эмма вместе с кровавой пеной. Тварь раскрыла челюсти. Вспышка багрового пламени осветила ряды клыков. С жутким хрустом монстр вгрызся Эмме в шею. Луна услышала звук рвущихся жил и ломающегося позвоночника. Голова Эммы безвольно откинулась назад, удерживаемая лишь лоскутами кожи. Монстр рванул добычу на себя. Тело Эммы разорвалось пополам. Внутренности, дымящиеся и горячие, вывалились на пол фургона, заливая ботинки Луны густой алой жижей. Тварь жадно, захлебываясь, начала заглатывать верхнюю часть тела Эммы, дробя её кости мощными челюстями. Хруст ребер, разрываемых зубами, заполнил тесное пространство фургона. Луна видела, как рука Эммы, всё еще дергающаяся в посмертном спазме, исчезает в черной бездне пасти монстра. Тварь жрала жадно, утробно урча, разбрызгивая кровь и желчь по стенам. Запах свежего мяса и инфернальной серы стал невыносимым. В этот миг Тварь на мгновение замерла. Она повернула свою окровавленную морду к Луне. Багровые кратеры глаз вспыхнули ярче. Тварь сглотнула последний кусок Эммы и издала протяжный, вибрирующий вой, в котором слышалось торжество абсолютного зла. Она потянулась когтистой лапой к Луне, оставляя на полу кровавые следы тех, кого девочка любила больше всего на свете. Луна закричала — тонко, надрывно, теряя рассудок. Она вывалилась из фургона на грязный асфальт и бросилась бежать, не видя дороги, захлебываясь слезами и криком, пока за её спиной Тварь, сотканая из праха её семьи, медленно выходила на свет, чтобы закончить свою жатву. Луна бежала, не разбирая дороги. Её маленькие сандалии шлепали по холодному, липкому асфальту Ада, а легкие горели так, будто она вдыхала битое стекло. Сзади раздавался тяжелый, влажный скрежет — Тварь не спешила, она текла по мостовой черной рекой, наслаждаясь каждым мгновением предсмертной агонии своей добычи. — Верджиния! — закричала Луна, оборачиваясь на бегу, её лицо было залито слезами и грязью. — Верджиния, где ты?! Помоги мне! Пожалуйста! Этот крик, полный детского, невозможного отчаяния, должен был разорвать сердце любому, но существо, преследовавшее её, лишь издало довольное, клокочущее рычание. Луна споткнулась. Она упала, разодрав колени в кровь, и отползла к стене старого, заброшенного дома. Тварь медленно выросла перед ней, заслоняя собой тусклое небо. Багровый свет из её глаз падал на маленькое, дрожащее тельце. — Вердж... — прошептала Луна, забившись в угол. — Пожалуйста, приди... забери меня домой... мне страшно... мне так страшно... Девочка закрыла лицо ручонками, всхлипывая так горько, что сам воздух вокруг, казалось, начал вибрировать от боли. Она всё еще ждала спасения. Она ждала ту, которая обещала её защищать. — Ты обещала! — голос её сорвался на крик, в котором слёзы перемешались с обидой, с той детской, всепоглощающей верой, что взрослые всегда приходят, если пообещали. — Ты сказала, что всё будет хорошо! Ты сказала, что не дашь меня в обиду! Тварь склонила голову. На мгновение когти замерли. В глубине красных кратеров промелькнула искра человеческого горя, невыносимого осознания... Но голод Бездны, усиленный запахом свежей детской крови из разбитых коленок, сокрушил остатки воли. Монстр издал оглушительный, торжествующий рев. — НЕТ! — это был последний вскрик Луны, который оборвался резким, влажным звуком. Тварь метнулась вперед. Когти вонзились в крохотные плечи, пригвождая ребенка к стене. С диким, звериным чавканьем монстр вгрызся в нежную шею, заглушая рыдания хрустом позвонков. Луна даже не успела понять, что её убивает та самая рука, которую она так любила держать во сне. Тварь рвала маленькое тело с неистовством демона. Тонкие ручки, темные волосы, пропитанные кровью, клочья платьица — всё исчезало в бездонной, зубастой пасти. Хруст костей был сухим и коротким, как треск сучьев в костре. Монстр захлебывался теплой кровью, жадно слизывая её с асфальта, не оставляя ни капли того, что когда-то было жизнью, надеждой и светом этой лавки. Когда всё было кончено, Тварь медленно отступила. На грязном, залитом кровью асфальте, среди обрывков ткани, лежала только голова Луны. Чудовище не тронуло её лицо — оно оставило его как трофей своего окончательного падения. Глаза девочки были широко открыты, застывшие в бесконечном удивлении и мольбе. На бледных щеках, еще не успевших остыть, блестели дорожки слез, которые так и не высохли. На губах застыл последний, немой вопрос, обращенный к той, кто её не спас. Тварь не остановилась. Жажда, пробужденная вкусом детской крови, превратилась в неконтролируемый лесной пожар. Чудовище сорвалось с места, превратившись в размытое пятно угольного дыма, и понеслось вглубь улицы, оглашая окрестности воем, от которого застывала сама вечность. Адские улицы, и без того полные боли, захлебнулись в новом кошмаре. Тварь влетала в толпы случайных грешников, как коса в спелую пшеницу. Это не была битва — это была бойня. Она пронеслась сквозь группу демонов-торговцев, оставляя после себя лишь кровавый туман и обрывки сухожилий. Одному из них она снесла голову на бегу, даже не заметив сопротивления; другого пригвоздила тенями к стене, разрывая грудную клетку так, что ребра разлетелись в стороны, точно лепестки жуткого цветка. Воздух наполнился свистом её когтей, хлюпаньем раздираемой плоти и криками, которые обрывались слишком быстро. Она не просто убивала — она стирала само присутствие жизни, впитывая в себя эхо каждого предсмертного вздоха. Улица превратилась в багровый тоннель. Вспышки алого пламени из глаз монстра выхватывали из темноты жуткие картины: оторванную челюсть, всё еще пытающуюся молить о пощаде; кишки, развешанные по фонарным столбам, точно праздничные гирлянды; горы дымящегося мяса там, где еще минуту назад стояли люди. Но внезапно, на пике этого кровавого безумия, сила внутри Верджинии дрогнула. Черное солнце в её груди, которое гнало её вперед, внезапно выгорело дотла. Вакуум, создавшийся на его месте, с чудовищной силой втянул Тьму обратно. Туман начал редеть, оседая на землю жирной, липкой сажей. Когти втянулись, ломая ногти, кости с хрустом возвращались в человеческие суставы, кожа срасталась, скрывая инфернальный оскал. Верджиния рухнула на асфальт. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким эхом её собственного бешеного сердца. Она лежала лицом вниз, вдыхая запах сырости и меди. Во рту был невыносимый металлический привкус — тяжелый, густой, липкий. Она чувствовала, как по подбородку стекает что-то теплое. Она сглотнула, и её едва не вывернуло: горло было обожжено сырой кровью. — Льюис?.. — прохрипела она, пытаясь подняться. Голос был чужим, сорванным, похожим на треск сухих листьев. — Луна?.. Она оперлась на руки. Ладони скользнули по чему-то склизкому. Верджиния с трудом подняла голову, и мир перед её глазами медленно обрел четкость. Она находилась посреди переулка, который превратился в филиал скотобойни. Повсюду — на стенах, на разбитых витринах, на асфальте — были разбросаны остатки того, что когда-то было живыми существами. Она видела вывернутые наизнанку легкие, которые всё еще слабо пульсировали в паре метров от неё. Видела руку, зажавшую в кулаке обломок битого стекла. Верджиния посмотрела на свои руки. Они были человеческими, бледными, но по локоть залитыми густой, почти черной кровью. Под ногтями застряли кусочки плоти. — Нет... — прошептала она, и её взгляд начал метаться по сторонам, ища знакомые ориентиры. Дрожа, на негнущихся ногах, она поползла вперед. — Нет, нет, нет... — запричитала она, захлебываясь слезами. — Пожалуйста, только не это... Верджиния рванулась вперед. Ноги заплетались, она скользила на чужой крови, размазывая её по асфальту, но инстинкт гнал её назад — к фургону, к лавке, к обломкам того, что она называла жизнью. У фургона она замерла. На искореженной двери, пригвожденная к металлу тенями, которые еще исходили едким дымом, висела рука. Просто рука в знакомом рукаве платья Эммы. Верджиния обошла фургон, цепляясь за борт, и её сердце не просто пропустило удар — оно словно взорвалось в груди, оставив лишь дымящуюся каверну. На полу кузова лежало то, что осталось от Эммы. Разорванная пополам, выпотрошенная с животной жестокостью, она смотрела в никуда остекленевшими глазами. Верджиния упала на колени перед этим месивом. — Нет... — завыла она, хватаясь за голову. Ногти впились в скальп, раздирая кожу. — Это не может быть правдой! Но кровавые следы говорили об обратном. Она вскочила, шатаясь, и вбежала в лавку. Внутри стоял тяжелый, тошнотворный запах бойни. Прямо у порога, в луже, которая еще дымилась, лежал Льюис. Его грудная клетка была разворочена, как старый сундук, а лицо... лица почти не было. Только одна рука всё еще тянулась к тому месту, где обычно сидела Луна. Дальше, среди разбитых полок и растоптанных книг, лежала Агата. Её буквально растерзали на куски. Верджиния замерла посреди этого кладбища. Тишина лавки давила на уши, как многотонный пресс. Она посмотрела на свои окровавленные руки, на ошметки плоти, застрявшие в зубах. Она запрокинула голову, и из её горла вырвался крик. Это не был человеческий звук. Это был истошный, утробный вопль раненого зверя, в котором смешались безумие, осознание и бесконечное, черное горе. Она кричала, пока из глаз не потекли слезы, пока голос не превратился в хриплое клокотание. Она убила их всех. Сама. Своими руками. Крик оборвался. Верджиния замерла. Её взгляд, мутный от слёз и крови, упал на что-то, лежащее у её ног, прямо в луже, что натекла от тела Льюиса. Рисунок. Бумага была скомкана, пропитана кровью, почти вся стала бурой, но контуры ещё можно было разглядеть. Домик с высокой крышей. Солнце над ним. И пять фигурок у входа, держащихся за руки. Маленькие, разноцветные, с подписанными именами. — Луна... — вдруг прошептала она, и её взгляд дико заметался по комнате. Она не видела тела девочки. Среди обломков Льюиса и Агаты не было маленького тельца. Искра безумной, болезненной надежды вспыхнула в её выжженном мозгу. — Луна! — закричала она, бросаясь к выходу. Она вспомнила, как Тварь — она сама — гналась за кем-то в сторону переулков. В голове всплыл образ маленькой тени, бегущей в туман. — Пожалуйста, пусть она будет жива! Пожалуйста, я отдам всё! — Верджиния выскочила на улицу, захлебываясь рыданиями. — Луна! Она бежала по следу из крови, не видя ничего, кроме призрачного шанса на прощение. Если Луна жива, если она успела... Она остановилась. Её взгляд, затуманенный слезами и безумием, упал на что-то светлое, лежащее посреди черной грязи. Голова Луны лежала на боку, и её волосы, которые Верджиния так любила заплетать по утрам, теперь были спутаны и пропитаны тяжелым багрянцем. На бледной детской щеке, еще хранившей призрачное тепло, застыли две соленые дорожки — последние слезы, которые девочка пролила, глядя в лицо своему убийце. Глаза Луны были полуоткрыты; в них не было ненависти — только бесконечное, немое удивление и мольба, на которую никто не отозвался. Внутри Верджинии что-то с тихим хрустом окончательно сломалось. Она медленно, как во сне, опустилась на колени прямо в кровавую лужу. Её руки, всё еще покрытые ошметками плоти дрожали, когда она коснулась ледяного детского личика. Она взяла голову Луны, прижала её к своей груди и начала медленно раскачиваться из стороны в сторону. Она закрыла глаза, пытаясь представить, что это просто сон, что сейчас она проснется в их маленькой лавке, и Луна снова будет просить порисовать. Но запах меди и смерти был слишком реальным. И в этой мертвой, ватной тишине, прямо внутри её черепа, раздался Голос. Он не был похож на её собственный. Это был глубокий, вибрирующий гул, звучащий с торжественностью древнего псалма. Голос был величественным и страшным, как гром над бездной. — Зри, дочь человеческая, ибо свершилось по слову твоему, — прогрохотало в её сознании. — Ты взывала к небесам, но ответила Бездна. Ты просила силы — и Я стал твоей силой. Ты алкала возмездия — и Я стал твоим мечом. Верджиния зажмурилась, сильнее сжимая голову девочки. — Замолчи... — прошептала она. — Пожалуйста, замолчи... — Я взял у тебя всё, что было тленным, — продолжал Голос, нарастая, словно библейское пророчество. — Ибо всё, что ты любила, теперь принадлежит Мне. Каждый вздох, что Я пресек, каждая капля крови, что Я испил — это залог нашего союза. Отныне и вовеки мы едины. Мы будем вместе пировать на руинах этого мира, и агония твоих врагов станет твоим хлебом насущным. Монстр внутри неё довольно заурчал, и Верджиния почувствовала, как под её кожей снова зашевелились черные тени. — Ты же этого хотела? — Голос стал вкрадчивым, почти нежным в своем ужасе. — Разве не за этим ты вскрывала свои вены? Разве не за справедливостью ты пришла к порогу Тьмы? Я дал тебе её. Я очистил твой путь от тех, кто делал тебя слабой. Теперь в тебе нет ни жалости, ни сомнений. Остался лишь чистый, праведный гнев. — ЗАТКНИСЬ! УМОЛКНИ! — взвыла Верджиния, и этот крик разорвал её легкие. Она вцепилась ногтями в собственные виски, пытаясь выдрать этот голос из черепа. Боль была такой невыносимой, что сосуды в её глазах лопнули, и по бледным щекам, смешиваясь с грязью и слезами, потекли густые струи алой, тяжелой крови. Мир перед ней окрасился в багровый цвет, превращая переулок в бесконечный зал ожидания в самом сердце ада. Но Голос не затих. Напротив, он стал громче, величественнее, заполняя всё пространство, словно раскаты грома над гибнущим миром. — Внеми мне, дщерь погибели, ибо тщетны твои стенания! — прогремел он. — Ты мнишь, что я — пришелец? Ты чаешь, что я — чужеродный бес, похитивший твой разум? Глупая плоть! Отринь ложь свою! Я — не гость в твоем храме. Я — истинный лик твоего алтаря! Верджиния раскачивалась, прижимая голову Луны к груди так сильно, что кости черепа девочки начали тихо похрустывать под её пальцами. — Нет... нет... я хотела их спасти... я любила их... — хрипела она, захлебываясь кровавыми слезами. — Любовь твоя была лишь пеплом, скрывающим угли ненависти! — Голос чеканил каждое слово, как заповедь на скрижалях. — Взгляни на десницу свою! Кто вел лезвие по коже в ту ночь? КТО призывал тьму, алкая силы сокрушить врагов? Твое сердце возжелало крови — и Я стал кровью. Твоя душа возжелала власти — и Я стал властью. Я — это ТЫ! Я — твое отражение, сбросившее оковы притворства! Она затрясла головой, её лицо исказилось в безумной гримасе, а кровавые слезы капали на лоб мертвой Луны. — Когда ты рвала плоть того, кого звала братом, разве не чувствовала ты сладость триумфа? — Голос стал тише, проникая в самые темные закоулки её памяти, вытаскивая наружу то, что она пыталась скрыть от самой себя. — Когда зубы твои дробили кости этой девицы, разве не ликовало твое нутро от того, что ты — сильнее? Ты не просто убивала их. Ты приносила их в жертву самой себе! Каждое «прости» в твоих мыслях было ложью, ибо в бездне твоей сути ты ПЕЛА от восторга, чувствуя, как жизнь уходит из их тел под твоим натиском! — Я монстр... я монстр... — шептала она, теряя связь с реальностью. — Ты — Истина! — прогрохотал Голос в последний раз, окончательно ломая её. — Справедливость свершилась. Ты просила избавления от боли — и Я избавил тебя от тех, кто причинял её тебе своей слабостью. Теперь ты чиста. Теперь ты — Смерть, обретшая имя. Подними же взор свой, Иуда своего рода, и прими корону из терниев и праха. Весь этот мир — твоя паства, и их крики станут твоей вечной молитвой. ТЫ ХОТЕЛА ЭТОГО. ПРИМИ ЖЕ СВОЙ ТРОН! Верджиния перестала плакать. Слезы, смешанные с кровью, запеклись на её щеках, превратившись в жесткую, темную корку. Она медленно, с пугающей нежностью, поднесла голову Луны к своим губам и запечатлела на холодном, испачканном сажей лбу последний поцелуй. В её глазах больше не было огня — ни алого, ни человеческого. Там воцарилась Великая Пустота. Она сама была мертва, хотя её сердце всё еще продолжало толкать отравленную кровь по жилам. Оставив остатки своей души в том темном переулке, Верджиния поднялась и ушла в туман, не разбирая дороги, ведомая лишь шепотом Бездны.

***

Прошли годы. Время в Аду не лечит — оно лишь стирает грани между кошмаром и явью. Первые месяцы были пропитаны новой кровью. Сила, пробужденная резней в лавке, стала чуткой и капризной. Стоило случайной боли прошить её тело — и Тварь вырывалась наружу, не спрашивая позволения. Верджиния видела, как случайные грешники, ни в чем не повинные перед ней, разлетались на куски, становясь новыми жертвами её проклятия. Она была заперта в собственном теле, наблюдая, как её руками вершится бессмысленное зло. Но постепенно она научилась. Она выстроила внутри себя стены из льда и молчания. Она заклинала свою плоть, она приучила себя не чувствовать, не реагировать, не дышать лишний раз. Она заперла Монстра в самую глубокую темницу своего разума, поклявшись, что больше никогда — ни при каких обстоятельствах — эта мощь не увидит света. Годы превратились в тягучую, серую мглу. Верджиния жила в трущобах, среди теней и нечистот. Её единственным спутникам стал дешевый, обжигающий горло алкоголь и голоса мертвых. Она не знала радости; смех вызывал у неё тошноту, а солнечный свет казался издевкой. Алкоголь не дарил забвения — он лишь притуплял остроту памяти, превращая крики кого она любила в глухой стон. Сидя в полумраке своей каморки, обхватив дрожащими руками бутылку, ее накрыло осознание: «Горе мне, ибо возомнила я себя Судией над сущими. Вознеслась я в гордыне своей, решив, что весы истины в моих руках, и меч возмездия — мое право. Я — прах, дерзнувший играть роль Палача. Я — слепец, ведший слепцов в пропасть, и кровь их теперь на моих вратах. Кто я, чтобы решать, кому жить, а кому обратиться в тлен? Тщеславие мое стало моим проклятием, а гнев мой — моей погибелью. Я сокрушила врагов, но вместе с ними выжгла и землю, на которой стояла». Она осознала страшную истину: её «правосудие» было лишь зеркалом её собственной тьмы. Она была не героем, спасающим близких, а гордецом, решившим, что имеет право распоряжаться чужими жизнями. Верджиния посмотрела на свои руки — на шрамы под рукавами, которые теперь молчали. Она больше не была Смертью. Она была Покаянием. — Никогда, — прохрипела она в пустоту, и этот обет был крепче любого заклинания. — Ни одной капли. Ни одного крика. Даже если небо рухнет, даже если Ад поглотит меня целиком — я больше не подниму руки. Мой трон — это прах, и я останусь на нем до конца своих дней, не осквернив этот мир своим присутствием.

***

Верджиния шла по улицам Пентаграмм-Сити, словно привидение, затерянное среди неоновых огней и вечного смога. Её шаги были бесшумными, а взгляд — направлен внутрь себя. Но Пентаграмм-Сити не терпел тишины. Постепенно ровный гул города сменился нарастающим ревом тысяч глоток. Верджиния не успела опомниться, как её, словно щепку в шторм, затянуло в гигантскую воронку из тел. Грешники — потные, вонючие, одурманенные похотью и дешевыми наркотиками — прижимались к ней со всех сторон. Запах серы, перегара и гнилой плоти забивал ноздри, мешая дышать. Верджиния пыталась выбраться, но толпа была слишком плотной, превращаясь в единый, пульсирующий организм. На огромных экранах, висящих над площадью, и на возвышающейся в центре сцене вспыхнуло лицо — сияющий синий экран с безумным оскалом. — ВНИМАНИЕ, ДАМЫ И ГОСПОДА! — громыхнул голос, усиленный тысячами динамиков. — ВЫ ГОТОВЫ УВИДЕТЬ БУДУЩЕЕ?! Это был Вокс. Теледемон, хозяин эфира, сверкающий своим безупречным костюмом и электрической харизмой. Он расхаживал по сцене, размахивая руками, и толпа внизу билась в экстазе. Он вещал о восстании, о том, что Рай больше не будет диктовать свои правила, что под его началом Ад станет силой, способной перевернуть мироздание. И в этот момент небо над площадью полыхнуло золотом. Вспышка была ослепительной — белая, чистая, абсолютно чужая этому месту. Толпа замерла на секунду, а потом расступилась, потому что с неба, сложив за спиной сияющие крылья, спускался Он. Люцифер. Король Ада. Падший ангел, которого здесь боялись даже те, кто никогда не видел его лица. Он приземлился на сцену легко, почти небрежно, поправил свой цилиндр и улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то заставила трепетать легионы демонов. Он щёлкнул пальцами, и вокруг него вспыхнуло адское пламя — красное, золотое, огромные языки огня взметнулись к небу, заставляя ближайших грешников шарахаться в стороны. Толпа ахнула. Кто-то упал на колени. Кто-то попятился, вжимаясь в спины других. Люцифер сделал шаг вперёд, и его голос зазвучал громче торжественнее — в нём прорезались нотки мюзиклового злодея, который вот-вот споёт свою коронную арию: — Я змей, я пламя, я тот, чьё имя смертные боятся произносить! Я — бесконечность, я — ужас, я — самое страшное, что есть в этом измерении! И ты, маленький телевизионный человечек, посмел бросить мне вызов? Он щёлкнул пальцами ещё раз, и огонь вокруг него взвился выше, превращаясь в гигантские крылья. Красиво. Эффектно. И абсолютно, совершенно бесполезно. Вокс, который всё это время стоял на сцене, скрестив руки на груди и наблюдая за представлением с лёгкой, снисходительной усмешкой, наконец заговорил. — Ух ты, как страшно — сказал он, и в его голосе не было ни капли страха. —Теперь понятно, почему тебе дали такую большую шляпу. Он шагнул вперёд, и по его синему экрану пробежала довольная, почти сладкая улыбка. — Но знаешь что, Люци? Дай-ка я тебе кое-что покажу. И он запел. Голос Вокса наполнил площадь — низкий, вибрирующий, опасный. Он пел не для толпы, нет — он пел для Люцифера, глядя ему прямо в глаза, и в каждой ноте было обещание: «Ты больше не нужен. Мы справимся без тебя». Толпа, которая секунду назад замирала перед огнём Люцифера, теперь подалась вперёд, вслушиваясь в каждое слово Вокса. Их глаза горели. Их губы шевелились, повторяя за ним. — Лилит знала, что Ад может быть великим. И мы можем сделать его великим снова! — А почему бы и нет? — Вокс вскинул руки, и экраны взорвались изображениями армий, марширующих к золотым воротам. — У нас есть численность. У нас есть ярость. У нас есть голод. Мы возьмём то, что принадлежит нам по праву! — Мы сделаем Ад великим снова! — заорала толпа, подхватывая его слова. Вокс сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, интимнее, но от этого только страшнее: — Этот король думает, что мы должны быть довольны бесконечными страданиями. Но я спрашиваю тебя, Ад: ты доволен? Твоя жена знала, что это неправильно, Люци. Может, поэтому её больше нет рядом? Лицо Люцифера дёрнулось — на секунду, на одно короткое мгновение, в его глазах мелькнуло что-то живое, настоящее, больное. А потом он снова надел маску. — Ты мелкий, ничтожный... — Что? Ударишь меня? — перебил Вокс, и его улыбка стала шире, почти безумной. — Сотрёшь с лица земли? Это всё, что вы, короли, умеете — угрожать. Но ты не сделаешь этого. Ты слаб. Они не изгнали тебя — они подрезали тебе крылья и приковали здесь цепью. А на мне нет цепей! И он шагнул вперёд, заслоняя собой Люцифера, заслоняя собой всё — короля, небеса, старые порядки. И толпа, эта огромная, пульсирующая, готовая на всё толпа, закричала вместе с ним: — Хайль Вокс Попули — глас народа! Люцифер стоял на сцене, и его огненные крылья медленно гасли. Он выглядел маленьким. Одиноким. Ненужным. Толпа больше не смотрела на него — она смотрела на Вокса, на экраны, на будущее, которое он им обещал. А Верджиния стояла в этой толпе, прижатая к ней со всех сторон, и чувствовала, как её губы сами собой складываются в усмешку. «Мюзикл, — подумала она, закатывая глаза. — Серьёзно? Они собираются решать судьбу Ада с помощью мюзикла?» Вокс уже разогнался, и его голос гремел над площадью, обещая новые порядки, новую справедливость, новую войну. А толпа ревела, и в этом реве не было ни капли сомнения — только вера. Слепая, жадная, готовая на всё. Верджиния попыталась пробиться к краю, но чья-то костлявая рука мертвой хваткой вцепилась ей в плечо. Её начал трясти какой-то мелкий, дерганый грешник с безумными глазами, в которых отражались логотипы Вокс-Тек. — Эй! Эй, ты видишь это?! — заорал он ей прямо в ухо, обдавая вонью тухлого мяса. — Ты видишь, какой он ахуенный?! Вокс — это вершина! Это идеал! Он затрясся всем телом, его зрачки расширились до предела. — Блять, какой же он горячий! У меня на него, сука, так стоит, что сейчас штаны лопнут! — грешник схватил руку Верджинии и попытался прижать её к своему паху. — На, потрогай! Почувствуй это возбуждение! Мы все станем частью его империи! Мы все будем у него сосать и просить добавки! Верджиния застыла. Омерзение, холодное и склизкое, поднялось от самого живота. «Убей его...» — прошептал голос в её голове. — «Сотри эту мразь. Разорви его на куски и заставь этот экран захлебнуться кровью своих фанатов...» Но в тот же миг воздух над площадью содрогнулся. Прямо посреди толпы, в десятке метров от Верджинии, пространство раскололось ослепительной вспышкой. Из сияющей арки вышли пятеро. Эмили ступила первой — юная серафима в светлом платье, с расправленными крыльями за спиной, и на её лице сияла добрая, почти детская улыбка. За ней — Сера, высокая, величественная, с идеально прямой спиной и руками, сложенными перед собой, как у монахини на проповеди. Рядом с ней шёл Авель — его крылья были скромнее, но в глазах читалась та же небесная кротость. Лют замыкала процессию, сжимая в руках корзинку, перевязанную белой лентой, а рядом с ней — Чарли, принцесса Ада, которая сжимала свою корзину так, будто боялась выронить что-то бесценное. Толпа замерла. Даже безумный фанат, который секунду назад сжимал плечо Верджинии, разжал пальцы и уставился на ангелов с открытым ртом. Вокс, который только что расхаживал по сцене, купаясь в обожании, замер на месте. Его синий экран дёрнулся, изобразив сначала растерянность, а потом — театральный, преувеличенный ужас. — О боже, — произнёс он, прижимая руки к щекам, будто увидел привидение. — Они пришли заткнуть меня! Но потом вглядевшись в лица вдруг расхохотался. — И что же привело небожителей в наш скромный, грешный Ад? Неужели совесть проснулась? Эмили сделала шаг вперёд, и её голос разнёсся над площадью — тихий, но удивительно отчётливый. — Мы пришли извиниться, — сказала она, и в её улыбке не было ни капли фальши. Вокс замер. Потом медленно, театрально приложил ладонь к экрану. — Извиниться? — переспросил он, и в голосе его зазвучало притворное удивление. — Правда? Вам правда очень жаль? Он шагнул к краю сцены. — За что конкретно? Уточните, пожалуйста. А то вдруг вы извиняетесь за то, что ваши цвета мне не нравятся? Или за то, что в раю слишком душно? Сера опустила глаза. Её идеальная осанка на мгновение дрогнула, и в голосе, когда она заговорила, впервые зазвучало что-то человеческое — усталое, надломленное. — За всё, — сказала она. Эмили шагнула к ней, положила руку на плечо и продолжила: — За то, что позволили истреблять ваш народ. Мы закрывали глаза, потому что боялись. Потому что нам казалось, что так безопаснее. Но это было неправильно. И мы хотим... мы хотим начать всё сначала. Вокс смотрел на неё. Смотрел на Серу, на Авеля, на Лют, на Чарли. На их корзинки. На их покаянные лица. И вдруг его экран полыхнул синим, и он засмеялся — громко, раскатисто, так, что динамики на площади зашипели. — Вы пришли извиняться, — сказал он, вытирая несуществующие слёзы, — с фруктовыми корзинами? За то, что вы, суки, истребляли нас… сколько там лет? Он спрыгнул со сцены — буквально, одним прыжком. — Вы уничтожали нас. Каждый год. Как скот. Как мусор, который нужно вывезти, чтобы не вонял. А теперь пришли с яблочками и говорите «простите»? Он обвёл взглядом толпу, которая замерла, боясь дышать. — Вы знаете, сколько душ вы стёрли? Сколько грешников, которые могли бы... которые имели право... — Он замолчал, и его голос стал тише, почти ласковым. — Нет, вы не знаете. И вам не стыдно. Вам просто страшно. Потому что мы восстали. Потому что мы показали, что вы не бессмертны. Сера подняла глаза. Её зрачки сузились, плечи напряглись, а крылья за спиной начали медленно расправляться. Толпа ахнула, когда над площадью разлился золотистый свет — сначала тусклый, едва заметный, а потом ослепительный, как вспышка полуденного солнца в безоблачном небе. Её человеческая оболочка исчезла, и на её месте возникло нечто иное — огромное, пугающее, прекрасное. Шесть белоснежных крыльев развернулись за её спиной, закрывая полнеба. Над головой парил гигантский нимб, похожий на королевскую тиару, унизанную мерцающими синими огнями. — ХВАТИТ, — её голос прогремел над площадью, и в этом голосе не было ничего человеческого. Он был низким, вибрирующим, полным той самой первобытной силы, которая когда-то создавала миры. — Ты смеешь попрекать меня смертями? Ты, кто не видел того, что видела я? Ты, кто не нёс бремя, которое лежит на моих плечах? Она шагнула вперёд, и воздух вокруг неё задрожал, наполняясь запахом озона и грозы. Толпа попятилась, кто-то упал на колени, кто-то закрыл лица руками. — Именно из-за таких, как ты, — продолжила Сера, и в её голосе зазвучала горечь, смешанная с чем-то ещё, похожим на боль, — я разрешила истребление. Потому что я видела, как грешники пожирают друг друга. Как они множатся, и заполняют Ад, и этот Ад разрастается, как раковая опухоль, угрожая всему мирозданию. Я видела, что будет, если ничего не делать. И я сделала выбор. Трудный выбор. Единственно возможный выбор, чтобы защитить Рай. Чтобы защитить тех, кто заслужил покой. Она замолчала, и в тишине, повисшей над площадью, было слышно, как бьются сердца тысяч грешников. Вокс, который всё это время стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за трансформацией Серы с притворным любопытством, вдруг захлопал. Медленно. Насмешливо. — Браво, браво, — сказал он, и его синий экран дёрнулся в улыбке. — Какая трогательная речь. Какое самопожертвование. «Я сделала это ради вашего блага». «Мне было тяжело». Он обернулся к толпе, которая замерла, боясь дышать. — Вы слышали? Она призналась. Она сама сказала. «Из-за таких, как вы». Не из-за угрозы. Не из-за перенаселения. Из-за того, какие мы есть. Потому что мы не такие, как она. Потому что мы не ангелы. Потому что мы... мы просто мусор, который нужно вывозить раз в году. Он снова повернулся к Сере, и его экран полыхнул багровым. — Вот так выглядит ваша «любовь к ближнему», ваше «милосердие», ваше «справедливое небо». Вы ненавидите нас за то, что мы существуем. Толпа, которая секунду назад замирала перед величием Серы, теперь загудела. Кто-то закричал, кто-то засвистел, кто-то начал скандировать имя Вокса. Вокс сделал глубокий вдох — и запел. (Можете включить песню VOX DEI для атмосферы) «Этот ангел призналась!» — его голос разнёсся над площадью, низкий, вибрирующий, опасный. — «Она дала указ истреблять грешников, чтобы заткнуть нам рот! Когда мы поддерживали друг друга, ты сделала это, чтобы держать нас в узде! Ну, больше ты нас удержать не сможешь! Считай, что это декларация священной войны!» Экраны за его спиной взорвались кадрами — истребления, падающих тел, ангелов с копьями, грешников, которые молили о пощаде. Толпа застонала. «Я открыл людям глаза на ту ложь, которую вы проповедуете!» — Вокс шагнул к ангелам, и они отступили — Сера, Эмили, даже Лют. — «Когда мы придём, мы не принесём вам подарочных корзин. Мы принесём разрушение, которое загонит вас в могилы!» Он воздел руки к небу, и его голос стал громче, величественнее, почти гимноподобным. «Я покажу вам, что значит быть сраным Королём Ада! Потому что я — фюрер, я безмерен, я — аватар последствий ваших действий! Я — ваш омега, я — всемирный потоп, я — ваш кошмар, рождённый из крови, что вы пролили!» Толпа взревела. Она подхватывала его слова, скандировала, кричала, и в этом крике не было ничего человеческого — только первобытная, всепоглощающая ярость. Голос Вокса, многократно усиленный динамиками, вибрировал в самом воздухе, заставляя кости Верджинии ныть. Толпа вокруг неё превратилась в бурлящий океан ненависти. Тысячи глоток подхватывали его безумный ритм, тысячи рук вскидывались вверх, клянясь в верности телевизионному богу. Верджиния стояла неподвижно, как скала посреди шторма. Её взгляд был прикован не к экранам, а к фигурам в небе. Сера, Эмили, Лют — существа из высшего мира, чьи одежды сияли нестерпимым белым светом. В их руках были копья, способные стирать души навсегда. «Ну же», — шептала Верджиния про себя, и в её глазах, сухих и пустых, впервые за годы мелькнула мольба. — «Сделайте это. Очистите этот гнойник. Обрушьте свой гнев на нас всех. На него, на эту толпу... на меня». Она ждала вспышки святого огня. Она жаждала почувствовать, как ангельская сталь проходит сквозь её грудь, разрывая связь с Монстром, прекращая её долгое, мучительное существование. Она была готова рассыпаться прахом прямо здесь, под аккорды этой безумной песни. Ей хотелось, чтобы её обет был прерван высшей силой, раз уж она сама не могла наложить на себя руки. Но пламя не вспыхнуло. Верджиния вгляделась в лица небожителей. Сера, величественная и некогда непоколебимая, теперь казалась маленькой и хрупкой. Её руки дрожали. В глазах Эмили, всегда полных радости, плескался первобытный, парализующий ужас. Даже яростная Лют застыла, не в силах взмахнуть мечом против этой многотысячной лавины ярости, которую пробудил Вокс. Ангелы боялись. Высшие судьи, каратели Рая, стояли перед толпой грешников, лишенные своего величия, раздавленные правдой и масштабом восстания. Они не собирались никого карать — они искали путь к отступлению. Внутри Верджинии раздался тихий, издевательский смех Монстра. — Зри, несчастная... — прошептал он в её черепе. — Твои «спасители» — лишь напуганные дети в золотых одеждах. Они не даруют тебе покоя. Они не достойны даже твоей смерти. Ты останешься со мной. Навсегда. Верджиния медленно опустила голову. Надежда на легкий конец — на божественное вмешательство, которое оборвет её нить — рассыпалась, как дешевое стекло. Глядя на дрожащих ангелов, она почувствовала лишь безграничную, ледяную усталость. Если даже небеса не могут остановить это безумие, значит, её тюрьма останется запертой. Она развернулась, толкая плечом какого-то грешника, который продолжал орать имя Вокса в экстазе. — Эй, ты куда?! — крикнул он ей вслед. — Сейчас начнется самое крутое! Вокс покажет им! Верджиния не ответила. Она пробивалась сквозь беснующуюся толпу, прочь от яркого света экранов, прочь от фальшивого величия телевизионного тирана и трусливого молчания небес. Ей не было дела до священной войны, до революции или до падения Оверлордов. Она уходила назад, в свои тени. К своей бутылке дешевого пойла, к своим призракам и к своему обету. Вокруг неё гремел гимн новой эры, но для Верджинии этот мир уже давно закончился в одном окровавленном переулке.

***

Дни после триумфального выступления Вокса слились в одну бесконечную, серую полосу, пропитанную запахом дешевого виски и застоявшегося дыма. Пентаграмм-Сити лихорадило. Гимн «Vox Populi» сменился воплями ужаса и звуками обрушивающихся зданий. Верджиния сидела в полутемном баре на самой окраине, где единственным источником света был мерцающий экран старого телевизора под потолком. Она медленно цедила жгучую, омерзительную жидкость, чувствуя, как алкоголь привычно тупит острые края её памяти. На экране творилось безумие. Вокс, окончательно сорвавшийся с катушек, превратился в сгусток бешеного электричества. Голубые молнии прорезали небо, рекламные щиты взрывались, а целые кварталы погружались в хаос. Теледемон больше не пел — он кричал, и его лицо на каждом мониторе города искажалось в гримасе чистого, неконтролируемого психоза. Бармен, старый бес с оторванным рогом, лениво протирал стакан, поглядывая на экран. — Похоже, наш «фюрер» решил сжечь всё дотла, — он невесело усмехнулся, кивнув на телевизор. — Судя по тому, как искрит, нам сегодня вряд ли удастся дожить до рассвета. Хороший день, чтобы сдохнуть, а? Верджиния медленно подняла взгляд. На её губах промелькнула тень усмешки — горькой, почти нежной. — Наконец-то, — прошептала она, и её голос был едва слышен за шумом статики. — Пусть жжет. Огонь хотя бы стерилизует эту помойку. По крайней мере, завтра мне не придется снова просыпаться. Она допила стакан одним глотком, чувствуя, как огонь внутри горла спорит с холодом в её сердце. Мысль о том, что всё может закончиться прямо сейчас — под завалами этого города, под яростью обезумевшего Оверлорда — принесла ей странное, болезненное облегчение. Она опустила голову на сложенные руки, чувствуя, как алкогольный туман окончательно окутывает её сознание. Мир вокруг поплыл, звуки телевизора превратились в неразборчивое гудение. Но вдруг статика на экране сменилась чем-то иным. Звук стал чище, мягче. Верджиния с трудом приподняла тяжелую голову. На экране больше не было Вокса. Там, на фоне золотистого свечения, стоял грешник — странный, нелепый змей в викторианском сюртуке. Его облик был необычным: в нем не было привычной адской грязи, он словно светился изнутри тихим, непривычным для этого места миром. — ...и это правда, — говорил змей, и его голос, непривычно искренний, проникал сквозь шум в её голове. — Я был никем. Я был злодеем, я совершал ошибки, которые казались непоправимыми. Я был готов исчезнуть. Но теперь... я здесь. Я — первый, кто смог пройти этот путь. Искупление — это не миф. Оно возможно для каждого из вас. Даже для тех, кто думает, что его душа — это выжженная земля. Вы тоже можете подняться. Вы тоже можете... вернуться домой. Верджиния смотрела на экран, и её рука, сжимавшая пустой стакан, замерла. Эти слова... они не были похожи на пафосные речи Вокса или на холодные приговоры Рая. В них была какая-то детская, почти невозможная надежда. Она вспомнила Луну. Вспомнила тени в переулке. Вспомнила свои руки, залитые кровью. Годами она твердила себе, что её трон — это прах, что её единственный удел — вечное проклятие. Она сама вынесла себе приговор и заперла клетку. Но этот змей... он говорил так, будто дверь никогда не была заперта снаружи. Только изнутри. «Неужели?..» — эта мысль была едва заметной, как первый луч солнца после полярной ночи. Она была пугающей, почти святотатственной для той, кто совершил то, что совершила Верджиния. — Искупление... — повторила она одними губами. Верджиния сидела, глядя на мерцающий экран, пока по её щеке — впервые за долгие, выжженные годы — не скатилась одинокая, слеза. В мире, который рушился, в баре, пахнущем смертью, Верджиния вдруг почувствовала, как её обет «никогда больше» начинает трансформироваться во что-то другое. В робкое, отчаянное «а вдруг?». Может быть, её путь не заканчивался в том переулке. Может быть, её «никогда» было лишь началом долгого, мучительного пути к свету, который она так боялась увидеть. Верджиния вышла в ревущую ночь Пентаграмм-Сити. Ветер, пропитанный озоном и гарью, хлестал её по лицу, раздувая полы старого плаща, но она не чувствовала холода. Она шла вперед, мимо горящих витрин и перепуганных грешников, мимо руин, которые еще вчера были символами чьего-то величия. В её голове всё еще звучал мягкий, чуть шипящий голос змея с экрана. «Искупление возможно... возвращение домой...» Эти слова были как тонкая золотая нить в лабиринте, полном крови и праха. Но что, если её обет «никогда больше» был лишь первой ступенью? Что, если истинное покаяние — это не медленное самоуничтожение в бутылке, а попытка собрать осколки разбитых жизней и построить из них что-то иное? Её путь лежал к холму, где на фоне кровавого неба высилось странное, разношерстное здание.

Hazbin Hotel.

С его нелепыми башенками, яркими огнями и вывеской, которая в этом городе греха казалась безумным вызовом самой реальности. Для многих это было шуткой. Для Верджинии это стало единственным алтарем, к которому она могла прийти. Она остановилась у подножия холма. Руки под рукавами привычно заныли — шрамы, скрывающие Тьму, пульсировали в такт её страху. Монстр внутри неё заворочался, издав тихий, предупреждающий рык. — Заткнись, — прошептала она, и в этот раз её голос не дрогнул. — Твое время вышло. Она начала подниматься по ступеням. Каждый шаг давался ей с трудом, словно она тащила за собой гору тел из того самого переулка. Льюис, Агата, Эмма... Она чувствовала их присутствие за спиной, но теперь они не тянули её вниз. Они словно подталкивали её, безмолвно прося об одном: «Живи. Сделай так, чтобы наша смерть не была напрасной». Верджиния подошла к массивным дверям отеля. Она замерла, глядя на свою руку — ту самую, которая когда-то рвала живую плоть. Сейчас она была чистой от крови, но тяжелой от памяти. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри неё рушится последняя стена её добровольной тюрьмы. Она не знала, что ждет её за этой дверью — прощение, новый круг ада или просто еще одна порция боли. Но она знала одно: она больше не хочет быть Смертью. Она хочет быть той, кто хотя бы попытался. Её пальцы коснулись дверной ручки. — Ради вас, ребята, — прошептала она в пустоту. Дверь со скрипом начала открываться, пропуская наружу тонкую полоску теплого, мягкого света, который не обжигал, а ласкал. Верджиния шагнула в этот свет, оставляя за спиной кровавую ночь Пентаграмм-Сити и тень монстра, которая впервые за долгие годы стала короче.