Ад, в котором ты моя

Тишина у воды была не просто безмолвием — она была вязкой, тяжелой, как болотный туман, который забивается в легкие и мешает дышать. Верджиния сидела, обхватив колени руками, и смотрела на темную гладь реки. Вода казалась мертвой, неподвижной черной смолой, отражавшей лишь ее собственное лицо. Глаза — два пустых провала. Совсем как в тот день, в том проклятом переулке, когда она прижимала к себе то, что осталось от Луны. Только теперь в ее взгляде не было даже безумия — лишь выжженная, соленая пустошь. Слезы текли по щекам. Медленно, лениво, словно сама жизнь покидала ее без малейшего сопротивления. Она не дрожала, не всхлипывала. Она просто позволила этой влаге уходить, потому что сил удерживать плотину больше не осталось. Аластор молчал. Он сидел рядом — неестественно прямой, сцепив пальцы на набалдашнике трости. Его вечная, нарисованная улыбка застыла на лице восковой маской, скрывая всё, что происходило внутри. Но его глаза... В их багровой, инфернальной глубине пульсировало нечто редкое, почти невозможное для того, кто давно разучился чувствовать. Он не просто смотрел — он впитывал ее горе, как губка, следя за каждой слезинкой с пугающей, почти благоговейной сосредоточенностью. Когда она закончила свой рассказ, тишина затянулась, становясь частью этого места, частью их странного, пропитанного кровью договора. Верджиния резко, почти с ненавистью к себе, вытерла лицо рукавом. Один раз, другой — грубо, до красноты, размазывая слезы по бледной коже. Она шмыгнула носом, и этот звук в ночной тишине прозвучал как выстрел — так она втягивала обратно всю ту слабость, которую посмела обнажить. — Ну же, — ее голос был хриплым, надтреснутым, но в нем уже прорезалась привычная сталь, закаленная в яде. — Теперь ты знаешь. Я — чертов шедевр. Трагедия в трех актах: с кровью, кишками и полным отсутствием хэппи-энда. Можешь начинать аплодировать. Или смеяться. Делай то, что ты обычно делаешь, когда кто-то выворачивает перед тобой свою гнилую душу. Она криво усмехнулась, и эта гримаса была болезненнее любых рыданий. — Только, ради всего святого, не говори, что тебе жаль. Этого я не выдержу — просто стошнит. Лучше скажи, что я эффектно смотрелась, когда пожирала своих друзей. Это хотя бы будет в твоем стиле. Это будет честно. Аластор не шелохнулся. Он продолжал смотреть на темную воду, туда, где реальность сливалась с бездной. В этот момент радиопомехи, вечно преследовавшие его голос, затихли. Исчезла наигранная веселость, испарился шарм ведущего. Осталась только пугающая, голая правда. — Я убил своего отца, когда мне было двенадцать, — произнес он. Слова упали в тишину, как камни. Верджиния моргнула. Её голова медленно, повернулась к нему. В пустых глазах мелькнуло что-то — тень удивления, искра непонимания. — Я вернулся домой из-за какой-то чепухи... забыл учебники, — произнес он, и в его тоне слышалось едва уловимое, извращенное удовольствие. — Если бы не эта случайность, я бы, возможно, вырос обычным человеком. Но дверь была не заперта. В доме стоял густой, сладковатый запах бойни. Мой отец стоял на кухне над телом матери. И он не просто убивал ее. Он превращал ее в фарш. Ритмично. Методично. С той же скучающей миной, с какой он обычно чинил обувь. Верджиния перестала дышать. — Я не помню, как нож оказался в моей руке, — голос Аластора стал тише, переходя в вкрадчивый шепот хищника. — Но я прекрасно помню первый удар. Прямо под лопатку. Я помню, как сталь вошла в его плоть, как в масло. Он рухнул, хрипя, а я... я не мог остановиться. Я наносил удар за ударом, пока моя рука не онемела от тяжести. Я помню, как нож с хрустом цеплялся за его ребра, и как я с усилием выдирал его обратно, залитый его горячим, вонючим прошлым. Он замолчал. Его взгляд ушёл куда-то сквозь неё, в прошлое, которое он никогда и никому не показывал. — Знаешь, зачем я тебе это рассказываю? Верджиния медленно покачала головой. Её губы были плотно сжаты, а в глазах — тех самых, пустых — что-то дрогнуло. — Потому что, — Аластор чуть наклонился к ней, и его голос стал тише, интимнее, — когда я проткнул его в десятый или двенадцатый раз, я вдруг понял, что... улыбаюсь. Он выдержал паузу. — Мне нравилось это, Верджиния. Нравилось чувствовать, как его жизнь стекает по моим рукам горячей, липкой грязью. Мне нравилось видеть, как его глаза, всегда полные гнева и власти, наконец-то наполняются тем, чем он кормил нас годами. Первобытным, животным ужасом. Я был последним, что он увидел, и эта мысль до сих пор доставляет мне извращенное удовольствие. Он медленно протянул руку, и его пальцы коснулись её щеки — не как жест утешения, а как исследовательское прикосновение хищника к редчайшему артефакту. Его кожа была холодной, словно мрамор надгробья, но в месте касания Верджиния почувствовала обжигающий, почти электрический разряд. Он стер след её слезы кончиком пальца, глядя на её страдание с пугающей, почти религиозной сосредоточенностью. — Ты всё еще веришь, что этот монстр — незваный гость? — прошептал он, и его голос вибрировал, как натянутая до предела струна. — Думаешь, ты впустила его через те рваные раны на запястьях, как инфекцию? Он медленно покачал головой, и в его глазах вспыхнуло багровое пламя, древнее и беспощадное. — Он — это и есть ты, Верджиния. Он вплетен в твои нервы, он — известь в твоих костях. Он живет в каждом, чей огонь любви настолько яростен, что способен превратить в пепел целые миры, лишь бы защитить то, что дорого. Это не проклятие. Это твоя истинная анатомия. Аластор убрал руку и снова обратил взгляд к мертвой воде, его профиль в лунном свете казался высеченным из обсидиана. — Разница между нами лишь в том, что я никогда не строил для него клеток. Я не тратил силы на тюрьмы. Я дал своему демону имя. Я дал ему сцену, трон и... эфир, в котором он может вечно расправлять крылья. Он резко повернулся к ней. На его лице впервые за всё время мелькнула не нарисованная маска, а тень чего-то пугающе человеческого — глубокого, израненного и абсолютно искреннего. — А ты... ты пыталась заживо похоронить свою суть. Залить её алкоголем, вытравить ядом, забыть в кошмарах. И каков итог? Он всё еще там, в самом сердце твоей бездны, и он требует признания. Он снова протянул ей руку. Это не был жест спасения — это было приглашение в ад, где двое могут править вместе. — Я не стану кормить тебя ложью о том, что раны затянутся. Я не торгую дешевыми надеждами. Но я скажу тебе нечто более весомое. Верджиния долго смотрела на его ладонь — пальцы, способные дробить кости, сейчас замерли в ожидании. Когда она, наконец, вложила свою руку в его, её пальцы, покрытые шрамами, утонули в его ледяной хватке. Аластор чуть сжал её ладонь, закрепляя их темный союз. — Ты больше не один на один с этой пустотой, дорогая. И если твоя тьма когда-нибудь снова решит сорваться с цепи и выйти на охоту... — его улыбка стала острее бритвы, в ней прорезался чистый, первобытный азарт, — ...я почту за честь быть представленным ей лично. Уверен, мы найдем общий язык, ведь мы оба говорим на диалекте разрушения. Верджиния смотрела на их переплетенные руки. Белизна его кожи и грубые отметины на её собственной — они выглядели как два обломка одного и того же кораблекрушения. Она подняла на него глаза. Её губы дрогнули, но в этот раз в её взгляде не было боли — только горькая, стальная решимость и крошечная искра тепла, похожая на уголек в пепле. — Знаешь, Аластор, — выдохнула она, и в её голосе, сквозь хрипоту, вернулась та самая язвительная, живительная острота, — если ты сейчас пытался исполнить роль «доброй феи-крестной», то твой дебют — полный провал. Аластор приподнял бровь, и в его глазах заплясали искры искреннего веселья. — О? Неужели я был недостаточно трогателен? — Угу, — она хмыкнула, чувствуя, как тяжесть в груди начинает медленно отпускать. — Твоя речь из серии «Привет, я тоже серийный психопат, давай делить песочницу» — это не совсем то, что пишут в открытках. Очень вдохновляет... на государственную измену. Аластор разразился тихим, гортанным смехом, от которого по воде пошли мелкие круги. — Что ж, виновен! Я никогда не претендовал на роль утешителя страждущих. Моя специализация — куда более... висцеральная. — Да уж, я заметила, — Верджиния фыркнула, но её пальцы непроизвольно крепче сжали его ладонь, словно боясь потерять эту единственную опору в мире. — Ладно. Допустим. Мы обменялись порциями личного ада. Мы квиты, Радио Демон? Он наклонил голову, изображая глубокую, почти комичную задумчивость. — Хм. Боюсь, что нет, дорогая. В твоей истории было больше эстетики и... внушительный список жертв. Я чувствую, что мой личный рейтинг злодея немного пошатнулся на твоем фоне. Верджиния демонстративно закатила глаза, и этот простой жест вернул миру очертания реальности. — Прости, в следующий раз я постараюсь вырезать меньше людей, чтобы не ущемлять твое хрупкое эго. — О, даже не думай! — он улыбнулся так широко и хищно, что воздух вокруг затрещал. — Мне до безумия нравится твой размах. Он... опьяняет. Не смей его менять. Аластор щелкнул пальцами, и этот звук в тишине прозвучал как хруст кости. Воздух вокруг него на мгновение сгустился, пошел рябью и затрещал помехами старого радио, от которого по коже пробежали электрические мурашки. Из сгустившейся тени, прямо из пустоты, материализовалась высокая бутылка темного стекла, покрытая тонким слоем благородной пыли, и два тяжелых хрустальных бокала. — Исповедь — занятие крайне обезвоживающее, не находишь? — промурлыкал он, и в его руках бутылка откупорилась сама собой с глухим, сочным хлопком. Золотисто-янтарная жидкость потекла в бокалы, наполняя воздух густым, терпким ароматом торфяного дыма, старой кожи и чего-то неуловимо опасного. Он протянул один бокал Верджинии. — Шотландский виски, дистиллированный еще до того, как мир сошел с ума в первый раз. Пожалуй, единственный напиток, способный смыть привкус прошлого с языка. Верджиния приняла бокал, чувствуя холод хрусталя сквозь дрожь в пальцах. Она поднесла его к губам, вдохнула обжигающий аромат и сделала глоток. Жидкость огненным потоком прокатилась по горлу, расцветая в груди тяжелым, медленным теплом. — Ты всегда носишь с собой карманный бар на случай душевных излияний? — спросила она, разглядывая игру света в янтаре. — Или это спецпредложение для тех, кто прошел проверку на «чудовищность»? — Я предпочитаю называть это «набором первой необходимости для джентльмена удачи», — Аластор отсалютовал ей своим бокалом и пригубил напиток, зажмурившись от удовольствия. — К тому же, дорогая, после того, что мы друг другу вывалили, пить дешевое вино было бы просто оскорблением для нашей репутации. Он устроился поудобнее, опершись на локоть, и в его позе теперь было больше хищного изящества, чем напряжения. — Знаешь, — Верджиния посмотрела на него сквозь край бокала, — в этом есть какая-то чудовищная ирония. Мы сидим здесь, пьем виски стоимостью в небольшое поместье и обсуждаем, как мы оба стали... монстрами. — Жизнь вообще лишена вкуса без иронии, Верджиния. Она — соль в ране существования, — он посмотрел на нее, и багровые искры в его глазах вспыхнули ярче. — Большинство людей тратят годы, пытаясь найти «родственную душу». Они ищут кого-то, кто будет разделять их любовь к закатам или щенкам. Какая посредственность! Куда интереснее найти того, кто будет разделять твой голод. Верджиния усмехнулась, и на этот раз это была почти настоящая, дерзкая улыбка. — Ты сейчас сравниваешь нас с парой голодных койотов над тушей оленя? Очень поэтично, Аластор. — Койоты — слишком суетливы, — он качнул бокалом, заставляя виски вращаться золотым вихрем. — Я бы предпочел метафору с двумя пожарами, которые решили объединиться, чтобы сжечь этот скучный мир дотла. И знаешь, что самое забавное? В этом пепле мы будем чувствовать себя как дома. Верджиния сделала еще один глоток, чувствуя, как алкоголь окончательно размывает границы страха и отчаяния. — Значит, теперь мы союзники в этом пепелище? — она посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Никаких больше секретов за пазухой? Аластор наклонился к ней, и запах его виски смешался с запахом озона и ночной прохлады. — Секреты — это валюта, Верджиния. Я не могу обещать, что потратил всё до последнего цента, — он дразняще улыбнулся, и его зубы блеснули в полумраке. — Но я обещаю тебе одно: отныне скучать нам не придется. Весь ад — наша сцена. И раз уж наши монстры теперь знакомы... давай дадим им возможность поразвлечься. Он протянул свой бокал к ее бокалу. — За наш маленький частный ад, — прошептал он. — Пусть он горит вечно. Верджиния со звоном коснулась своим хрусталем его. — За ад, — отозвалась она. — И за то, чтобы в нем всегда был приличный виски. Они выпили одновременно, глядя друг на друга над краями бокалов. Тепло виски медленно растекалось по венам, притупляя острые углы реальности, но ясность ума Верджинии только обострялась. Она смотрела на Аластора — на этого безупречного хищника, который только что признался в первородном грехе, — и чувствовала, что за его откровенностью скрывается еще одна дверь, которую он запер на все замки. Она качнула бокал, наблюдая, как золотистые блики пляшут на его идеальном лице. — Мы обменялись кровью и тенями, Аластор, — начала она тихо, ее голос был ровным, как лезвие бритвы. — И ты сказал, что мы союзники в этом пепле. Но союзникам не нужны цепи. А у тебя в руках — поводок, который тянется прямиком к моему сердцу. Она сделала паузу, ловя его немигающий взгляд. — Зачем она тебе? Тишина мгновенно изменилась. Она больше не была вязкой — она стала острой. Радиопомехи вокруг Аластора на мгновение взвизгнули коротким, режущим звуком, словно игла соскочила с пластинки. Его пальцы на трости едва заметно напряглись, а улыбка... она не исчезла, но на долю секунды стала застывшей, как нарисованная на треснувшем фарфоре. — Душа? — он рассмеялся, но в этом смехе было слишком много помех, чтобы он казался искренним. — Это всего лишь гарантия. Депозит за наше... плодотворное сотрудничество. Ты ведь знаешь, я коллекционер. Я ценю редкие экземпляры, а ты — самый непредсказуемый артефакт в моей галерее. Он отпил виски, пытаясь вернуть беседе легкий, светский тон, и картинно взмахнул свободной рукой, словно дирижируя ночным воздухом. — К чему эти скучные вопросы в такую дивную ночь? Давай лучше обсудим… — Не уходи от ответа, — перебила его Верджиния, и в ее глазах вспыхнул опасный, холодный огонь. Она подалась вперед, почти касаясь своим бокалом его груди. — Ты только что рассказал мне, как убил отца. Ты показал мне своего монстра. Не прячься сейчас за радиопомехами. В Аду миллионы душ — сильных, подлых, великих. Ты мог бы сожрать любую и не заметить. Но ты выбрал мою. Ты вцепился в нее еще когда мы были живы. Аластор замер на долю секунды, и в этой короткой паузе Верджиния кожей почувствовала, как рушится та хрупкая, почти человеческая связь, что возникла между ними мгновение назад. Воздух вокруг него внезапно похолодел, а тишина взорвалась резким, болезненным визгом радиопомех. Его улыбка не просто вернулась — она растянулась до неестественных, гротескных пределов, обнажая ряд зубов. Глаза превратились в два плоских багровых циферблата, а полы его пиджака затрепетали, хотя ветра не было. — Ха-ха-ха! О, Верджиния! Дорогая моя, ты просто прелесть! — Его голос теперь лился через невидимый фильтр старого радиоприемника, вибрируя от театрального веселья. — Неужели ты решила, что пара мрачных воспоминаний дает тебе право на инвентаризацию моего разума? Как это... вульгарно! Он резким, но изящным движением перехватил её руку, которой она сжимала его лацкан. Его пальцы, холодные и твердые, как стальные тиски, мягко, но непреклонно отстранили её от себя. — Зачем мне твоя душа? — Он наклонил голову набок под неестественным углом, и послышался отчетливый хруст костей. — Может быть, я просто собираю коллекцию разбитых надежд? Или мне не хватало в интерьере чего-то... особенно колючего? А может, — его голос внезапно упал в бездну, превратившись в искаженный, демонический рокот, от которого завибрировали камни на берегу, — я просто хочу посмотреть, как долго ты сможешь сопротивляться, прежде чем станешь моей идеальной копией? Тень Аластора за его спиной внезапно оторвалась от земли, выросла до размеров дома и раскинула огромные, ветвистые рога, закрывая собой лунный свет. Воздух наполнился запахом озона и тлена. Верджиния не отступила. Она сидела в тени его демонической ипостаси, глядя прямо в его сияющие глаза. Она даже не вздрогнула, когда его голос превратился в рычание. — Очень эффектно, Аластор, — произнесла она с ледяным спокойствием, поправляя выбившийся локон. — Настоящий гран-гиньоль, но не слишком ли много спецэффектов для такого простого вопроса? Ты всегда включаешь статику, когда боишься, что я услышу твое настоящее сердцебиение? Аластор замер. Его тень на мгновение дернулась и съежилась, возвращаясь к его ногам. Радиопомехи стали тише, переходя в ровное, раздраженное шипение. — Страх? Какое скучное слово! — Он щелкнул пальцами, прямо перед ее носом — Я просто напоминаю тебе о правилах нашей игры, Верджиния. Ты — зритель, я — ведущий. И не стоит пытаться заглянуть за кулисы, там... — его глаза зловеще блеснули, — очень много пыли и очень острые ножи. Он снова выпрямился, вернув себе облик безупречного джентльмена, и небрежно стряхнул с рукава невидимую соринку. — Ты скучна в своей попытке найти «глубокий смысл» там, где есть только эстетика и азарт, — пропел он, и его голос снова стал бархатистым и насмешливым. — Я захотел твою душу, потому что мне понравился шрифт, которым написаны твои грехи. Всё остальное — твоя богатая фантазия. — Конечно, — Верджиния иронично приподняла бровь, глядя на него свысока, несмотря на разницу в росте. — Прячься за своими театральными жестами сколько угодно. Но мы оба знаем: когда ты только что говорили о своей матери, у тебя не было этого дурацкого радио-фильтра. Ты просто трус, Аластор. Ты боишься близости больше, чем святой воды. Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался, запахло озоном и жженой бумагой. Аластор медленно выпрямился, и его тень на стене неестественно вытянулась, снова отращивая ветвистые, острые рога, которые, казалось, пронзили потолок. Свист помех оборвался, сменившись леденящим, бархатистым рокотом. — Близость? — Аластор сделал шаг к ней, его трость с глухим, костяным стуком ударила о землю. — О, Верджиния. Как трогательно. Твоя способность наделять обычный информационный обмен сакральным смыслом просто... поразительна. Он склонил голову набок под углом, который был бы смертелен для человека, и его глаза вспыхнули алым. — Ты отчаянно ищешь «родство душ», потому что сама мысль о том, что ты — просто товар, для тебя невыносима, — он подошел вплотную, обдавая её холодом могилы и ароматом дорогого табака. — Позволь мне разрушить твои иллюзии. Ты здесь не из-за «общей тьмы» или «понимания». Ты здесь по самой банальной и грязной причине в аду: ты— результат сделки. Он наклонился к её лицу, и его улыбка стала шире, обнажая ряды острых зубов. Помехи в его голосе стали язвительными, похожими на смех гиены. — Ты продала свою вечность, Верджиния. Отдала самое ценное, что у тебя было — свою бессмертную суть... ради чего? Ради наркозависимого паука, который забудет твое имя через неделю после того, как ты исчезнешь? — Аластор издал короткий, сухой смех. — Ты совершила акт величайшей глупости, обменяв золото на сточную грязь. Ты не мой «союзник» и не моя «половина». Ты— подержанная вещь, которую я приобрел по случаю, просто потому что цена была смехотворно низкой. Он замолчал на секунду, вглядываясь в её лицо, и его голос упал до зловещего шепота: — Твоя история не сблизила нас. Она просто помогла мне лучше откалибровать мой новый инструмент. Ты не героиня трагедии, дорогая. Ты— мученица на распродаже. И когда мне надоест играть с твоими шрамами, я запру тебя в самом темном углу своего эфира, где твои крики о «близости» будут заглушены статикой. Помни об этом, когда в следующий раз решишь, что мы ровня. Слова Аластора ударили наотмашь, попав в самую уязвимую точку — в её жертву ради Энджела. Он превратил её единственный акт бескорыстной любви в постыдную, дешевую сделку. Верджиния почувствовала, как внутри всё заледенело. Она смотрела на него, и в её глазах, лишенных слез, застыло такое холодное презрение, что даже багровое сияние его зрачков на мгновение померкло. — Качественная попытка, Аластор, — тихо произнесла она. Её голос был ровным и твердым, как могильная плита. — Ты можешь сколько угодно называть меня «товаром» и издеваться над моей ценой. Но знаешь, что на самом деле тебя бесит? Она сделала шаг назад, к двери, не отрывая взгляда от его оскала. — Даже продав душу за «грязь», я осталась способна на то, чего ты боишься до дрожи. Я способна отдать всё за кого-то другого. А ты... ты настолько нищий, что у тебя нет ничего, кроме этого радио-шума и ворованных жизней. Ты пытаешься унизить мою жертву, потому что сам ты — пустое место, которое никто никогда не полюбит настолько, чтобы за него стоило заплатить хоть цент. Она взялась за ручку двери, бросив последний взгляд на его застывшую фигуру. — Наслаждайся своим «владением», Радио Демон. Но помни: ты можешь владеть моей душой, но ты никогда не будешь владеть моей волей. И никакие помехи не скроют того факта, что в этой комнате сейчас только один из нас — настоящий трус. Тяжелая дверь за её спиной захлопнулась с глухим, вязким стуком, отрезая Верджинию от багрового полумрака комнаты Аластора. В коридоре отеля было непривычно тихо и пусто — лишь тусклые бра отбрасывали на выцветшие обои дрожащие тени. Верджиния сделала шаг и остановилась, прижавшись лбом к прохладной стене. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё еще стояла его неестественная, улыбка, искаженная помехами злобы. Верджиния глубоко вздохнула, отталкиваясь от стены. Нужно идти. Нужно затеряться в лабиринтах отеля, пока его обида не сменилась новой волной охотничьего азарта. Она уже собиралась свернуть к лестнице, ведущей к её комнате, как из полумрака холла раздался знакомый, и невероятно родной голос: — Детка, ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик с удобрениями, а потом сдал задом, чтобы убедиться. Энджел Даст стоял, облокотившись на косяк. Его верхние руки были скрещены на груди, в одной из нижних лениво покачивался бокал с чем-то розовым и сладким, а в другой — тлела тонкая сигарета. Верджиния моргнула, и за долю секунды выражение её лица неуловимо изменилось. Плечи расправились, подбородок вздернулся, а на губах заиграла та самая кривоватая, язвительная усмешка, которую она оттачивала годами как броню. — О, прошу прощения, мой розовый ангел, — она театрально пригладила растрепанные волосы. — Я просто репетировала роль «трагической героини» для нового скетча Аластора. Знаешь, он помешан на драмах с кровью. А я как раз пыталась выбить из него «Оскар» за худшую мужскую роль в категории «Эмоционально недоступный мудак». Энджел фыркнул, выпуская струйку дыма в потолок. — Острый язычок всё ещё при тебе. Уже легче. А то я уж было подумал, что наш Радио-псих его откусил и сожрал на завтрак. — Аластор? — Верджиния небрежно повела плечом, прислоняясь к стене рядом с ним с видом абсолютной непринужденности. — Пф-ф. Всего лишь небольшая дискуссия о сравнительной ценности душ на адском рынке. Он пытался убедить меня, что я — уцененный товар, я убедила его, что он — банкрот в эмоциональном плане. Разошлись при своих. Ничего такого, с чем я не справлялась раньше. Она потянулась и демонстративно зевнула, прикрывая рот ладонью. — Ладно, Энджи, спасибо за заботу, но мне пора. Хочу принять душ и забыть этот день как страшный сон. Она уже сделала шаг к лестнице, но Энджел мягко, но непреклонно перехватил её за локоть. Его верхняя рука держала крепко, но без боли — так, как держат испуганную кошку, которая вот-вот сиганет под машину. — Ага, щас, — его голос утратил игривые нотки. — «Ничего такого». «Разошлись при своих». А глаза у тебя — как два кладбища после дождя. Он затушил сигарету о подошву ботинка и сунул окурок в карман — жест, который показывал, что он настроен серьезно. — Я тебя знаю, Вердж. Ты сейчас пойдешь в свою комнату, запрешься, нажрешься в одиночку, и будешь пялиться в стену до рассвета, переваривая каждое его поганое слово. А утром выйдешь с улыбкой, как будто ничего не было. Верджиния театрально закатила глаза и уперла руки в бока, изображая искреннее возмущение. — О, прошу прощения, профессор Даст! Я не знала, что ты у нас теперь дипломированный психотерапевт. У тебя где лицензия висит? Над кроватью, рядом с коллекцией блестящих стрингов? И вообще, с каких пор ты разбираешься в моих привычках лучше меня? — Она картинно поправила волосы и шагнула в сторону, пытаясь обойти его, — я в полном порядке. Подумаешь, небольшой обмен любезностями с местным радиоведущим. Ты же знаешь, я обожаю словесные пикировки. Это мой спорт. Мой кроссфит. Так что всё под контролем, паучок, расслабь свои пушистые... — Вердж. Энджел произнёс это тихо. Без привычной ехидцы. Она замерла. Он смотрел на неё — и в его глазах не было ни грамма наигранности. Только усталая, выстраданная правда человека, который слишком хорошо знает, каково это — притворяться, что всё в порядке, когда внутри рушится мир. — Ты продала душу за меня, — сказал он ровно. — Ты, мать твою, отдала свою вечность этому улыбчивому психопату, чтобы вытащить мою задницу. Он замолчал, сжимая и разжимая верхние ладони. — Я не могу вернуть тебе душу. Я не могу разорвать твой контракт. Я не могу сделать нихрена, Вердж. Но я могу хотя бы не дать тебе сдохнуть в одиночку в этой чёртовой комнате, пока ты пережёвываешь его дерьмо. Позволь мне хотя бы это. Позволь мне быть рядом. Верджиния почувствовала, как что-то острое кольнуло под рёбрами. Не боль — скорее, игла правды, прошившая насквозь все её защитные слои. Она глубоко вздохнула, и на её губах снова появилась улыбка — на этот раз мягкая, почти нежная, но всё ещё с фирменным прищуром. Она шумно выдохнула и закатила глаза с преувеличенным драматизмом, достойным сцены бродвейского театра. — Господи, Энджел, ты невыносим. Во-первых, я ещё ни черта тебе не помогла — твоя душа всё ещё у этого фиолетового мешка с глиттером, так что рано раздавать медали и билеты на благотворительный вечер. Во-вторых, — она сделала паузу и криво усмехнулась, — если ты не отстанешь, я начну думать, что тебе просто скучно и ты хочешь сплетен. Ладно, чёрт с тобой. Пошли. Она махнула рукой в сторону лестницы. — Но учти: какао должно быть обжигающим, маршмэллоу — минимум пять штук, и если ты хоть слово скажешь о том, что я тут «чувствую», я вылью тебе кружку на твой розовый парик. Идёт? Энджел моргнул, потом его губы медленно растянулись в улыбке — на этот раз настоящей, тёплой, с оттенком облегчения. — Пять маршмэллоу? Обалдела? Инфляция, детка. Три, и это моё последнее слово. — Четыре. — Три с половиной. Одно надкушу лично. — Фу, Энджел. — Это любовь, детка. Пошли уже. Он подхватил её под локоть и повёл вверх по лестнице, в сторону своего номера. Лестница скрипела под их шагами, и голоса Энджела и Верджинии постепенно таяли в лабиринтах коридоров отеля, уступая место привычной ночной тишине. Где-то хлопнула дверь, послышался приглушённый смех, и всё стихло. А в другом крыле здания, за плотно закрытой дверью, тишина была иной. Она не успокаивала — она давила. Густая, вязкая, пропитанная запахом озона и дорогого виски, который так и остался недопитым. Аластор сидел в кресле, неестественно прямой, сцепив пальцы на набалдашнике трости. Его вечная улыбка никуда не делась, но в багровых глазах, устремлённых в пустоту, пульсировало нечто тёмное. На полу, у самых его ног, поблёскивали осколки хрустального бокала. Того самого, из которого она пила. Он разбил его через минуту после того, как за ней закрылась дверь. Одним резким, неконтролируемым движением — швырнул в стену, даже не глядя. Радиопомехи в комнате достигли критической отметки — это был не просто шум, а визг истерзанного металла, стон тысяч мертвых частот, сливающихся в одну какофонию. Аластор медленно разжал пальцы. Набалдашник трости был горячим — его собственная энергия сочилась сквозь кожу, опаляя его. — Трус, — прошипел он, и это слово, брошенное ею на прощание, запульсировало в его висках ритмом старого метронома. Он ненавидел это чувство. Это липкое, удушающее ощущение «обнаженности». Он — великий Радио Демон, архитектор кошмаров, тот, чья улыбка должна была стать последним, что видят грешники. Но сегодня... сегодня он позволил ей заглянуть в ту часть себя, которую сам старательно замуровывал десятилетиями. Он вытащил на свет того мальчика с окровавленным ножом, и Верджиния не просто увидела его — она протянула к нему руку. И это было невыносимо. Контроль — вот что было его религией. Но в ту секунду, когда он коснулся её щеки, когда почувствовал вкус её соли на своей коже, контроль позорно капитулировал. Ему хотелось, чтобы она поняла. Ему хотелось, чтобы она... узнала его. — Идиотизм, — проскрежетал он, и радио-фильтр в его голосе исказился, превращаясь в рычание помех. — Какая низкопробная, дешевая сентиментальность! Он резко встал, и тени под его ногами взорвались черными клыками, пронзая пространство. Он подошел к стене, где всё еще виднелись капли виски от разбитого бокала. Близость для него была синонимом гибели. Позволить кому-то увидеть свои шрамы — значит дать им нож, чтобы они сделали новые. Но Верджиния... она не стала бить. Она просто ушла, оставив его в этой оглушительной, пустой тишине. Тишина в комнате стала ядовитой. Аластор застыл посреди кабинета, глядя на закрытую дверь, словно за ней всё еще витал шлейф её ледяного презрения. Статика вокруг него взревела коротким, захлебывающимся звуком, а тени на стенах начали неистово биться, пытаясь вырваться из-под контроля своего хозяина. Зачем? Этот вопрос пульсировал в его голове, как открытая рана. Зачем он вытащил ту старую, покрытую ржавчиной правду? Почему его язык, обычно такой острый и лживый, вдруг решил стать честным? Он убеждал себя, что это был тактический маневр. Что он хотел «утешить» её, показав, что её тьма — лишь бледная тень его собственной. Но это была ложь, которую даже он не мог проглотить. Он хотел другого. Он хотел, чтобы она увидела в нем не просто Демона из радиоприемника, а своего единственного бога и судью. Когда они были живы, он представлял их себе как безупречную симфонию разрушения. Он мечтал о том, чтобы она стояла рядом с ним, сжимала такой же окровавленный нож, и чтобы их взгляды встречались над телами врагов в полном, абсолютном понимании. Он хотел, чтобы она принадлежала ему не по контракту, а по праву крови и родства душ. — Мы могли бы стать совершенством, — прохрипел он, и его голос сорвался на механический скрежет. — Охотиться вместе. Смеяться над этим миром, разрывая его в клочья... Но как только она сделала шаг навстречу, как только она коснулась его «настоящего», сработала вековая защита. Близость была для него ядом. Подпустить её ближе — значило признать, что он уязвим. Значило дать ей право судить его. И он испугался. Он, Радио Демон, великий и ужасный, трусливо спрятался за набором дешевых оскорблений, когда она заглянула в его бездну. Он оттолкнул её с такой яростью именно потому, что в глубине души до смерти боялся того тепла, которое она могла ему дать. — Трус... — эхом отозвалось её слово в его ушах. Он ударил кулаком по столу, и дерево треснуло под его рукой, расходясь сетью глубоких морщин. Он злился на себя за эту вспышку слабости. Злился за то, что не смог совладать с собственным монстром, который вместо того, чтобы приручить её, решил укусить. Тишина в комнате больше не была пустой — она была переполнена им. Его яростью, его страхом, его удушающей, болезненной одержимостью. Аластор стоял неподвижно, но радиопомехи вокруг него вибрировали так сильно, что вещи на столе начали мелко дрожать. В его сознании, за занавесом из статики, вспыхивал один и тот же кадр, выжженный на сетчатке вечности. Электрический стул. Синеватое, мертвенное сияние разрядов, запах озона и горелой плоти. Он помнил тот момент, когда его мир, еще человеческий, еще живой, превратился в груду пепла. Он помнил ту оглушительную тишину, которая наступила после её последнего вздоха — тишину, которую он не смог заглушить даже собственным криком. Тогда он был бессилен. Тогда он был просто зрителем в первом ряду её конца. — Больше никогда, — прохрипел он, и его голос исказился, превращаясь в рокот тысячи сломанных приемников. — Никогда. Он дорожил ею так, что эта привязанность ощущалась как физический дефект, как пуля, застрявшая в сердце, которую невозможно извлечь, не убив носителя. Она была его единственным якорем в океане безумия, его самым ценным и самым страшным проклятием. Он хотел владеть каждой её мыслью, каждым изгибом её израненной души, оставаясь при этом недосягаемым богом в своем эфире. Но цена этого владения была слишком высокой. Он знал, что в ней всё еще теплится то, что небеса называют «искуплением». Эта нелепая, тошнотворная искра света, которая могла бы вознести её вверх, в ту ослепительную белизну Рая, куда ему путь заказан навеки. Сама мысль о том, что она может «очиститься», что она может уйти туда, где его голос не будет слышен, вызывала у него приступ первобытного ужаса. Если она искупится — она исчезнет. Для него это было бы второй казнью, окончательной и бесповоротной. Именно поэтому он вцепился в её душу. Не из жажды власти, не ради коллекции. Он связал её контрактными цепями, вплел её суть в свою тень, чтобы навсегда закрыть для неё ворота в Небо. Он сам стал её Адом, её персональной темницей, потому что только в Аду он мог гарантировать, что она будет принадлежать ему. — Ты никуда не уйдешь, Верджиния, — его глаза вспыхнули багровым неоном, превращаясь в две кровоточащие раны. — Ты будешь здесь, со мной. В этой грязи, в этой крови, в этой вечной трансляции боли. Я скорее сожгу твою душу дотла, чем позволю ей коснуться того света. Он сжал кулаки, чувствуя, как его когти пронзают ладони. Его одержимость не знала границ — это была любовь хищника, который готов переломать своей добыче крылья, лишь бы она не улетела из его клетки. — Это ад, в котором ты моя. До последней капли крови, до последнего стона, до самого конца времен. Каждая твоя слеза, каждый твой вздох — всё это мой рацион. Я — твой хозяин, твой тюремщик и твой единственный мир. И если цена твоего присутствия рядом — твоя вечная погибель... что ж, я с радостью заплачу её за нас обоих.

***

— ...и вот я стою, значится, в одних трусах, облитый шампанским, а этот ублюдок Валентино орёт, что я испортил ему «атмосферу соблазнения», хотя это он сам поскользнулся на моём же боа и уронил на себя ведро со льдом! — Энджел размахивал всеми четырьмя руками, едва не расплёскивая какао на розовое покрывало. — Короче, штраф вычли из зарплаты, а я до сих пор считаю, что это было лучшее шоу в моей карьере. Жаль, камеры не работали. Верджиния, успевшая за полчаса разговора доползти до подушек и устроиться там с ногами, фыркнула в свою кружку так, что маршмэллоу подпрыгнуло. — Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, что Великий и Ужасный Валентино, Оверлорд похоти и владелец душ, поскользнулся на розовом боа из перьев и опрокинул на себя ведро льда? Как в дешёвой комедии? — Именно! — Энджел театрально взмахнул рукой, и какао всё-таки плеснулось на покрывало. Он даже не заметил. — У него с лица стекла вся эта его «демоническая харизма» за две секунды. Он стоял мокрый, как крыса, и шипел что-то про «непрофессионализм». А я ржал. Внутренне, конечно. Внешне я делал вот такое лицо. Он состроил гримасу раскаяния — глаза щенка, губки бантиком, — и Верджиния засмеялась в голос. Настоящим, живым смехом, от которого у неё самой стало легче в груди. — О боже, Энджи. Ты — ходячая катастрофа. Я бы дорого отдала, чтобы увидеть это своими глазами. — Поверь, детка, я работаю над сиквелом. В следующий раз подложу ему под ноги мыло. Или банановую кожуру. Классика бессмертна. Он плюхнулся обратно на подушки, закидывая ноги на спинку кровати в позе, которую любой йог счёл бы смертельно опасной. — Ладно, хватит обо мне и моих подвигах. Ты уже допила своё какао, пока я тут распинался? Потому что я наливал тебе терапевтическую дозу, а ты всё ещё выглядишь так, будто держишь внутри крик. Верджиния опустила взгляд в кружку. На дне плавали остатки растопленного маршмэллоу. Она взболтнула их и допила залпом. — Допила. И да, крик внутри всё ещё там. Но теперь он хотя бы не орёт матом, а так, ворчит недовольно. Прогресс. Энджел затих. Веселье не испарилось, оно просто осело на дно, как густой осадок в его кружке. Он отставил какао и посмотрел на Верджинию своим «настоящим» взглядом — тем самым, который он обычно прячет за тоннами грима и пошлых шуток. — Ладно, куколка, — тихо сказал он. — Хватит метафор про маршмэллоу. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через промышленный шредер, а потом склеили дешёвым скотчем. Что этот ходячий антиквариат выкинул на этот раз? Верджиния тяжело вздохнула и резко откинулась на подушки. Она уставилась в потолок, где тени от штор сплетались в причудливые, пугающие узоры, напоминающие ветвистые рога. — Я не понимаю его, Энджи. Это как пытаться настроить приёмник, который ловит то симфонический оркестр, то крики из преисподней, и всё это на одной частоте, — она криво усмехнулась, и эта усмешка была острее любого ножа. — Знаешь, на секунду... всего на одну проклятую секунду он стал настоящим. Без помех. Без этого театрального «шоу на завтрак». Он открыл мне дверь в такой подвал своего прошлого, куда, кажется, сам боится заходить с фонариком. Она сделала паузу, чувствуя, как слова царапают горло. — Но стоило мне пойти навстречу, стоило просто... протянуть руку к этому человеку за маской, как он сорвался с цепи. Он начал рвать меня на части. Назвал «товаром», «дешёвкой», посмеялся над тем, что я отдала душу за тебя. Он использовал мою честность как тряпку, чтобы протереть свои лакированные туфли. Он оттолкнул меня с такой яростью, будто я была не женщиной, а зеркалом, в котором он увидел собственную немощь. Верджиния прикрыла глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнуло лицо Аластора — искажённое, хищное и бесконечно одинокое. — И знаешь, что самое отвратительное? Это его «забота». Боже, Энджел, это звучит как бред сумасшедшей, но он издевается над каждым моим вздохом и при этом ловит этот самый вздох, словно он — последний глоток воздуха в этом Аду. Он материализует мне лучший алкоголь, когда я готова выть, он охраняет мой сон, как цербер, и смотрит на меня так... — Она запнулась. — Будто я — его самое ценное сокровище и одновременно опухоль, которую он мечтает вырезать, но боится умереть от кровопотери. Она горько рассмеялась, и этот звук в тишине комнаты прозвучал почти надрывно. — Господи, звучит просто ужасно, да? Классический стокгольмский синдром вперемешку с психопатией. Он выводит меня из себя, он заставляет меня ненавидеть его до дрожи в пальцах, но в ту же секунду делает что-то такое... — Она коснулась своей щеки, где ещё чувствовался холод его пальцев. — Что-то, что заставляет меня думать, будто он единственный человек во всём Аду, которому не всё равно, дышу я или нет. Он хочет владеть мной, Энджел. Каждым моим вздохом. Но он так чертовски боится, что я увижу его слабость, что готов убить меня за один только сочувствующий взгляд. Она повернула голову к Энджелу, и в её глазах была такая усталость. Энджел не отводил взгляда. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что вытащил из себя осколок стекла и теперь сидит, окровавленный, не зная, радоваться или звать врача. Верджиния резко выдохнула и приподнялась на локтях, встряхивая волосами с преувеличенной небрежностью. — Знаешь, Энджи, если бы моя жизнь была фанфиком, я бы уже накатала на себя самый гневный отзыв в истории типа: «Серьёзно?! Она отдала душу этому оленю-переростку? Автор, убей её, она безнадёжна!». И знаешь что? Я бы первая подписалась под этой петицией. Если бы я увидела такую героиню в книге, я бы швырнула этот опус в камин на десятой странице. Логика? Самоуважение? Нет, не слышали. У нас тут в меню только «плохие парни» с помехами в голове и контракт, написанный кровью и дебилизмом. Верджиния ждала ответной колкости, привычного смешка, но в комнате повисла тишина — тяжелая, как сырая земля. Энджел не смеялся. Он медленно опустил ноги на пол и сел, ссутулившись. — Знаешь, в чем твоя проблема, куколка? — тихо спросил он, и этот голос без блёсток и фальши пробрал её до костей. — Ты ищешь в нём человека. Ты думаешь, что если соскрести этот слой помех и вычурных жестов, там окажется израненное сердце, которое просто нужно отогреть. Он горько хмыкнул, глядя на свои ладони. — Я совершал ту же ошибку. Тысячу раз. Посмотри на мои отношения с Валом. Знаешь, сколько раз он рыдал у меня на плече? Он может часами рассказывать, как этот мир его не понимает, как он одинок в своей власти, как я — единственная нить, удерживающая его от безумия. Он просит прощения, он дарит подарки, он клянется, что без меня он — ничто. А через час он продает меня какому-нибудь ублюдку за пачку денег и новый объектив для камеры. И даже не оборачивается, когда я кричу. Энджел поднял на неё глаза — в них не было злости, только бесконечная, выжженная усталость. — Они все одинаковые, Верджиния. Неважно, носит он розовую шубу или алый пиджак. Все эти мужики... они патологические эгоисты. Им не нужна твоя любовь, им не нужно твоё «понимание». Им нужно зеркало. Им нужно, чтобы ты стояла рядом и отражала их величие, их боль, их сложность. Ты для него не личность. Ты — реквизит в его грандиозном радиоспектакле. Он подался вперед, и его голос стал жестче. — Аластор «заботится» о тебе? Материализует виски? Охраняет твой сон? Крошка, он просто ухаживает за своей собственностью. Он чистит клетку, чтобы птичка внутри не сдохла раньше времени и продолжала петь в нужной ему тональности. Он боится близости? Нет. Он боится потерять контроль. Близость — это когда ты можешь ударить в ответ. А он хочет, чтобы ты была безоружной. Энджел на мгновение замолчал, подбирая слова, которые могли бы стать для неё щитом. — Они все думают только о себе. Их чувства — это океан, а твои — так, лужица на обочине. Если ему будет нужно разрушить твой мир, чтобы его помехи звучали чуть чище, он сделает это, не моргнув глазом. И ещё заставит тебя поверить, что это было ради твоего же блага. Не ищи в монстре «сломленную душу», Верджиния. Там внутри только бездонная дыра, которую он затыкает тобой. Им всем плевать, что у нас внутри. Главное — чтобы мы красиво стояли в свете их прожекторов и не мешали им любить себя. Верджиния слушала его, и с каждым словом что-то внутри неё сворачивалось в тугой, болезненный узел. Ещё немного — и она бы сорвалась. Может, в крик. Может, в слёзы. Может, в тот самый тёмный угол сознания, откуда нет возврата. Но Верджиния была не из тех, кто позволяет себе разваливаться на глазах у других — даже у тех, кому доверяет. Особенно у тех, кому доверяет. Она глубоко вздохнула и одним резким движением села, скрестив ноги по-турецки и взбив подушку за спиной с таким видом, будто только что не получила словесный удар под дых. Её лицо приняло выражение глубокой, почти философской задумчивости — той самой, которую она оттачивала перед зеркалом специально для моментов, когда нужно было срочно сделать вид, что всё идёт по плану. — Вау, Энджи. Просто... вау, — она медленно, с наигранным восхищением покачала головой, словно только что услышала не душераздирающую исповедь, а особенно удачную шутку в стендапе. — Я, конечно, знала, что у тебя богатый жизненный опыт, но чтобы ты сейчас выдал монолог уровня «Фрейд встречает Опру в аду» — это, знаешь ли, сильно. Она выдержала паузу, разглядывая свои ногти с преувеличенным интересом. — Ты не думал открыть свой подкаст? Название я уже придумала: «Энджел Даст и его токсичные мужики: руководство по выживанию для дурынд». Первый выпуск — «Как понять, что ты просто зеркало, и начать бить в ответ». Я даже готова быть твоим первым гостем. Правда, предупреждаю сразу: я буду перебивать, спорить и вставлять неуместные шутки про оленей. Так что рейтинги тебе обеспечены, но и нервный срыв — тоже. Энджел моргнул, выныривая из своего мрачного транса. Его губы дрогнули — то ли в усмешке, то ли в чём-то более сложном. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно серьёзно, — Верджиния ткнула в него пальцем с видом заправского продюсера. — У тебя талант, паучок. Ты только что выдал такой анализ моей ситуации, что любой адский психотерапевт удавился бы от зависти. Или от ужаса. Или от того и другого одновременно — они тут все немного многостаночники. Кстати, гонорар за первый выпуск предлагаю обсудить сразу: я беру бартером. Одна глубокая психологическая травма в обмен на одну мою шутку про твои розовые пледы. По-моему, честный обмен. Она склонила голову набок, и в её глазах, несмотря на всю наигранную весёлость, мелькнуло что-то тёплое — благодарность, замаскированная под ехидство. — А если серьёзно... спасибо, Энджи. За то, что сказал это. За то, что не побоялся быть честным. Я... я услышала. Правда услышала. Но если я сейчас начну это переваривать по-настоящему, я просто лягу вот здесь, на твоём розовом покрывале, и не встану до следующего столетия. А у меня, знаешь ли, планы. Мировое господство, пара убийств, вытащить твою душу из лап Валентино — стандартный список дел на вечность. Верджиния смотрела на него ещё мгновение — на этого нелепого, пушистого, израненного паука, который только что вывернул перед ней душу, чтобы она не чувствовала себя одинокой в своей боли. Что-то в её груди дрогнуло, треснуло, и прежде чем она успела остановить себя, включить привычную броню, отшутиться и отдалиться — она подалась вперёд и просто обняла его. Она уткнулась лицом в его плечо, в мягкий розовый мех, пахнущий сладким парфюмом, сигаретами и чем-то неуловимо родным. Энджел замер. На секунду — всего на одну дурацкую, бесконечную секунду — он перестал дышать. Его четыре руки зависли в воздухе, не зная, куда себя деть. — Эй, — прошептал он хрипло, и его голос дрогнул. — Эй, конфетка, ты чего? Мы так не договаривались. Я тут, понимаешь, трагический монолог толкаю, настраиваюсь на драму, а ты... Она сжала его крепче, и он замолчал. Его руки наконец опустились — все четыре, — обхватывая её в ответ, прижимая к себе с отчаянной, почти болезненной силой. Он уткнулся подбородком в её макушку и зажмурился. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Ты что творишь? У меня тушь потечёт. А я, между прочим, тридцать минут её наносил. Это художественная ценность, а не просто краска. Верджиния фыркнула в его плечо, но не отпустила. — Твоя тушь — это твои проблемы, паучок. А я тут, вообще-то, совершаю акт величайшей щедрости — дарю тебе свои объятия. Знаешь, сколько грешников в Аду убили бы за такую возможность? Очередь до Седьмого круга, не меньше. — О да, конечно, — Энджел шмыгнул носом, но в его голосе уже прорезалась привычная ехидца. — Твои объятия — это прям валюта. Буду расплачиваться ими в баре. «Эй, Хаск, налей мне виски, у меня тут одно объятие от Верджинии, сдача не нужна». — И он тебе нальёт, — уверенно заявила она. — Потому что мои объятия стоят дороже всего алкоголя в этом отеле. Вместе взятого. Включая ту бутылку виски, которую Аластор прячет в своём кабинете и никому не показывает. — О-о-о, — протянул Энджел, и Верджиния кожей почувствовала, как на его лице расползается та самая плотоядная ухмылка, которая не предвещала ничего хорошего. — У Радио Демона есть тайная бутылка? И ты знаешь, где она? Детка, ты только что сама себя сдала. Теперь я буду шантажировать тебя этой информацией до конца вечности. Верджиния резко отстранилась, но Энджел не отпустил — его четыре руки держали крепко, как стальной капкан, обёрнутый в розовый бархат. — А ну пусти, паук переросток, — она попыталась высвободиться, но безуспешно. — Я тебе душу открываю, а ты уже шпионишь за моими источниками информации! — Никакого шпионажа, — пропел он, прижимая её к себе ещё крепче. — Просто деловое предложение. Ты мне — координаты бутылки, я тебе — ещё одну порцию какао. Бесплатно. Без учёта маршмэллоу. — Это грабёж! — Это бизнес, детка. Верджиния извернулась и ткнула его локтем в бок — не сильно, но достаточно, чтобы он охнул и ослабил хватку. Она тут же воспользовалась моментом и попыталась сползти с кровати, но Энджел, с реакцией, отточенной годами работы у Валентино, перехватил её за талию и утянул обратно, в ворох розовых подушек. — Попалась, — прошептал он ей на ухо с интонацией злодея из дешёвого фильма. — Теперь ты в моей власти. И я не отпущу тебя, пока ты не признаешь, что мои объятия лучше, чем у твоего радио-маньяка. — Он не обнимается! — возмутилась Верджиния, пытаясь вырваться. — У него есть только помехи, холодные пальцы и мания величия! — Тем более! — Энджел перекатился, подминая её под себя и нависая сверху с торжествующей ухмылкой. — Значит, я автоматически выигрываю. Лучший обнимальщик Ада. Буду требовать официальный титул у Люцифера. Или хотя бы у Чарли — она добрая, подпишет. Верджиния замерла под ним, глядя в его глаза, и вдруг расхохоталась — громко, искренне, запрокидывая голову на подушки. — Ты невыносим, — выдохнула она сквозь смех. — Абсолютно, катастрофически невыносим. — Знаю, — он подмигнул ей и наклонился ниже, так что его дыхание коснулось её щеки. — Это часть моего шарма. А теперь скажи: «Энджел, ты лучший, и твои объятия стоят всех душ в Аду». — Мечтай. — Скажи, или я начну щекотать тебя всеми четырьмя руками. — Ты не посмеешь. — О, детка, — его глаза опасно блеснули, и он провёл кончиками пальцев по её боку — легко, едва касаясь, но достаточно, чтобы она вздрогнула. — Я очень даже посмею. Я работал в индустрии, где щекотка — это базовый навык. Поверь, ты не готова к моему уровню. — Энджел, не смей! — она попыталась отползти, но он держал крепко. — Я тебя ударю! — Ударишь? — он картинно прижал свободную руку к груди. — Меня? Своего лучшего друга, который только что сварил тебе какао и выслушал все твои трагедии? Вот она, человеческая неблагодарность. Я разочарован. Я уничтожен. Я... Он не договорил — Верджиния извернулась и укусила его за ближайшую руку. Не сильно, но достаточно, чтобы он взвизгнул и отшатнулся. — Ах ты ж маленькая кусачая сучка! — он потряс укушенной рукой, но в его глазах плясали смешинки. — Ты что, вампир? Мне теперь делать прививку от бешенства? — Сам напросился, — она села, поправляя растрёпанные волосы с видом победительницы. — Нечего было меня щекотать. Энджел прищурился, и его улыбка стала медленной, тягучей, как патока. Он облизнул губы — жест, отточенный годами перед камерами, — и наклонился к ней снова, на этот раз опасно близко. — Знаешь, детка, — промурлыкал он, и его голос стал ниже, интимнее, с той самой бархатной хрипотцой, которая заставляла зрителей его шоу терять рассудок и кредитные карты. — Если ты продолжишь кусаться, царапаться и вырываться, я могу начать думать, что это не драка, а... прелюдия. Он провёл кончиком пальца по её ключице — медленно, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек. — А если это прелюдия, — продолжил он, и его губы изогнулись в откровенно пошлой ухмылке, — то я должен предупредить: у меня есть прейскурант. И ты, милая, даже со своей бессмертной душой в залоге, не потянешь мой ночной тариф. Я дорогая шлюха. Эксклюзивная. Премиум-класса. Валентино, конечно, козёл, но ценник мне поставил правильный. Верджиния закатила глаза с таким драматизмом, что чуть не вывихнула зрачки. — О боже, Энджи. Ты можешь хоть пять минут не превращать всё в порно? — Нет, — ответил он без малейшей паузы, и его улыбка стала ещё шире. — Это мой дар. Моё проклятие. Моя торговая марка. Кстати, о торговой марке... Он отстранился и картинно поправил несуществующий галстук. — Раз уж мы заговорили о прейскурантах — мои объятия, между прочим, тоже стоят денег. Но для тебя, так и быть, сегодня акция. Первые три минуты — бесплатно. Четвёртая — твоя душа. Ой, подожди, она уже не твоя. Тогда — бутылка того самого виски, о котором ты упомянула. — Ну ты и мудак, — сказала Верджиния, без возмущения, скорее с теплом. — Знаю, детка, — он подмигнул ей и снова откинулся на подушки, притягивая её за плечи, чтобы она устроилась рядом. — В этом весь я. А теперь заткнись и давай смотреть, как Мелисса травит своего мужа святой водой. Это, между прочим, очень поучительная сцена. Беру на заметку для будущих отношений.

***

Утро в отеле «Хазбин» наступало всегда одинаково — медленно, неохотно, словно сам Ад не был уверен, стоит ли начинать новый день с того же дерьма, что и вчера. Но на кухне уже кипела жизнь. Точнее, кипел чайник, а Энджел Даст, облачённый в короткий розовый халат, который едва прикрывал то, что положено прикрывать, колдовал над тостером с видом алхимика, пытающегося превратить свинец в золото. — Я тебе говорю, Вердж, — вещал он, размахивая ложечкой для джема, — секрет идеального тоста не в хлебе. Не в масле. Даже не в том, насколько ты пьян, когда его делаешь. Секрет — в энергии. Ты должна вложить в этот кусок хлеба всю свою боль, все разочарования и капельку похоти. Тогда он выходит хрустящим снаружи и мягким внутри. Как я. Верджиния, сидевшая за столом с кружкой остывшего кофе, фыркнула и подпёрла щёку ладонью. Выглядела она... сносно. Тени под глазами никуда не делись, но в самих глазах больше не было той выжженной пустоты, что пугала даже демонов. После ночи у Энджела — после сериала «Адские домохозяйки», какао и дурацкой драки подушками — она впервые за долгое время спала без кошмаров. Может, дело было в розовом пледе. Может, в храпе Наггетса, который действовал как белый шум. А может, в том, что она наконец позволила себе не быть сильной хотя бы несколько часов. — Энджи, — произнесла она лениво, отпивая кофе, — ты сейчас сравнил себя с тостом. Это новый уровень самолюбования. Даже для тебя. — Завидуй молча, — он подмигнул ей и ловко выхватил подпрыгнувший тост из тостера, перебрасывая его с ладони на ладонь, чтобы не обжечься. — Я — произведение искусства. И тост — тоже. Мы с ним одной породы. Горячие, хрустящие и слегка подгоревшие по краям. Он плюхнулся на стул напротив, придвинул к себе банку с джемом и начал щедро намазывать тост, не заботясь о том, что капли падают на стол. — Кстати, о горячем и подгоревшем, — он облизнул палец, испачканный джемом, и посмотрел на неё с плотоядным прищуром. — Твой радио-маньяк сегодня не выползал из своей берлоги? Обычно он к этому времени уже успевает кого-нибудь запугать, унизить или съесть. Я начинаю волноваться. Вдруг он там зачах без твоего внимания? Верджиния закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Во-первых, он не «мой». Во-вторых, он большой мальчик. Точнее, большой демон. Точнее, большая заноза в заднице. Сам разберётся. — О-о-о, — протянул Энджел, откусывая тост и говоря с набитым ртом, — «не мой», говоришь? А почему тогда ты каждые пять минут косишься на дверь, как собака, ждущая хозяина? — Я не... Дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и едва не слетела с петель. Воздух мгновенно наполнился запахом озона, статики и дорогого одеколона — той самой гремучей смеси, которая могла означать только одно. Аластор стоял в дверном проёме, прямой как штырь, с тростью в одной руке и неизменной улыбкой на лице. Его глаза сияли багровым — ярче обычного, словно он только что вышел из долгой, бурной трансляции в своём эфире. Пиджак сидел безупречно, монокль блестел, волосы были уложены волосок к волоску. — ДОБРОЕ УТРО, МОИ ДОРОГИЕ СОУЧАСТНИКИ ПО ВЕЧНОМУ ПРОКЛЯТИЮ! — голос Аластора ворвался в помещение, как сирена воздушной тревоги, усиленная статикой старого радио и эхом сотни мёртвых частот. — НАДЕЮСЬ, ВАШ ЗАВТРАК БЫЛ СТОЛЬ ЖЕ ОТВРАТИТЕЛЕН, КАК И ВАШИ ЖИЗНЕННЫЕ ВЫБОРЫ! Энджел подавился тостом. Буквально. Он закашлялся, схватился за горло и замахал всеми четырьмя руками, пытаясь то ли проглотить злосчастный кусок, то ли подать сигнал SOS. Верджиния лениво подвинула к нему кружку с кофе, и он сделал судорожный глоток, запивая тост и своё удивление. — Чего?! — прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Аластор, какого хрена? Утро только началось! Я ещё даже не накрасился! У меня халат мятый! Я не готов к драмам, интригам и твоему радио-шоу! Верджиния прищурилась на Аластора. Что-то в его поведении было... не таким. Слишком громким. Слишком театральным. Даже для него. Она слишком хорошо его изучила за это время, чтобы не заметить крошечную трещину в его идеальной маске. — Аластор, — произнесла она ровно, ставя кружку на стол с подчёркнутым спокойствием, — что происходит? И почему ты выглядишь так, будто только что проглотил канарейку и теперь пытаешься делать вид, что это был запланированный акт перформанса? Аластор перевёл взгляд на неё. На долю секунды — всего на одно крошечное, почти незаметное мгновение — его улыбка дрогнула. Радиопомехи вокруг него издали короткий, сдавленный писк, похожий на звук зажеванной плёнки в старом магнитофоне. — Дорогая Верджиния! — он картинно прижал свободную руку к груди, и его голос стал ещё громче, ещё наиграннее, словно он пытался заглушить что-то внутри себя децибелами. — Ваше любопытство, как всегда, очаровательно и совершенно неуместно! Речь идёт о деле чрезвычайной важности, которое касается только меня и нашего многорукого друга. И я был бы безмерно признателен, если бы вы... Он осёкся. Потому что Верджиния продолжала смотреть на него — прямо, не мигая, с тем самым выражением, от которого у него всегда сбивался ритм радиопомех. — ...если бы вы, — повторил он, и его голос чуть-чуть, самую малость, потерял громкость, — просто продолжили свой завтрак и не задавали лишних вопросов. Как примерная... собственность. Последнее слово он выплюнул почти автоматически, по привычке, но тут же пожалел об этом — Верджиния приподняла бровь, и в её глазах мелькнул опасный огонёк. — Собственность, значит, — протянула она, и её губы изогнулись в той самой улыбке, от которой у Аластора почему-то всегда пересыхало во рту. — Интересный выбор слова для того, кто вчера разбил бокал после моего ухода. Кстати, как твоя рука? Не поранился осколками? Радиопомехи взвизгнули. Тень Аластора за его спиной дёрнулась и начала было вытягиваться, но тут же съёжилась обратно, словно её хозяин сам не знал, в какую форму ей превратиться — в грозного демона или в побитого щенка. Энджел переводил взгляд с одного на другую с выражением зрителя, который пришёл на скучную пьесу и внезапно обнаружил, что актёры начали импровизировать с ножами и настоящей кровью. — Окей, окей, — он поднял все четыре руки в примирительном жесте. — Я, конечно, обожаю смотреть, как вы двое флиртуете через взаимные оскорбления и психологические травмы, но, может, кто-нибудь объяснит, какого хрена происходит? Аластор картинно вздохнул, словно его только что попросили объяснить таблицу умножения ребёнку, который даже считать не умеет. Он опёрся на трость и одарил Энджела взглядом, полным снисходительного терпения — того самого, которое бесило всех в отеле до скрежета зубов. — Мой многорукий друг, — начал он, и его голос приобрёл ту особую бархатистость, которая обычно предвещала либо очень длинную речь, либо очень короткую расправу. — Представь себе, что некий... коллекционер редких артефактов приобрёл на аукционе один чрезвычайно интересный экземпляр. Не буду утомлять тебя деталями — скажем лишь, что этот артефакт обладает определёнными... свойствами, которые делают его чрезвычайно полезным в одном деликатном предприятии. Предприятии, которое, по счастливому стечению обстоятельств, связано с аннулированием некоего... документа. Документа, составленного, надо признать, с вопиющей небрежностью, граничащей с профессиональным самоубийством. Он сделал паузу, явно наслаждаясь собственным красноречием, и покрутил трость в пальцах. — И теперь этот коллекционер, — продолжил он, — нуждается в ассистенте. В ком-то, кто обладает... специфической гибкостью. Как физической, так и моральной. Кто-то, кто не будет задавать лишних вопросов и чьё присутствие в определённом месте не вызовет подозрений у... скажем так, заинтересованных сторон. Сторон, которые, к слову, имеют обыкновение носить фиолетовое и страдать хронической неспособностью держать свои конечности при себе. Он улыбнулся шире и развёл руками, словно только что закончил блестящую презентацию. — Вот, собственно, и всё. Просто небольшое дело, требующее четырёх рук и полного отсутствия инстинкта самосохранения. Ничего такого, о чём стоило бы беспокоиться... определённым лицам, чьё любопытство, при всём моём восхищении, иногда граничит с суицидальными наклонностями. Энджел моргнул. — Я не понял ни слова, — честно признался он. — Вообще ни одного. Что за артефакт? Какой документ? Кто носит фиолетовое? Ты вообще о чём? Верджиния нахмурилась. Что-то в этой цветастой тираде царапнуло её сознание. «Аннулирование документа». «Специфическая гибкость». «Четыре руки». Она прокрутила слова Аластора в голове ещё раз, потом ещё, и вдруг... Её глаза расширились. Кружка в руках дрогнула. — Подожди, — произнесла она медленно, и её голос прозвучал странно глухо. — «Аннулирование документа»... «заинтересованные стороны в фиолетовом»... ты говоришь о контракте Энджела. О контракте с Валентино. Ты что-то нашёл. Аластор замер. Всего на долю секунды — но Верджиния заметила. Заметила, как его пальцы на трости сжались чуть крепче, как радиопомехи вокруг него издали короткий, сдавленный треск, похожий на звук зажеванной плёнки. А потом он улыбнулся ещё шире — настолько широко, что это выглядело почти болезненно. — Дорогая Верджиния, твоя способность находить скрытые смыслы там, где их нет, поистине... вдохновляет! — его голос стал громче, наиграннее, и помехи вокруг него заплясали с утроенной силой. — Я говорил исключительно о гипотетической ситуации! О мысленном эксперименте! О философском упражнении для разминки ума в этот скучный адский вторник! Любые совпадения с реальными контрактами, пауками или фиолетовыми сутенёрами — случайны и не имеют под собой никаких оснований! Он рассмеялся — слишком громко, слишком долго, и смех этот эхом разнёсся по кухне, заставив Наггетса под столом недовольно хрюкнуть. Но Верджиния уже не слушала его смех. Она смотрела на него — прямо, не мигая. — Ты нашёл способ разорвать его контракт, — произнесла она, и это был не вопрос. Энджел переводил взгляд с одного на другую с выражением полнейшего недоумения. — Стоп, стоп, стоп, — он замахал всеми четырьмя руками. — Кто-нибудь объяснит мне, что сейчас произошло? Ты что-то сказал про мой контракт? Про Валентино? Вы о чём вообще? В голове Аластора пронеслась короткая, но крайне эмоциональная мысль, которую он никогда бы не озвучил вслух: «БЛЯТЬ. БЛЯТЬ. БЛЯТЬ. Она что, имеет встроенный дешифратор в своей дырявой бессмертной душе? Я полчаса плёл кружева из метафор, достойных античных оракулов! Это была прекрасная, многослойная, ИДЕАЛЬНО ЗАПУТАННАЯ аллегория! И она просто... взяла и поняла? Как?! КАК?! Я ненавижу её. Нет, не ненавижу. Я в бешенстве. Нет, я... о, ДЬЯВОЛ, она смотрит на меня этим своим взглядом "я всё про тебя знаю". Отведи глаза. Отведи глаза немедленно. Слишком поздно. Она уже поняла, что я понял, что она поняла. Это конец. Финита. Моя репутация непроницаемого интригана только что испустила дух, и виной тому — одна смертная с кофейной гущей вместо чувства самосохранения». Внешне же он остался безупречен. Улыбка — на месте. Осанка — идеальна. Трость — под нужным углом. Только радиопомехи вокруг него издали короткий, жалобный писк, похожий на звук спускающего колеса. — Верджиния, дорогая, — произнёс он, и каждое слово сочилось ядом, приправленным сахарной пудрой наигранной любезности. — Твоя способность расшифровывать мои метафоры с лёгкостью пьяного библиотекаря, листающего букварь, — это, безусловно, дар. Дар, который я бы с радостью обменял на что-нибудь менее раздражающее. Например, на твоё молчание. Или на твою временную глухоту. Или на кирпич, который случайно упал бы тебе на голову ровно в тот момент, когда я пытаюсь сохранить интригу. Верджиния не двинулась с места. Она продолжала сидеть, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на Аластора с выражением человека, который только что услышал длинную, пафосную тираду и абсолютно не впечатлён. — Восхитительно, — протянула она, растягивая слово, как жвачку. — Десять баллов за драматизм. Отдельный плюс за «пьяного библиотекаря» — почти обидно, но я оценила образ. А теперь, когда ты закончил свой бенефис оскорблённого гения, может, вернёмся к сути? Она отставила кружку и подалась вперёд, уперев локти в стол. — Ты сказал, что нашёл уязвимость в контракте Энджела. Прекрасно. Замечательно. Я уже мысленно заказываю шампанское и конфетти. Но меня, знаешь ли, терзает один крошечный, малюсенький, совершенно незначительный вопрос. Она сделала паузу и прищурилась. — Что именно ты нашёл? Какая именно ошибка? В каком пункте? На какой странице? Какого она размера — с блоху или с хорошего таракана? И главное — почему ты так отчаянно пытаешься увести меня от этой темы, словно я спрашиваю не о контракте, а о твоём настоящем возрасте? Улыбка Аластора стала чуть более натянутой — буквально на миллиметр, но Верджиния научилась замечать эти миллиметры. — Дорогая, — произнёс он, и его голос приобрёл ту особую интонацию, с которой обычно разговаривают с надоедливыми детьми, спрашивающими, откуда берутся грешники, — детали контракта касаются только меня и нашего многорукого друга. Тебе, при всём моём уважении к твоему... энтузиазму, знать их совершенно не обязательно. Есть вещи, которые должны оставаться между джентльменами. Или между джентльменом и пауком. В данном случае. Верджиния медленно подняла бровь. — Не обязательно, значит. — Абсолютно. Категорически. Безоговорочно. — Я отдала тебе душу, Аластор. — Она произнесла это ровно, без надрыва, но каждое слово звенело, как удар по наковальне. — Я отдала тебе свою вечность в обмен на свободу вот этого розового идиота. — Она мотнула головой в сторону Энджела, который помахал рукой, как будто его только что представили на сцене. — И теперь ты говоришь мне, что я не имею права знать, как именно ты собираешься выполнить свою часть сделки? Сделку, за которую я уже заплатила? Аластор изменился мгновенно. Его трость с тихим щелчком ударилась о пол, и в этот момент свет в комнате приглушился, приобретая зловещий багровый оттенок. Рога на его голове едва заметно удлинились, а зрачки сузились, превращаясь в две тонкие, пульсирующие щели. Он сократил расстояние между ними так резко, что Верджиния не успела даже моргнуть. Он навис над ней, окутывая запахом озона, крови и какого-то очень дорогого, дурманящего одеколона. — Права? — переспросил он, и в этом слове послышался металлический лязг кандалов. — Какое очаровательное, наивное заблуждение, дорогая. Ты, кажется, забыла суть нашей сделки в порыве своего благородного негодования. Он протянул руку и медленно, с какой-то тягучей, опасной нежностью, провел указательным пальцем по её нижней губе, слегка оттягивая её вниз. — С того момента, как ты подписала контракт, твоя воля — это лишь приложение к моим прихотям. Ты принадлежишь мне целиком: от кончиков пальцев до самых темных мыслей, которые ты пытаешься от меня скрыть. — Он наклонился к самому её уху, и его дыхание обожгло кожу. — И раз уж ты теперь в моей полной власти, тебе пора усвоить, что я не терплю пререканий. Мне нужно, чтобы ты была... податливой. Я буду использовать тебя именно так, как мне будет угодно, и в тех позициях, которые я сочту наиболее продуктивными для моей игры. Его рука переместилась на её шею, не сжимая, но властно фиксируя. — Твоя единственная задача — удовлетворять мой интерес и не мешать мне, когда я буду глубоко... — он сделал паузу, и его улыбка стала невыносимо хищной, — ...проникать в суть проблемы Валентино. Я привык брать то, что хочу, и тогда, когда хочу. И если я решу, что тебе пора замолчать и просто принимать то, что я тебе даю... ты это сделаешь. Ты будешь подстраиваться под мой ритм, Верджиния. И, поверь, тебе даже начнет это нравиться. В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Энджел Даст, который всё это время завороженно наблюдал за сценой, внезапно издал странный звук — не то стон, не то подавленный смешок. Он медленно отставил кружку, облизнул губы и театрально обмахнулся ладонью. — О-о-у... — протянул паук, и его голос так и сочился медом. — Ребятки, я, конечно, знал, что у вас тут «особая химия», но чтобы настолько... Улыбашка, дорогуша, я не хочу тебя прерывать, ты так красиво расписывал про «податливость» и «позиции», что я чуть сам не предложил тебе свою душу за второй сеанс... Но ты уверен, что мы всё еще обсуждаем юридические тонкости контракта? Энджел игриво подмигнул застывшему Аластору. — Потому что если ты собираешься «глубоко проникать» в её суть прямо здесь, на столе, то дай мне знать — я хоть свет приглушу и подберу подходящий саундтрек. А то твои «позиции» звучат так, что у меня даже в третьей паре рук ладошки вспотели. Аластор замер. До него — существа, чья сексуальность была погребена под слоями старого радиовещания и чистой жажды власти — начало медленно, со скрипом доходить, что именно он только что наговорил в приступе ярости. Помехи вокруг него внезапно взвизгнули, как перерезанная струна. На его безупречно бледных щеках проступил едва заметный багровый румянец, а улыбка на мгновение превратилась в некое подобие парализованного оскала. Он всё еще держал Верджинию за шею, и эта близость теперь ощущалась не как акт доминирования, а как начало очень горячего и очень скандального заголовка в желтой прессе Ада. Аластор замер всего на мгновение — достаточно долго, чтобы в эфире повисла оглушительная пауза, но недостаточно, чтобы его репутация окончательно рассыпалась в прах. Он медленно убрал руку с шеи Верджинии, и его пальцы дрогнули в едва заметном, нервном жесте, прежде чем он сжал набалдашник трости. Радиопомехи в комнате внезапно сменились бодрым, но слишком громким джазом, пытаясь заглушить непристойное эхо его собственных слов. — Твой разум, Энджел, — произнёс Аластор, и его голос вернул себе привычную металлическую звонкость, хотя помехи всё ещё подозрительно попискивали, — это сточная канава, которую не очистит даже святая вода. Я говорил исключительно о стратегическом превосходстве и юридических позициях. Моё удовлетворение — это безупречно исполненный план, а не те примитивные телодвижения, которыми ты привык торговать. Он выпрямился, поправляя бабочку с таким видом, будто только что прочитал лекцию в университете, а не прижимал женщину к столу, обещая «глубокое проникновение». — Верджиния, дорогая, — он бросил на неё взгляд, в котором ярость боролась с желанием провалиться сквозь землю, — твоя душа теперь — часть моего капитала. И как любой уважающий себя инвестор, я требую... тишины и покорности во время ведения дел. Считай это производственной необходимостью. Верджиния не спешила вставать. Она продолжала сидеть на стуле, закинув ногу на ногу, и в её глазах плясали чертята, которые были куда опаснее любого демона. Она медленно обвела взглядом его безупречный костюм, остановившись на губах. — О, конечно, — протянула она, и в её голосе послышалось мурлыканье, от которого Аластора бросило в холодный пот. — «Производственная необходимость». Знаешь, Аластор, для того, кто так ценит «тишину», ты выдал на удивление громкий и... выразительный монолог. Я почти поверила, что ты собираешься не контракт Валентино изучать, а провести мне полный техосмотр. Она наклонила голову, заставляя его снова встретиться с ней взглядом. — Скажи честно, ты эти сценарии заранее пишешь? Потому что «подстраиваться под твой ритм» — это либо заявка на лучший танец в Аду, либо начало очень сомнительного фильма, который Энджел точно захочет продюсировать. Если твоя «стратегия» всегда такая... тактильная, то я начинаю понимать, почему у тебя столько врагов. Они просто боятся не устоять перед твоим «индивидуальным подходом». Энджел взорвался хохотом, хлопая всеми четырьмя ладонями по коленям. — Пять баллов, крошка! — проорал он. — Улыбашка, клянусь, если ты ещё раз скажешь слово «позиция», я вызову нам обоим такси до ближайшего отеля с почасовой оплатой! Лицо Аластора на мгновение приобрело оттенок спелой вишни — настолько густой, что его багровые глаза почти слились с кожей. Радиопомехи вокруг него превратились в сплошной, оглушительный скрежет рвущейся киноплёнки, от которого зазвенели стёкла в шкафах. Он понял: каждое его последующее слово будет лишь новой порцией бензина в этот костёр двусмысленности. Он резко развернулся, и его тень, всё ещё неестественно огромная и многорукая, метнулась к Энджелу, который уже буквально сползал на пол от смеха. — Довольно! — рявкнул Аластор. Его голос наложился сам на себя, создавая эффект жуткого, потустороннего эха, а по комнате пронёсся порыв холодного, пахнущего озоном ветра. — Шоу окончено! Антракт затянулся! Он мертвой хваткой вцепился в локоть паука и одним рывком поднял его на ноги. — Эй! Полегче с реквизитом, горячий парень! — взвизгнул Энджел, едва успевая перебирать всеми конечностями, пока Аластор волок его к выходу со скоростью локомотива. — Я ещё не закончил обсуждать твой «индивидуальный подход»! Вердж, спасай, он сейчас потащит меня «глубоко проникать» в юридические дебри! Аластор на мгновение остановился. Его левый глаз дёрнулся. Он повернул голову к Энджелу с выражением человека, чьё терпение только что достигло той точки, за которой начинается что-то очень кровавое. — Энджел, — произнёс он, и каждое слово выходило из него с отчётливостью метронома, — я бы попросил тебя воздержаться от комментариев, которые превращают мои безупречные речевые обороты в... — он поморщился, подбирая слово, — ...репертуар борделя третьего сорта. У меня, знаешь ли, репутация. Я — Радио Демон, а не ведущий ночного шоу для одиноких домохозяек с неудавшейся личной жизнью. Энджел моргнул. — Ого. Вот это я понимаю — страстная речь. Почти завела. — Я считаю до трёх, — процедил Аластор, не оборачиваясь, и потащил его дальше. — Раз. — Уже иду, иду! Господи, какой ты нервный, когда не удаётся покрасоваться перед Вердж. Это так трогательно. У тебя, наверное, даже сердце где-то глубоко-глубоко... — Два. — Всё, молчу! Но ты ущипнул меня за плечо! Это мой рабочий инструмент! — Три. Дверь захлопнулась, отрезая их голоса и оставляя после себя лишь эхо помех, звон разбитого очарования утренней тишины и слабый запах озона вперемешку с розовыми духами. Верджиния медленно потянулась к кружке с кофе, сделала большой глоток и криво усмехнулась. — Знаете, я почти слышу, как вы там потираете ручки: «О, наконец-то они займутся делом и вытащат Энджела!». Разочарую вас заранее — в исполнении Аластора «заняться делом» звучит как угроза моему девичеству и нервной системе. Надеюсь, вам понравится эта арка, потому что мне в ней придется не только вызволять друга, но и постоянно напоминать своему «хозяину», что «стратегическое доминирование» — это не то, что показывают после полуночи. В общем, если вы здесь ради спасения души и великих подвигов — терпите. Но что-то мне подсказывает, что вы здесь ради того, чтобы посмотреть, как этот олень снова загонит меня в угол своим «инструментарием». Извращенцы.

***

Восточное крыло отеля «Хазбин» встречало гостей тишиной, пылью и ощущением, что сюда не заходили по меньшей мере с прошлого Истребления. Аластор распахнул дверь своей комнаты — той самой, где прошлой ночью на полу валялись осколки хрустального бокала, — и жестом пригласил Энджела внутрь. — Итак, — Аластор опустился в кресло с грацией сытого хищника и закинул ногу на ногу. Его трость встала рядом, как часовой. — Прежде чем мы отправимся в логово нашего фиолетового друга с низким уровнем самоконтроля и отвратительным вкусом в одежде, я хотел бы взглянуть на оригинал твоего контракта. Энджел, который всё это время теребил край своего розового халата, замер. — Чего? Зачем? Ты и так знаешь, что там написано. Я тебе сто раз пересказывал. «Работай до смерти, улыбайся, не огрызайся, отдай боа в химчистку». Классика жанра. — Энджел, — Аластор посмотрел на него поверх монокля с выражением учителя, который в двадцать пятый раз объясняет ученику, что «дважды два» — это не «сколько скажете», а вполне конкретная цифра, — я не сомневаюсь в твоей памяти. Я сомневаюсь в твоей способности читать юридические документы. А именно — видеть то, что не написано, но подразумевается. Или то, что написано так, как не должно быть написано. Или то, что написано, но означает совсем не то, что, как тебе кажется, оно означает. Ты следишь за моей мыслью? — Нет, — честно ответил Энджел. — Я потерялся где-то на втором «написано». — Именно поэтому я хочу увидеть контракт лично, — Аластор улыбнулся своей фирменной улыбкой, в которой читалось «я окружён идиотами, но я великодушен». — Давай. У тебя же есть копия? Энджел вздохнул и полез куда-то в складки своего халата — процесс, за которым Аластор наблюдал с выражением лёгкой брезгливости, смешанной с профессиональным любопытством. Наконец, после продолжительных поисков, в которых были задействованы все четыре руки и некоторое количество нецензурных слов, паук извлёк на свет изрядно помятый свиток, перевязанный розовой ленточкой. — Вот. Только осторожно. Это единственная копия. Ну, кроме той, что у Вала. И той, что в Адской Канцелярии. И, наверное, ещё пары штук, которые он развесил у себя в спальне для атмосферы. У него там целая галерея. Обои из контрактов. Очень в его стиле — декор в жанре «я владею тобой, смирись». Аластор развернул лист и пробежал глазами по строчкам. Его улыбка, всегда неизменная, на этот раз слегка изменилась — стала шире, острее, с оттенком того самого торжества, которое он обычно приберегал для финала особенно удачного радиоспектакля. — АДСКИЙ КОНТРАКТ №669-V, — прочитал он вслух, и его голос зажурчал, как старое радио, поймавшее нужную волну. — Между сторонами: Кредитор — Валентино, Прегрешивший, Владыка, Глава Студии V и совладелец башни VoxTek... О, какая напыщенность. Он всегда был падок на титулы. И Должник — Энтони... Энджел поморщился. — Терпеть не могу это имя. Звучит как бухгалтер из бухгалтерской конторы, где все бухгалтеры — бухгалтеры. Никакой фантазии. — Твои родители, полагаю, не предполагали, что ты станешь порнозвездой, — заметил Аластор, не отрываясь от чтения. — Они, вероятно, надеялись на что-то более... степенное. Бухгалтер, как ты верно заметил. Или дантист. — Мои родители надеялись, что я сдохну, — хмыкнул Энджел. — Так что, можно сказать, я превзошёл их ожидания. Я не просто сдох, я ещё и попал в Ад и трахаюсь за деньги. Вот это я понимаю — карьерный рост. Аластор хмыкнул и продолжил читать. Его глаза скользили по строкам, и с каждой секундой его улыбка становилась всё более довольной. Наконец он дошёл до конца, перевернул лист, проверил подписи и издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. ——— АДСКИЙ КОНТРАКТ №669-V Между сторонами: КРЕДИТОР (РАБОТОДАТЕЛЬ): Валентино , Перегрешивший, Владыка, Глава Студии V и совладелец башни VoxTek. ДОЛЖНИК (РАБОТНИК): Энтони Перегрешивший, далее по тексту именуемый «Должник». --- ПРЕАМБУЛА Настоящий Контракт заключён добровольно, без принуждения, под страхом Адских санкций. Должник, осознавая последствия, передаёт Кредитору полное право собственности на свою бессмертную душу в обмен на трудоустройство, защиту и покровительство в Первом Круге Ада (Кольцо Гордыни). --- СТАТЬЯ 1. ПРЕДМЕТ КОНТРАКТА 1.1. Должник обязуется выполнять любые профессиональные обязанности, связанные с кинопроизводством, рекламой, эскортом и иными видами деятельности, которые Кредитор сочтёт целесообразными. 1.2. Должник признаёт, что его душа, тело, образ, голос и любые производные от них являются исключительной собственностью Кредитора на весь срок действия Контракта. --- СТАТЬЯ 2. УСЛОВИЯ ТРУДА 2.1. Кредитор имеет право делать с Должником всё, что заблагорассудится, исключительно в пределах территории Студии V и прилегающих к ней помещений, используемых для съёмок. 2.2. За пределами Студии V (включая, но не ограничиваясь: улицы Пентаграммы, бары, клубы, жилые помещения Должника) Кредитор не имеет физической власти над Должником. Он не может принудить его к перемещению, телепортировать к себе или насильно удерживать. 2.3. Кредитор обязуется предоставить Должнику жильё. 2.4. Если Должник добровольно покидает предоставленное жильё, Кредитор сохраняет право злиться, угрожать и психологически давить, но не может вернуть Должника силой. --- СТАТЬЯ 3. ОБЯЗАННОСТИ ДОЛЖНИКА 3.1. Должник обязуется работать в любое время суток по первому требованию Кредитора, включая дни Всеистребления если Кредитор сочтёт, что доходы не покрывают расходы. 3.2. Должник не имеет права отказывать в интимных услугах клиентам, указанным Кредитором, в рабочее время. 3.3. Должник обязуется заботиться о символе своей работы — розовом боа — и возвращать его после каждой смены. 3.4. Должник обязуется использовать сценическое имя «Энджел Даст» во всех видах деятельности, включая профессиональную, публичную и личную коммуникацию, а также в любых формах взаимодействия с третьими лицами. Должник обязуется не использовать своё настоящее имя ни при каких обстоятельствах --- СТАТЬЯ 4. ПРАВА КРЕДИТОРА 4.1. Кредитор имеет право на физическое наказание Должника (включая, но не ограничиваясь: пощёчины, удары, применение магии) на территории Студии V. 4.2. Кредитор имеет право психологического давления, угроз и манипуляций в любой точке Ада — данное право не ограничено территориально. 4.3. Кредитор имеет право в любой момент расторгнуть Контракт в одностороннем порядке (но не обязан этого делать). 4.4. Кредитор имеет право на физическое наказание Должника за пределами Студии V в случае, если Должник отказывается выполнять прямые указания Кредитора. 4.5. Кредитор имеет право запрещать Должнику флиртовать с кем-либо без финансовой выгоды для Кредитора. --- СТАТЬЯ 5. ЗАПРЕТЫ ДЛЯ КРЕДИТОРА 5.1. Кредитор не может причинять вред Должнику за пределами Студии V. За исключением случаев, описанных в пункте 4.4. настоящего контракта. Нарушение данного пункта автоматически ставит под сомнение действительность Контракта. 5.2. Кредитор не может телепортировать Должника против его воли. 5.3. Кредитор не может заставить Должника подписать дополнительные соглашения под угрозой физической расправы вне стен Студии. 5.4. Кредитор не может уничтожить душу Должника, если только Должник не нарушит условия настоящего Контракта. --- СТАТЬЯ 6. ФОРС-МАЖОР 6.1. Контракт теряет силу в случае, если Кредитор по каким-либо причинам не может исполнять свои обязанности (смерть, стирание из существования, потеря статуса Владыки). 6.2. Если Должник каким-либо образом докажет, что подписывал Контракт в состоянии недееспособности (под воздействием веществ, угроз или обмана), Контракт может быть признан ничтожным. --- СТАТЬЯ 7. ПОДПИСИ Кредитор: Валентино ПОДПИСЬ: 𝓥𝓪𝓵𝓮𝓷𝓽𝓲𝓷𝓸 Должник: Энтони ПОДПИСЬ: 𝓪𝓷𝓽𝓱𝓸𝓷𝔂 🖤 ---

СЦЕНИЧЕСКОЕ ИМЯ:

🕸️ 𝓐𝓷𝓰𝓮𝓵 𝓓𝓾𝓼𝓽 🕷️

💗 "that's what you get, baby" 💗

Энджел мялся рядом, переминаясь с ноги на ногу — что делало процесс особенно нервным. — Ну? — не выдержал он через минуту. — Что там? Ты уже нашёл что-то? Или ты просто наслаждаешься моментом? — И то, и другое, — отозвался Аластор, не поднимая глаз от документа. — Особенно мне нравится вот этот пассаж про розовое боа. Очень трогательно. Валентино, оказывается, сентиментален. Кто бы мог подумать. — Аластор, я серьёзно! — Энджел всплеснул руками. — Я читал этот контракт миллион раз! Там нет никаких лазеек! Там всё железно! «Душа принадлежит мне, тело принадлежит мне, работай, улыбайся, не дыши без разрешения». Я знаю его наизусть! Я даже во сне его цитирую — просыпаюсь в холодном поту и ору «СТАТЬЯ ЧЕТЫРЕ ПУНКТ ОДИН»! — И тем не менее, — Аластор наконец поднял глаза, и в них плясали те самые багровые искры, которые обычно предвещали либо чью-то смерть, либо особенно удачную шутку, — ты его читал. Но ты его не видел. Он развернул свиток к Энджелу и ткнул пальцем в самое начало. — Смотри. Вот здесь. Имя. Твоё имя. — Ну, — Энджел пожал плечами, — «Энтони». Моё имя. И что? — А ниже? — Аластор переместил палец. — Что написано ниже? — «Сценическое имя: Энджел Даст». Ну да. Это я придумал. Звучит круто, правда? Лучше, чем «Энтони». «Энджел Даст» — это звезда, это шик, это... — Это юридическая катастрофа для Валентино, — перебил его Аластор с нескрываемым удовольствием. — Причём такого масштаба, что я почти восхищён. Почти. Если бы не тот факт, что я вынужден работать с пауком, который не знает базовых законов Ада, я бы даже поаплодировал нашему фиолетовому другу за столь изящное самоубийство. Энджел моргнул. — Чего? Какая катастрофа? Ты о чём вообще? Аластор откинулся в кресле и сложил пальцы домиком — жест, который означал, что сейчас последует лекция, и лекция будет долгой. — Энджел, дорогой мой, — начал он с интонацией профессора, который наконец-то дорвался до любимой темы, — в Аду существует закон. Адский Кодекс, если быть точным. Скучнейший документ, написанный скучнейшими демонами в скучнейшие времена. Но в нём есть один замечательный пункт. Вернее, прецедент. Вернее, целая серия прецедентов, которые сводятся к простой истине: нельзя заставлять человека работать под вымышленным именем, если это имя не зарегистрировано официально в Реестре Имён Ада. Он сделал паузу, давая Энджелу время переварить информацию. Энджел не переварил. — И? — спросил он. — И, — терпеливо продолжил Аластор, — Валентино этого не сделал. Он просто написал «Энджел Даст» в контракте, сказал тебе «Теперь ты так называешься» и на этом успокоился. Он не зарегистрировал это имя. Не подал документы. Не получил печать Канцелярии. С точки зрения закона, «Энджел Даст» не существует. Это имя — фантом. Пшик. Пустое место. Он наклонился вперёд, и его глаза вспыхнули ярче. — А теперь самое интересное. По контракту — вот здесь, читай, — ты обязан везде называться «Энджел Даст» и не использовать своё настоящее имя на работе. То есть Валентино заставляет тебя — реального человека, Энтони, — притворяться несуществующим лицом. Это, мой пушистый друг, называется «принуждение к ложной идентичности». И по Адскому Кодексу, если Кредитор создаёт для Должника фальшивое имя и требует его использовать — контракт автоматически аннулируется, если это имя не зарегистрировано в Реестре Имён Ада. Потому что он купил не душу Энтони. Он купил душу некоего «Энджела Даста», которого нет в природе, нет в документах. В комнате повисла тишина. Энджел сидел неподвижно, переваривая услышанное. Его лицо, обычно такое подвижное, застыло в выражении, которое бывает у человека, только что узнавшего, что ключ от тюрьмы, в которой он просидел годы, всё это время была открыта. — То есть... — начал он, и его голос дрогнул, — всё это время... всё это чёртово время... я мог просто... — Нет, — перебил его Аластор, и его тон стал жёстче. — Не обольщайся. Ты не мог. Потому что ты не знал. И никто не знал. Валентино наверняка сам не подозревает, что оставил такую лазейку — он слишком занят собой, чтобы перечитывать Кодекс. Но теперь, когда я это увидел... — Он провёл пальцем по странице контракта, — Теперь у нас есть ключ. И мы пойдём к Валентино, и я скажу ему ровно то, что ты только что услышал. И либо он аннулирует контракт добровольно, либо я подниму такой шум, что весь Ад узнает — Оверлорд похоти облажался в собственном контракте. Угадай, какой вариант ему понравится меньше? Энджел поднял на него глаза. В них блестели слёзы — хотя он, наверное, никогда бы в этом не признался. — Я свободен, — повторил он одними губами. — Я... свободен. — Да, да, очень трогательно, — Аластор помахал рукой в воздухе, — Будешь рыдать и обниматься с Верджинией позже. А сейчас соберись. У нас впереди спектакль, и я не позволю тебе испортить мне кульминацию своим заплаканным лицом. Он отвернулся к столу, чтобы взять контракт, и именно в этот момент Энджел сорвался с места. Четыре руки сомкнулись на Аласторе с силой, которая больше подошла бы для захвата особо опасного грешника, чем для выражения благодарности. Аластор замер, зажатый в кольце розового меха и духов «Шанель №5: Адская версия», и его глаза округлились. — Спасибо, — выдохнул Энджел, уткнувшись лицом в его алый пиджак. — Спасибо, спасибо, спасибо. Я знаю, ты сделал это не ради меня. Знаю, что это из-за Вердж. И плевать. Ты всё равно это сделал. Ты меня вытащил. Ты... чёрт, я тебя сейчас расцелую, честное слово. — Не надо, — произнёс Аластор сдавленно. — Я требую немедленно прекратить. Это пиджак от очень хорошего портного. Он не рассчитан на... объятия. Но Энджел не разжимал хватки. Его плечи дрожали, и Аластор, помедлив долю секунды, сделал то, чего не делал уже много десятилетий — осторожно, почти неуклюже похлопал его по спине. Два раза. Ровно два. Не больше. — Ну хорошо, хорошо, — произнёс он тоном, который, по его замыслу, должен был звучать раздражённо, но получился скорее устало-снисходительным. — Ты свободен. Я принял твою благодарность. Занеси её в протокол и передай своему адвокату. А теперь отпусти меня, пока я не решил, что владеть пауком выгоднее, чем освобождать его. Энджел разжал руки и отступил, вытирая глаза тыльной стороной ладони — раз, другой, третий, пока всё не стало просто размазанной тушью вокруг глаз. — Всё, всё, я в порядке, — он шмыгнул носом и попытался придать лицу обычное выражение. — Просто... бля. Ты даже не представляешь, каково это — узнать, что ты больше не... что тебя больше не... — Не представляю, — согласился Аластор, поправляя пиджак и проверяя, не осталось ли на нём следов паучьих объятий. — И, честно говоря, не горю желанием. Моя душа принадлежит мне, и это, пожалуй, единственное, что отличает меня от вас, смертных неудачников. Ну, помимо безупречного чувства стиля и способности поддерживать интеллектуальную беседу дольше тридцати секунд. Аластор брезгливо стряхнул невидимую пылинку с плеча, где только что покоилась голова Энджела, и извлек из воздуха белоснежный платок. Он принялся тщательно вытирать лацкан, словно тот был осквернен чем-то похуже слез и дешевой косметики. — Ты закончил орошать мой гардероб своими оптическими секрециями, Энджел? — Аластор склонил голову набок, и в его голосе зазвучал сухой скрежет радиопомех. — Потрясающее зрелище. Пожалуй, это был самый длинный и утомительный акт самобичевания, который мне довелось наблюдать со времен падения Римской империи. Если ты планируешь продолжать в том же духе, предупреди заранее — я захвачу зонтик и, возможно, ведро для твоих... чувств. Энджел, всё еще пошатываясь от нахлынувшего облегчения, лишь хрипло рассмеялся, игнорируя колкость. — Но теперь, — Аластор резко замер, и платок в его руках мгновенно испарился в зеленоватой вспышке. — Оставим этот дешевый сентиментализм для тех, у кого есть время на бессмысленные вздохи. Нас ждет куда более изысканное развлечение. Он медленно повернулся к двери, и в ту же секунду свет в комнате начал неестественно тускнеть, сгущаясь вокруг него тяжелым, маслянистым туманом. Улыбка Аластора начала расти, выходя за границы человеческой анатомии, обнажая ряды острых, как бритвы, пожелтевших зубов. В его глазах, превратившихся в светящиеся циферблаты радиоприемников, запульсировал багровый неон. Тени на стенах ожили. Они вытянулись, превращаясь в гротескные, многорукие силуэты с ветвистыми рогами, которые начали беззвучно хохотать, извиваясь в такт нарастающему шуму помех и отдаленным крикам из эфира. — Ты только представь, мой пушистый друг, — прошептал Аластор, и его голос теперь звучал отовсюду сразу, вибрируя в самых костях Энджела. — Представь лицо нашего общего знакомого. Тот момент, когда Валентино поймет, что его драгоценная ниточка не просто оборвалась, а превратилась в удавку на его собственной холеной шее. Он прижал длинный палец к губам, и статика в воздухе на мгновение достигла болевого порога. — Я хочу видеть, как эта розовая моль начнет терять чешую. Как его фальшивый лоск будет осыпаться, открывая жалкое, перепуганное насекомое, которое внезапно осознало, что оно больше не хищник. О, я собираюсь транслировать каждый его судорожный вздох, каждое жалкое оправдание... Его крах будет звучать в моем эфире как самая прекрасная симфония, когда-либо написанная в этом помойном ведре под названием Ад. Энджел, уже успевший немного прийти в себя и вернуться к своему привычному амплуа, выслушал эту тираду, картинно приложив ладонь к щеке. Напряжение в комнате было таким густым, что его можно было резать ножом, и паук, разумеется, не мог упустить шанс его испортить. — Оу, Улыбашка, полегче! От твоего голоса сейчас такие вибрации, что у меня чуть коленки не подогнулись. Если бы я не знал, что ты асексуальный кусок антиквариата, я бы решил, что ты сейчас прямо тут кончишь от собственного величия. Транслировать его «судорожные вздохи»? Звучит как самый извращенный порно-эфир в твоей карьере. Надеюсь, твой микрофон выдержит такой уровень влажности, когда Вал начнет умолять о пощаде.