Ад, в котором ты моя

Вечер опустился на Пентаграмм-сити, как грязное одеяло. Неоновые вывески мигали ярче, тени стали длиннее, а запах серы — гуще. Верджиния сидела на ступеньках какой-то забегаловки, и курила. Сигарета была дешёвой, горькой, с привкусом химии, но после двенадцати часов работы это было единственное, что держало её в сознании. Ноги гудели, спина ныла, на руках красовались свежие ожоги от горячего масла — спасибо повару, который решил, что она слишком медленно убирает посуду. Забегаловка называлась «Серая утка». Хозяйка, толстая демоница с тремя подбородками и вечно мокрыми от пота руками, оказалась той ещё стервой. Она орала на Верджинию каждые пять минут, тыкала пальцем в грязные столы и грозилась вычесть из её «зарплаты» каждую разбитую тарелку. Зарплаты, которую она, по сути, не видела — только еда и угол в подсобке на пару часов, пока не приходит уборщица. Сегодня уборщица пришла раньше. Так что Верджиния снова оказалась на улице. Она затянулась поглубже, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. Глаза слипались, но спать здесь, в этом переулке, было нельзя. За эти недели она уже усвоила: ночью здесь охотятся те, кто по ту сторону сытости. Те, кому нечем заняться, кроме как искать таких, как она. Верджиния выпустила дым в багровое небо и задумалась. Куда идти? В прошлый раз её приютила старуха, торгующая травами на рынке. Она пустила её за то, что Верджиния помогла разгрузить телегу. Но это было три дня назад. С тех пор она её не видела. Может, старуху уже тоже... неважно. Оставался подвал на окраине. Грязный, сырой, пахнущий крысами, но крыша над головой. Правда, чтобы туда попасть, нужно было пройти через район, где ошивались те самые любители лёгкой добычи. Верджиния докурила и раздавила окурок каблуком. — Ладно, — прошептала она себе под нос. — Бывало и хуже. Она поднялась, поправила фартук (единственную вещь, которая у неё была, кроме старого платья) и зашагала в темноту. За спиной осталась «Серая утка», впереди — очередная ночь борьбы за выживание.

***

Верджиния шла осторожно, стараясь держаться ближе к стенам, где тени были гуще. Она давно усвоила: в этом городе тот, кто привлекает внимание, долго не живёт. Или живёт, но так, что лучше бы умер. Шаги отдавались эхом в пустом переулке. Где-то вдалеке играла музыка, слышались пьяные крики, но здесь, в этой части города, было тихо. А потом она услышала крик. — Эй, ты! Стоять! Верджиния сжалась внутренне, но не остановилась. Ускорила шаг, стараясь не бежать — бегство привлекает внимание ещё больше. Просто идти быстрее, делать вид, что не слышишь, что это не к тебе. — Я кому сказал! — голос стал ближе. Она прибавила шагу, почти срываясь на бег, но тяжёлая рука схватила её за плечо и с силой развернула. Верджиния ударилась спиной о стену. Перед ней стоял здоровенный грешник — лысый, с рваным шрамом через всё лицо и мутными глазами человека, который давно забыл, что такое жалость. От него разило дешёвым пойлом и потом. — Куда это ты так торопишься, сладкая? — прохрипел он, приближая лицо к её лицу. Его пальцы больно впились в плечи, прижимая к стене. — Ночь на дворе, а ты одна гуляешь. Нехорошо. Опасно. Верджиния молчала, глядя ему прямо в глаза. Внутри всё кипело, но она знала: сила сейчас не на её стороне. Он был крупнее, тяжелее, и, судя по всему, не один. — Молчишь? — он усмехнулся, обнажая гнилые зубы. — Это правильно. Молчаливые мне нравятся больше. С ними хотя бы понятно — делай что хочешь, и никаких проблем. Он прижался к ней плотнее, и Верджиния почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Руки убрал, — сказала она тихо, но отчётливо. Грешник замер на секунду, а потом расхохотался. — Слышь, она говорит, руки убрал! — заорал он кому-то в темноту. Из темноты отозвались ещё несколько смешков. Их было минимум трое. — А то что? — он снова повернулся к ней. — Ударишь меня? Своими тонкими ручками? Верджиния смотрела на него в упор. В голове лихорадочно прокручивались варианты. Бежать — бесполезно, догонят. Драться — шансов почти нет. Но стоять и ждать, пока они сделают с ней что захотят... нет. — Убери руки, — повторила она, и в её голосе зазвенело что-то такое, от чего грешник на секунду заколебался. Но только на секунду. — Ах ты, сука... — начал он, замахиваясь для удара. Верджиния не стала ждать. Она резко присела, уходя из-под его руки, и рванула вперёд, в тёмный проулок между зданиями. Она не знала, куда бежит, но ноги сами несли её прочь от этого урода, от его смеющихся дружков, от этой проклятой стены. — А ну стой! — заорали сзади. Тяжёлый топот раздался за спиной. Верджиния бежала, спотыкаясь о мусор, о какие-то ящики, о собственный подол. Воздух обжигал лёгкие, сердце колотилось где-то в горле. Она не оглядывалась — знала, что если увидит, как близко они, то просто остановится и сдастся. — Догоняй её! — орали сзади. Проулок кончился тупиком. Верджиния замерла перед глухой стеной, обитой ржавым железом. Паника ударила в голову, но было поздно. Чьи-то руки схватили её за волосы и рванули назад. — Ах ты, сучка драная! — зарычал тот первый, разворачивая её к себе. — Бегать от нас вздумала? Удар пришёлся в лицо — такой силы, что в глазах потемнело. Верджиния рухнула на колени, но её тут же подняли за шиворот и швырнули в стену. Голова мотнулась, по лицу потекла тёплая кровь из рассечённой брови. — Держите её, — скомандовал тот, первый. Чьи-то руки вцепились в её запястья, прижимая к стене. Другие руки рванули фартук, потом платье. Верджиния забилась, пытаясь вырваться, но силы были слишком неравны. — Не надо, — прохрипела она. — Пожалуйста... — Что, не нравится? — засмеялись вокруг. — А нам плевать. Удары посыпались один за другим — по лицу, по рёбрам, по ногам. Она перестала считать, перестала чувствовать, просто обмякла в руках тех, кто её держал. А потом началось то, от чего хотелось умереть прямо там, на месте. Первый вошёл в неё грубо, разрывая плоть. Верджиния забилась, пытаясь вырваться, но её держали крепко, вдавливая лицом в вонючее тряпьё. Она чувствовала, как по ногам течёт что-то тёплое, но не могла понять — кровь это или ещё что. — Какая узкая, — услышала она сквозь пелену боли. — Девственница, что ли? Ха, повезло! Они смеялись. Сменяли друг друга. Били, когда она пыталась сопротивляться. Плевали на неё. Называли шлюхой и дрянью. Верджиния проваливалась в забытьё и выныривала обратно, когда новая волна боли пронзала тело. Она перестала считать время. Перестала чувствовать что-то, кроме этого бесконечного, раздирающего унижения. Когда последний закончил, лысый пнул её в последний раз, переворачивая на спину. Она лежала, глядя в багровое небо мутными глазами, и не могла пошевелиться. — Запомни это, сучка, — прохрипел он, наклоняясь к её лицу. — В следующий раз просто давай и не бегай. Они ушли. Смеясь, переругиваясь, обсуждая, кто из них лучше. Верджиния осталась лежать на куче грязного тряпья, в луже собственной крови и чужой спермы. Тело горело огнём, между ног пульсировала острая, невыносимая боль. Верджиния не знала, сколько пролежала на этой вонючей куче. Минуты? Часы? Вечность? Боль стала фоновой, привычной, как дыхание. Она просто была — разлитая по всему телу, пульсирующая в каждой клетке. Когда сознание вернулось настолько, чтобы она смогла пошевелиться, Верджиния с трудом приподнялась на локтях. Перед глазами всё плыло. Она попыталась встать — ноги не слушались, подкашивались, и она рухнула обратно в грязь. — Вставай, — прошептала она себе одними губами. — Вставай, тварь. Не смей тут подыхать. Со второй попытки ей удалось подняться на четвереньки. С третьей — встать, шатаясь, как пьяная. Она прижалась спиной к стене, чтобы не упасть, и сделала первый шаг. Потом второй. Потом третий. Из подворотни, мимо мусорных баков, мимо стен, покрытых граффити и чем-то, что лучше было не разглядывать. На улице было тихо — ночной город затих, даже неоновые вывески мигали реже. Или ей просто казалось. Она шла, прижимаясь к стенам, стараясь держаться теней. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, каждое движение в темноте — сжиматься в ожидании нового удара. Подвал, в котором она иногда ночевала, находился в самом конце длинного, воняющего мочой переулка. Дверь была сломана, замок давно выбили. Верджиния толкнула её плечом и вошла внутрь. Здесь было темно, сыро и пахло крысами. Единственное окно под самым потолком почти не пропускало свет. На полу валялись какие-то тряпки, старые ящики, ржавые трубы. В углу — подобие лежанки из картона и тряпья, которую она соорудила в прошлый раз. Верджиния добрела до этого угла и рухнула на колени. Пальцы судорожно вцепились в картон, сминая его. Она попыталась лечь, но боль пронзила низ живота, заставив её зашипеть сквозь зубы. Она всё-таки легла. На бок, поджав колени к груди, обхватив себя руками. Платье, почти не грело, но сил искать что-то другое не было. И тогда слёзы пришли. Она не рыдала, не выла — просто слёзы текли по щекам, падали на грязный картон, смешиваясь с кровью на разбитых губах. Она лежала в темноте, в этой вонючей дыре, и плакала. Беззвучно, сжимая зубы, чтобы не закричать.

***

«Серая утка» встретила её привычным запахом горелого масла, кислого пива и пота. Хозяйка, по кличке Магра, уже стояла у входа, подбоченившись. — Явилась! — заорала она, едва завидев Верджинию. — А я уж думала, ты решила, что можешь не приходить! Опоздала на десять минут, дрянь! Верджиния промолчала. Она просто прошла мимо, повесила фартук на крючок и взяла в руки грязную тряпку. — Чего молчишь? — Магра подошла ближе, вглядываясь в её лицо. — Что это у тебя с губой? Опять ввязалась в драку? — Упала, — коротко ответила Верджиния, не поднимая глаз. — Упала она, — фыркнула хозяйка. — Ладно, работай. Сегодня много посетителей, так что шевелись. Если увижу, что стоишь без дела — вычту из твоего пайка. Верджиния кивнула и пошла в зал. Посетителей действительно было много. Грешники всех мастей сидели за столиками, пили, ели, орали, швырялись едой. Она носила между ними подносы с тарелками, убирала грязную посуду, вытирала столы. Каждое движение отдавалось болью в спине, в ногах, внизу живота, но она не останавливалась.

***

В один из таких дней, когда Верджиния уже привыкла к бесконечной круговерти грязных тарелок, жирных столов и пьяных криков, дверь «Серой утки» распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. — Йо-хо-о-о! Народ, я вернулся из глубин отчаяния и готов к новым подвигам! — раздался голос, от которого даже Магра, привыкшая ко всему, вздрогнула. В зал влетел парень. С растрёпанными волосами, в ярко-красной куртке, которая, казалось, светилась в полумраке забегаловки. На поясе у него болтались какие-то ножи, а в руках он крутил монетку, подбрасывая её и ловя с неестественной ловкостью. — О, заведение как я люблю! — он огляделся, скользнув взглядом по посетителям. — Грязно, воняет, публика та ещё. Прямо как дома! Верджиния, протиравшая очередной стол, подняла голову и на мгновение встретилась с ним взглядом. Он улыбнулся — широко, безумно, как человек, которому плевать на всё на свете. — Привет, красотка! — крикнул он через весь зал. — У вас тут подают что-нибудь съедобное? Или хотя бы то, что можно запихнуть в рот, не спрашивая названия? Верджиния ничего не ответила, только кивнула на свободный столик и отвернулась. Парень, впрочем, не обиделся. Он плюхнулся на стул, закинул ноги на соседний и принялся насвистывать какую-то безумную мелодию. Верджиния принесла ему заказ — кружку мутного пойла, которое здесь называли пивом, и тарелку с чем-то, отдалённо напоминающим мясо. — О, спасибо, красотка! — он картинно прижал руку к груди. — Ты просто ангел. Ну, или кто там у нас вместо ангелов в этом славном заведении. Верджиния кивнула и уже хотела развернуться, чтобы уйти, когда его рука метнулась вперёд и схватила её за запястье. В следующую секунду она уже сидела у него на коленях, чувствуя, как его руки обхватили её талию. Она открыла рот, чтобы высказать всё, что думает о наглых посетителях, которые не умеют держать руки при себе, и уже дёрнулась, чтобы вырваться, но вдруг почувствовала его горячее дыхание у самого уха. — Работа не нужна? — прошептал он, и в его голосе не было ни капли похоти. Верджиния замерла на секунду, а потом резко выдохнула, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Слушай сюда, — прошипела она, поворачивая к нему лицо. Их носы почти соприкасались. — Если ты думаешь, что я буду торговать своим телом за жалкую миску похлёбки, то ты сильно ошибся адресом. Я, может, и выгляжу как выброшенная на помойку кукла, но у меня есть гордость. И если ты сейчас же не уберёшь свои лапы… — Тихо-тихо-тихо! — перебил он, поднимая руки в примирительном жесте, но с коленей не сдвинул. Детка, ты бы себя видела. — Ты сейчас выглядишь так, будто тебя месяц кормили только обещаниями. Какое там тело — тебя ветром сдует. Он наклонился ближе и прошептал: — Я про нормальную работу, дурочка. Без этого всего. Например, помогать мне с одним делом. Не связанным с сексом. Обещаю. Верджиния прищурилась. — И что это за дело? Он легонько подтолкнул её, помогая встать с коленей, и откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. — А вот это, — он ухмыльнулся, — я думаю, мы обсудим после твоего рабочего дня. Ты когда освобождаешься? Или эта трёхглазая мегера держит тебя на цепи круглые сутки? Верджиния поправила фартук и посмотрела на него с подозрением. — Через пару часов. Если, конечно, она не решит, что я должна отработать ещё и завтрашний день. — Отлично! — он хлопнул в ладоши. — Значит, через пару часов я буду ждать тебя у входа. Не опаздывай. И, ради всего святого, постарайся не вляпаться ни в какие неприятности до моего прихода. А то я, знаешь ли, нервный. Два часа тянулись бесконечно. Магра, как назло, нашла тысячу причин придраться — то посуда грязная, то столы плохо протёрты, то она слишком медленно двигается. Верджиния стискивала зубы и молча делала свою работу, но в голове крутилась одна мысль: «Это ловушка. Это точно ловушка. Никто просто так не предлагает помощь». И всё же, когда стрелки часов (вернее, условное чувство времени, которое у неё ещё осталось) показали, что пора, она сняла фартук, бросила его на крючок и вышла на улицу, даже не попрощавшись с хозяйкой. Вечерний воздух ударил в лицо привычной смесью серы и гари. Верджиния отошла к стене, достала из кармана мятую сигарету, и чиркнула спичкой. Огонёк вспыхнул, осветив её уставшее лицо. Она поднесла сигарету к губам... И в ту же секунду чья-то рука выхватила её прямо из пальцев. — О, спасибо! — раздался знакомый голос. Уже затягивался, жмурясь от удовольствия. — А я свои где-то посеял. Или кто-то сожрал. Тут, знаешь, такая дрянь водится, что и сигареты не всегда уцелеют. Верджиния уставилась на него, и в её глазах вспыхнуло такое бешенство, что даже бывалый грешник попятился бы. — Ты... — выдохнула она, сжимая кулаки. — Ты охренел?! Это была моя последняя сигарета! — О, не кипятись, — отмахнулся он, выпуская дым колечками. — Я тебе новые куплю. Целую пачку. Даже две. Ну, готова? Верджиния смотрела на него, и в её голове боролись два желания: придушить этого нахала прямо здесь или всё-таки узнать, что за работу он ей предлагает. — Отдай сигарету, — процедила она сквозь зубы. — Не-а, — он затянулся ещё раз и протянул ей окурок. — Хочешь — дыми. Но, честно говоря, там уже только фильтр остался. Я лучше новые куплю. Идём? Верджиния шла чуть позади, внимательно наблюдая за каждым его движением. В этом районе Пентаграмм-сити доверие к незнакомцам было роскошью, которую она не могла себе позволить. Он вёл себя странно — слишком легко, слишком беззаботно для человека (или кем он там был), который только что предложил помощь незнакомой официантке. Он вдруг резко затормозил, и Верджиния, замечтавшись, врезалась носом ему в спину. — Твою ж... — начала она, потирая ушибленный нос. Он развернулся к ней, улыбаясь во весь рот. — Слушай, — сказал он, перебивая её на полуслове, — мы даже не познакомились. Я как-то упустил этот момент. Вся эта суета, знаешь... Как тебя зовут? Верджиния прищурилась. — А тебе зачем? — Ну, как-то неловко называть тебя просто «красотка», когда мы собираемся вместе... ну, заниматься делами. Я — Льюис. Можно Лью. Верджиния помолчала секунду, оценивая, стоит ли называть настоящее имя первому встречному. — Верджиния, — ответила она наконец. — А теперь, может, скажешь, куда мы идём? Льюис вдруг схватил её за руку и начал крутить её, разглядывая со всех сторон, как диковинную вещицу. — Верджиния, — повторил он задумчиво. — Красивое имя. Длинновато, конечно, но для таких случаев у меня есть прозвища. Он отпустил её руку и посмотрел прямо в глаза. — А идём мы, Верджиния, ко мне. В моё скромное заведение. — Он развёл руками, будто представляя несуществующую вывеску. — «Лавка утерянных душ». Слышала? Нет? Неудивительно. Она маленькая, тёмная и находится в таком месте, куда нормальные грешники не суются. Верджиния приподняла бровь. — Ты держишь магазин? И поэтому тебе нужна помощь? Льюис расплылся в улыбке и театрально поклонился, едва не ткнувшись головой в чей-то мусорный бак. — Именно так, дорогая Верджиния! «Лавка утерянных душ» — лучшее место в этом грешном городе, чтобы найти то, что ты потерял. Или то, что потерял кто-то другой, но теперь это твоё, потому что ты заплатил. Он выпрямился и пошёл дальше, жестикулируя с таким энтузиазмом, будто рекламировал райские кущи. — Понимаешь, люди здесь теряют всё. Души, надежды, любимые безделушки, пару раз даже зубы приносили — но это уже отдельная история. А я подбираю. Сортирую. Продаю. И знаешь, бизнес идёт! Кому-то нужна чужая удача, кому-то — забытое обещание, а кто-то просто хочет купить себе немного спокойствия. Он остановился и посмотрел на неё с хитринкой. — А помощь мне нужна потому, что одному в этом деле никак. То клиенты бухие приходят, то конкуренты шастают, то товар сам по себе оживает и пытается сбежать. Мне нужен кто-то, кто сможет посмотреть на отчаявшегося грешника и сказать: «Вот этому можно продать дырявую совесть, а этому — только разбитую мечту, он большего не заслуживает». Верджиния усмехнулась. — То есть ты хочешь, чтобы я работала твоим продавцом? — Ну, можно и так сказать, — кивнул Льюис. — Но звучит скучно. Давай лучше: компаньон по поиску утерянного. Звучит? — Звучит как бред, — отрезала Верджиния, но в её голосе уже не было прежней злости. — Ладно, веди. Посмотрим на твою лавку. Но если там окажется подвал с цепями, клянусь, ты об этом пожалеешь. — О, цепи у меня есть! — радостно сообщил Льюис. — Но они для товара. Иногда вещи так и норовят сбежать, понимаешь? Он свернул в узкий переулок, который, казалось, заканчивался тупиком, но в последний момент нырнул в неприметную арку. Верджиния последовала за ним и оказалась перед дверью, больше похожей на вход в подвал, чем в магазин. — Прошу! — Льюис распахнул дверь с видом фокусника, представляющего публике свой лучший трюк. Внутри оказалось... почти уютно. По меркам Ада, конечно. Маленькое помещение было заставлено стеллажами до самого потолка. На полках громоздились самые разные вещи: старые часы, потрескавшиеся зеркала, книги в кожаных переплётах, какие-то склянки с мутной жидкостью, пара музыкальных шкатулок и даже одинокий скелет в углу, на которого был надет вязаный шарф — видимо, чтобы не мёрз. В воздухе пахло пылью, старой бумагой и чем-то сладковатым, напоминающим ваниль — хотя откуда здесь ваниль, Верджиния предпочла не думать. Несколько керосиновых ламп создавали мягкий, тёплый свет, несмотря на то, что за окнами (вернее, за их отсутствием) царила вечная тьма адских закоулков. — Ну как? — Льюис обвёл рукой помещение. — Уютненько, правда? Я старался создать атмосферу. Без плесени и с минимальным количеством крыс. Из-за стойки, заваленной какими-то бумагами и безделушками, неслышно выскользнула девушка. Маленькая, худая, с огромными испуганными глазами и руками, которые нервно теребили край фартука. На вид ей можно было дать и двадцать, и все сорок — в аду возраст определялся плохо. Она смотрела на Верджинию так, будто та могла в любую секунду взорваться, и это, судя по выражению её лица, было вполне в порядке вещей. — З-здравствуйте, — пролепетала она, пряча взгляд. — Эмма у нас тихоня, — прокомментировал Льюис, хлопнув девушку по плечу, отчего та подпрыгнула и чуть не нырнула под стойку. — Но работник отличный. Всё, что упадёт, подберёт. Всё, что потеряется, найдёт. Жаль только, что разговаривать с клиентами боится до смерти. Из подсобки, громко топая, вышла другая женщина. Высокая, статная, с идеально уложенными волосами и таким выражением лица, будто она только что проглотила лимон и теперь ищет, на ком бы сорвать злость. В руках она держала разделочный нож, которым, судя по всему, только что что-то нарезала. Она окинула Верджинию взглядом с головы до ног и поджала губы. — Ещё одна? — голос её звучал так, будто каждое слово стоило денег, а деньги эти она давать не собиралась. — Льюис, у нас тут не ночлежка для бездомных. Ты бы ещё целую толпу привёл. Мы и так едва концы с концами сводим. — Агата, дорогая, не ворчи, — отмахнулся Льюис. — Это Верджиния. Она будет помогать. Ненадолго, может быть. Если не сбежит от твоего взгляда и ножа. Агата фыркнула и отвернулась, принявшись протирать и без того чистую полку, но нож из рук не выпустила. И тут из-под прилавка вылезла девочка. Маленькая, лет десяти на вид, с тёмными кудряшками и глазами, которые смотрели на мир с таким любопытством, будто весь этот ад был для неё просто игровой площадкой. Она подбежала к Верджинии и уставилась на неё снизу вверх, бесцеремонно разглядывая. — Ты новенькая? — спросила она звонко, без тени страха или смущения. — А у тебя есть какие-нибудь способности? А ты умеешь колдовать? А монстров боишься? А меня зовут Луна! Я здесь живу! Можно я потрогаю твои волосы? Они такие красивые! А почему у тебя губа разбита? Тебя тоже били? А кого ты убила при жизни? Я убила своих родителей. Не специально, но они всё равно обиделись. — Луна! — рявкнула Агата так, что стены задрожали. — Заткнись и отойди от человека! Сколько раз тебе говорить — нельзя спрашивать у людей, кого они убили при жизни! — Но она же новенькая! — обиженно надулась девочка. — Я хочу с ней подружиться! Льюис развёл руками, явно наслаждаясь ситуацией. — Ну вот, знакомься. Эмма — наша тихая фея, которая боится собственной тени. Агата — строгая, но справедливая, если не трогать её ножи. Луна — местное стихийное бедствие в человеческом обличье. А я, как ты уже знаешь, главный сумасшедший. Добро пожаловать в семью, Верджиния. Надеюсь, ты не сбежишь в первую же ночь. Хотя, глядя на тебя, сбежать может кто угодно, только не ты. Верджиния обвела взглядом эту странную компанию. Трясущаяся Эмма, которая уже успела спрятаться за стеллаж и теперь выглядывала оттуда одним глазом. Агата, стоящая с ножом наперевес и видом, будто Верджиния уже украла её любимую кружку. Луна, которая так и висела на её руке, разглядывая разбитую губу с профессиональным интересом врача. И Льюис — этот безумный, улыбающийся псих, который привёл её сюда. — Семья, значит, — протянула Верджиния, выдергивая руку из цепких пальчиков Луны. — У меня уже была семья. Неприятные воспоминания. — О, у всех нас неприятные воспоминания! — радостно сообщил Льюис. — Это обязательное условие для вступления в клуб. Если у тебя нет травм, мы тебя даже на порог не пустим. Правда, Агата? — Заткнись, — буркнула Агата. Верджиния перевела взгляд с одной на другого, потом оглядела пыльные полки, трясущуюся Эмму и Луну, которая уже успела забраться на стремянку и теперь раскачивалась на ней, рискуя сверзиться в любой момент. — Ладно, — сказала она. — Допустим, я остаюсь. Что я должна делать? Какие у меня обязанности? Льюис расплылся в улыбке. — Обязанности? О, это просто! Во-первых, не дать Луне разнести магазин. Это самая сложная часть. Во-вторых, не попадаться под руку Агате, когда она готовит. У неё нервное, знаешь ли. В-третьих, иногда выходить в зал и смотреть, чтобы клиенты ничего не спёрли. А в-четвёртых... Он сделал паузу и театрально приложил палец к губам. — Иногда мне нужна будет помощь с... э-э... доставкой. Но это редко. И безопасно. Почти безопасно. Ну, в пределах разумного. Агата фыркнула. — «Доставка», — передразнила она. — Скажи уже честно, что ты потащишь её на свои безумные вылазки. Верджиния насторожилась. Она перевела взгляд с Агаты на Льюиса, который вдруг стал очень интересоваться пылью на верхней полке. — А вот тут поподробнее, — сказала Верджиния, скрестив руки на груди. — Что за вылазки? Куда? Зачем? И почему слово «доставка» в кавычках? Льюис вздохнул, поняв, что отмазаться не получится. — Видишь ли, красотка, — начал он. — Не зови меня так, — перебила Верджиния ледяным тоном. Льюис замер на полуслове, моргнул, а потом виновато улыбнулся. — Ой. Прости. Привычка, ко всем обращаюсь ласково, даже к Агате. Хотя она меня за это чуть ножом не пырнула. Дважды. — Он театрально вздохнул. — Верджиния, так лучше? Обещаю, буду стараться. — Продолжай, — кивнула она. — Так вот, — он снова заговорил, но уже без панибратства, — иногда нужно сходить туда, где товар лежит без присмотра. Или под присмотром, но с присмотром можно договориться. Ну, или не договориться, но это уже детали. Агата фыркнула, но промолчала. — То есть ты хочешь сказать, что мы будем воровать? — уточнила Верджиния. — Не воровать. Релокализовывать ценные ресурсы. Перемещать их в более подходящее место. Спасать от неэффективных хранителей. Звучит лучше, согласись? — Звучит как воровство, приправленное красивыми словами, — отрезала Верджиния. — Ну, можно и так сказать, — не стал спорить Льюис. — Но есть нюанс. Мы не воруем у бедных. Мы не воруем у тех, кто сам в беде. Мы... скажем так, облегчаем карманы тех, у кого этих карманов слишком много. Имущих, так сказать. Богатых грешников, которые и не заметят пропажи. Или заметят, но не смогут ничего сделать, потому что мы уже будем далеко. Он подмигнул. — И, честно говоря, это весело. Ад скучен, Верджиния. Серьёзно, тут столько возможностей для развлечений, а все только и делают, что мучаются или мучают других. Мы же предлагаем альтернативу. Работа, которая приносит пользу всем. Нам — еда и крыша. Им — лёгкое недоумение от потери пары безделушек. Верджиния молчала, переваривая информацию. — И часто у вас эти... вылазки? — По-разному, — пожал плечами Льюис. — Когда как. Иногда раз в неделю, иногда раз в месяц. Всё зависит от заказов. Но, если ты не захочешь участвовать, я не буду заставлять. Можешь просто сидеть здесь, помогать Агате с готовкой или разбирать товар. Луне компанию составлять. Тоже важная работа. Верджиния выдержала паузу. Лицо её оставалось непроницаемым, только глаза чуть прищурились, оценивая. — Значит, либо воровать, либо сидеть с детьми, — констатировала она ровным тоном. — Выбор небогатый, но, учитывая мои последние варианты, это почти предложение от «Савоя». Льюис расплылся в улыбке и картинно поклонился, едва не ткнувшись головой в стеллаж. — Рад, что вы оценили, мадам! У нас тут, знаете ли, эксклюзивный сервис. Никаких тебе подвалов с цепями, никаких избиений за опоздания. Только тёплая компания, сомнительная еда и редкие вылазки за чужим добром. Всё включено. Верджиния приподняла бровь. — Звучит как рекламный проспект для туристов с извращённым чувством юмора, — сухо заметила она. — «Добро пожаловать в ад! У нас есть всё, кроме совести и горячей воды». Она сделала шаг вперёд, разглядывая пыльные полки. — Ладно, Льюис. Допустим, я соглашусь на твоё «эксклюзивное предложение». Но учти: если я почувствую хоть малейший намёк на предательство, если меня попытаются использовать или подставить... — она посмотрела ему прямо в глаза, — ты узнаешь, на что способна женщина, которой нечего терять. — О, я даже не сомневаюсь, — улыбнулся Льюис. — Именно поэтому ты мне и нужна. Такие, как ты, выживают в любом дерьме. А мне нужны выживальщики. — Где я буду спать? — спросила Верджиния, оглядываясь в поисках хоть какого-то намёка на жилое пространство. Льюис открыл рот, чтобы ответить, но из-за стеллажа донеслось радостное: — Я покажу! Я покажу! Из-за полок выскочила Луна — растрёпанная, с горящими глазами и улыбкой до ушей. Она подбежала к Верджинии и схватила её за руку, подпрыгивая на месте. — Пойдём скорее! У тебя будет своя кровать! Я её сама выбрала! Ну, не совсем сама, Агата помогла, но я сказала, что эта лучше всех! Пойдём-пойдём! Верджиния позволила увести себя в маленькую подсобку. Там оказалось тесновато, но уютно. Две кровати — одна детская, заваленная мягкими игрушками, и вторая, чуть больше, с аккуратно заправленным бельём и пушистым одеялом. — Вот! Это твоя кровать! Я её сама застелила! Правда, красиво? Я даже одеяло взбивала! Агата сказала, что это бесполезно, но я всё равно взбила, потому что так уютнее! А на тумбочке я поставила цветок! Он ненастоящий, но красивый! Смотри, у него лепестки блестят! Верджиния посмотрела на кровать — действительно аккуратно заправленную, с взбитой подушкой и игрушечным цветком на тумбочке. Она перевела взгляд на Луну. Девочка стояла, сложив руки за спиной, и смотрела на неё с таким выражением, будто Верджиния была не просто новой постоялицей, а подарком, который она выпросила на день рождения и боялась, что заберут. И вдруг в голове всплыло воспоминание. Такое яркое, такое острое, что на мгновение Верджиния забыла, где находится. Эвелин. Им обеим было лет по шесть, когда они познакомились. Эвелин тогда смотрела на неё точно так же — с восторгом, с надеждой, с верой в то, что они станут подругами навсегда. «Ты будешь моей лучшей подругой?» — спросила Эвелин, протягивая ей леденец. Она моргнула, возвращаясь в реальность. Луна всё так же стояла перед ней, сияя. Верджиния посмотрела на девочку, на её горящие глаза, на эту искреннюю, ничем не прикрытую радость. И вдруг, без всякой видимой причины, протянула руку и слегка взлохматила ей волосы. — Хорошая комната, — сказала она коротко. — Спасибо. Луна расплылась в улыбке до ушей. — Правда? Тебе правда нравится? Я так старалась! Я даже пыль протерла! Ну, почти всю. Агата сказала, что если я не протру, то она меня... ну, неважно. Главное, что тебе нравится! Верджиния усмехнулась уголком губ. — Луна! Верджиния! — раздался из зала громогласный голос Агаты. — Если вы сейчас же не явитесь к столу, я скормлю ваши порции крысам! И не посмотрю, что некоторые из вас только что пришли! — Идём! — крикнула Луна в ответ и, схватив Верджинию за руку, потащила её в зал. — Агата, когда зовёт есть, лучше не спорить. Она, конечно, ворчит, но кормит вкусно. Почти всегда. Иногда у неё бывают... эксперименты. Но сегодня пахнет нормально! В зале уже был накрыт небольшой стол. Агата стояла рядом с половником в руках, грозно оглядывая присутствующих. Эмма робко сидела в углу, прижимая к груди тарелку. Льюис уже устроился во главе стола, потирая руки в предвкушении. Все ели молча. Верджиния размеренно отправляла в рот ложку за ложкой, стараясь не думать о том, из чего именно приготовлено это варево. Луна сосредоточенно ковырялась в тарелке, иногда поглядывая на Верджинию и довольно улыбаясь. Эмма практически растворилась в своём углу. Тишину нарушил Льюис. Он отодвинул пустую тарелку, откинулся на спинку стула и довольно икнул. — Ну что, Верджиния, — начал он, довольно жмурясь, — раз уж ты теперь официально член нашего маленького цирка уродов, надо ввести тебя в курс дела. Рассказать, как мы все тут собрались. Это будет увлекательнее, чем любое реалити-шоу, обещаю. Агата закатила глаза, но промолчала. — Например, Эмма, — Льюис кивнул в угол, откуда донеслось испуганное попискивание. — Нашел я её в подворотне. Она пыталась спрятаться от трёх демонов, которые хотели превратить её в... ну, скажем так, в объект для своих неуёмных фантазий. Я как раз мимо проходил, ну и решил, что таким красивым мордам, как у тех демонов, не помешает лёгкая коррекция. Провёл им… э-э… пластическую операцию подручными средствами. Эмму забрал. С тех пор она иногда выползает из-под стеллажей, чтобы поесть. Прогресс налицо. Из угла донеслось тихое: — Он спас мне жизнь. — Ну, жизнь — громко сказано, мы же в аду, — отмахнулся Льюис. — Скорее, отсрочил очередную смерть. Но я старался. Он отпил из кружки и продолжил, кивнув в сторону Агаты: — А вот эта суровая личность, которую ты уже успела оценить, — Льюис указал на девушку, которая делала вид, что очень занята протиранием и без того чистой тарелки, — появилась у нас при самых драматичных обстоятельствах. Агата, можешь не делать страшное лицо, я всё равно расскажу. — Попробуй только, — буркнула Агата. Льюис, проигнорировав угрозу, повернулся к Верджинии и театрально понизил голос: — Значит, слушай. Иду я как-то по своим делам, никого не трогаю, даже насвистываю что-то весёленькое. И вдруг слышу из одной подворотни — шум, крики, звуки ударов. Ну, думаю, кто-то опять не поделил что-то. Хотел уже пройти мимо, потому что, сама понимаешь, в аду это дело обычное. Он сделал драматическую паузу. — Но что-то меня дёрнуло заглянуть. И что я вижу? Здоровенный детина, похожий на перекормленного тролля, лупит эту хрупкую девушку ногами. А она даже не кричит. Просто молча терпит. Представляешь? Агата замерла, перестав тереть тарелку. — Я, конечно, не ангел, — продолжил Льюис, — но такое зрелище даже у меня вызвало желание вмешаться. Верджиния хмыкнула. — Ну, я такой подхожу, ручки в брючки, улыбочка на полморды. Говорю: «Слышь, друг, у тебя, случайно, член не отсохнет, если ты прекратишь самоутверждаться за счёт женщин?» Он, естественно, офигел от такой наглости. Развернулся, а он ещё и сверху такой же страшный, как снизу. И рычит: «Ты кто такой, чтобы мне указывать?» Верджиния прищурилась, ожидая продолжения. — А я ему, — Льюис театрально развёл руками, — «Я, понимаешь ли, представитель комитета по этике в аду. У нас тут жалоба на тебя поступила. От твоей совести. Она говорит, что ты её вообще не слушаешь, и просит принять меры». Он, конечно, ничего не понял. Но для убедительности я добавил: «Короче, выбор у тебя небогатый. Либо ты сейчас разворачиваешься и идёшь своей дорогой, либо я помогу тебе вспомнить, как выглядят твои внутренние органы снаружи. С демонстрацией на практике». — И?— спросила Верджиния. — И автобус решил, что он крутой. Замахнулся на меня своей ручищей, размером с мою талию. Ну, пришлось объяснять, что в аду главное не размер, а скорость реакции и знание болевых точек. Я ему так доходчиво объяснил, что он даже спасибо сказал. Кажется. Льюис замолчал, глядя на Агату с какой-то странной, тёплой улыбкой. — С тех пор она моя спасительница, — сказал он тихо. — Нет, правда. Ты не смотри, что она ворчит и ножами машет. Если бы не Агата, этот магазин давно бы развалился. Я, знаете ли, гений, но в быту полный ноль. Могу забыть поесть, могу уснуть где попало, могу начать три дела и не закончить ни одного. А она... она держит всё под контролем. И меня заодно. Агата подняла голову и посмотрела на него с выражением, которое могло бы убить на месте, если бы они не были уже в аду. — Спасительница, значит? — переспросила она ледяным тоном. — А то, что я каждую ночь проверяю, не спалил ли ты магазин своей безалаберностью, это просто хобби? Или то, что я зашиваю твои носки, потому что ты умудряешься порвать их даже лёжа на диване? — Ну... — начал Льюис. — И не надо мне тут про гения, — перебила Агата, сверкнув глазами. — Гений ты только в одном — в умении создавать проблемы на пустом месте. Я за тобой как за ребёнком хожу. Луна и то самостоятельнее. Она скрестила руки на груди и отвернулась, но Верджиния заметила, что в её голосе не было настоящей злости. Только привычное ворчание, за которым скрывалось что-то тёплое. Верджиния перевела взгляд на Луну. Девочка сидела, обхватив колени руками, и смотрела на неё с тем же сияющим выражением, что и всё это время. — А как Луна здесь оказалась? — спросила Верджиния, поворачиваясь к Льюису. Льюис замер. Его вечная улыбка на секунду дрогнула, и он отвёл взгляд. Агата перестала тереть тарелку и застыла, глядя куда-то в сторону. Даже Эмма в своём углу перестала дышать. — Это... — он запнулся. — Это не самая весёлая история. Может, не сейчас? В комнате повисла тяжёлая тишина. Агата отвернулась к плите, Эмма ещё глубже вжалась в свой угол, а Льюис смотрел куда-то в сторону, явно не желая продолжать. Но тут Луна, которая всё это время сидела тихо, вдруг вскочила из-за стола. Её лицо сияло той самой неизменной улыбкой, будто и не было этой мрачной паузы. — Я спать хочу! — объявила она звонко, разрушая тяжёлую атмосферу одним своим голосом. — Ужасно хочу! Прям сил нет! Агата, можно я уже пойду? Можно? Агата, явно обрадованная сменой темы, махнула рукой: — Иди-иди. Луна подбежала к Верджинии и схватила её за руку своими маленькими, но цепкими пальчиками. — Луна, я... — начала Верджиния, но девочка уже тащила её, не слушая. — У меня есть книжка! Очень хорошая! С картинками! Правда, картинки там страшные, но Агата говорит, что это потому, что мы в аду, а в аду добрых картинок не бывает! Но я всё равно люблю её! Пойдём-пойдём-пойдём! Луна втащила Верджинию в маленькую комнатку и захлопнула дверь. В комнате было темно, только тусклый свет пробивался сквозь маленькое окошко под потолком. Луна забралась на свою кровать, укрылась тонким одеялом и посмотрела на Верджинию. — Садись, — сказала она, похлопав по краю кровати. Верджиния опустилась на край, готовая к тому, что сейчас придётся читать вслух страшные сказки про пауков. — Слушай, — Луна вдруг стала серьёзной. — Ты не думай, я не буду тебя заставлять читать книжку. Верджиния приподняла бровь. — Просто... разговор там был не очень хороший, — Луна отвела взгляд. — Я видела, как Льюис замялся. И как у тебя лицо изменилось. Такое бывает, когда говорят про что-то тяжёлое. Я это знаю. Она помолчала, теребя край одеяла. — Вот я и решила разбавить обстановку. Чтобы ты не думала о плохом. Льюис всегда говорит, что если вокруг всё плохо, надо делать что-то глупое. Тогда становится легче. Ну, или хотя бы смешнее. Верджиния смотрела на эту маленькую девочку, которая притворялась, что хочет спать, только чтобы вытащить её из тяжёлого разговора. И внутри неё что-то дрогнуло. — Ты умная, — сказала она тихо. — Ага, — кивнула Луна без ложной скромности. — Я вообще много чего понимаю. Только не всегда показываю. Агата говорит, что если всё время показывать, что ты умная, тебя заставят работать. Она зевнула и улыбнулась. — А можно я буду называть тебя Вердж? — сонно пробормотала девочка. — Льюис говорит, что длинные имена надо укорачивать, чтобы в случае опасности кричать быстрее. — Можно, — ответила Верджиния, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Спокойной ночи, Вердж.

***

Утро в «Лавке утерянных душ» началось с грохота. Верджиния, которая только успела налить себе кружку того, что Агата называла «кофе», вздрогнула и едва не расплескала горячую жижу. Из подсобки донёсся звон разбитой посуды, а следом — голос Льюиса: — Я НЕ ВИНОВАТ! ОНА САМА УПАЛА! — Она упала, потому что ты пытался достать ту вазу, которую я просила не трогать! — заорала Агата. — Там, между прочим, стоит табличка «НЕ ТРОГАТЬ»! Ты умеешь читать? Или тебе картинки нужны? — Я умею читать! — возмутился Льюис. — Просто я думал, что это не про меня! — Ага, конечно! Как в прошлый раз, когда ты думал, что табличка «ОСТОРОЖНО, БЬЁТСЯ» не про тебя? И чем это кончилось? — Ну... эм... мы продали осколки как «абстрактную композицию»? — Мы продали их за треть цены, потому что ты не умеешь торговаться! Верджиния сидела за прилавком, перебирая старые книги и пытаясь игнорировать крики, доносящиеся из подсобки. Агата и Льюис спорили уже минут десять, и, судя по звукам, дело шло к половнику. Эмма спокойно расставляла на полках только что привезённые товары — несколько старых музыкальных шкатулок, пару подсвечников и странный глобус, на котором вместо карты были нарисованы звёзды. Она двигалась неторопливо, уверенно, иногда задерживаясь у какой-нибудь вещицы, чтобы поправить или просто полюбоваться. — Что надо делать? — спросила Верджиния, откладывая очередную книгу. — Протирать пыль? Разбирать коробки? Или просто слушать, как Агата обещает Льюису медленную и мучительную смерть? Эмма усмехнулась, поправляя шкатулку. — Вон те коробки, — она кивнула в угол, где стояли три картонных ящика. — Там книги. Нужно расставить их по полкам. Алфавит я тебе покажу. Она подошла к стеллажу, провела пальцем по корешкам. — Здесь у нас от A до E. Дальше — от F до M. Потом остальные. Ничего сложного. Верджиния взяла первую коробку, открыла. Внутри, аккуратно переложенные бумагой, лежали книги. Старые, в потёртых переплётах, с выцветшими буквами на корешках. В библиотеке Нового Орлеана пахло точно так же. Она провела там столько времени, что этот запах стал для неё родным. Тишина, только шелест страниц и редкое поскрипывание половиц под ногами посетителей. Верджиния улыбнулась краем губ, вспоминая, как перебирала карточки в каталоге, как раскладывала книги по полкам, как иногда задерживалась после закрытия, чтобы дочитать главу, которую не успела в обед. «The Lost World». Она помнила эту книгу. Читала её в четырнадцать, забившись в самый дальний угол читального зала, чтобы никто не видел, как она улыбается приключениям профессора Челленджера. Тогда ей казалось, что весь мир — это приключение. Что она ещё успеет всё, что задумала. Верджиния провела пальцем по корешку и поставила книгу на полку. Рядом легла следующая — детектив Агаты Кристи. Эти она читала запоем, устроившись в кресле у окна в своей комнате, пока мать не начинала ворчать, что она портит глаза. Хорошее было время. Тихие вечера, чашка чая, и ничто не предвещало... Она взяла следующую книгу и вдруг замерла. «Les Misérables». Гюго. Старое издание, французский переплёт, потёртый корешок. Верджиния провела пальцем по буквам, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло.

***

«Она раскладывала книги по полкам, когда услышала шаги. Не те, тяжёлые и шаркающие, которыми обычно ходили посетители. Тихие. Плавные. Такие, что скорее чувствуешь спиной, чем слышишь ушами. — Прошу прощения, мисс. Верджиния подняла голову. Перед ней стоял молодой человек в идеально выглаженном костюме. Улыбка на губах. Слишком правильные черты. — Не могли бы вы подсказать, в каком разделе можно найти произведения южных авторов? — спросил он мягко. — Боюсь, я заблудился. Верджиния задержала на нём взгляд ровно на секунду дольше, чем требовали приличия. — Второй ряд слева, — ответила она, указывая рукой. — Художественная литература. Исторические труды — ближе к окну. Он кивнул, но не двинулся с места. — Позвольте представиться. Аластор. Верджиния помедлила, прежде чем ответить. Она узнала это имя. Кто в городе не знал «Голос полуночи»? Его передачи слушали все, обсуждали за ужином, цитировали в газетах. Аластор — загадочный ведущий, о котором никто ничего не знал, но чей голос знал каждый. Она едва заметно ухмыльнулась, пряча усмешку за тем, что поправила прядь волос. — Верджиния, — ответила она, не глядя ему в глаза. В голосе не было ни трепета, ни интереса. Только спокойная, ровная вежливость. Ей показалось или его улыбка стала чуть шире? — Весьма приятно, мисс Верджиния. Он взглянул на книгу, которую она держала в руках — старый французский роман, переплёт потёрт, страницы пожелтели. Его взгляд задержался на корешке дольше, чем следовало. — Вы позволите задать ещё один вопрос? Я ищу что-то... необычное. Истории, в которых за внешним благом скрывается нечто куда более мрачное. Верджиния почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. — Готическая проза, — сказала она, возвращаясь к полке. — Или французские романы прошлого века. В них подобного хватает. — О, как любопытно, — протянул он, и в его голосе появилась искренняя заинтересованность. — Судя по всему, вы хорошо ориентируетесь в подобных темах. — Это часть моей работы, — ответила она, не оборачиваясь. Он замолчал. Но не ушёл. Верджиния чувствовала его взгляд — на своих руках, на своих плечах, на затылке. Как если бы он изучал её, запоминал, примерялся. Она продолжала расставлять книги, стараясь не выдать, что заметила. Но где-то глубоко внутри, там, где обычно жила тревога, вместо страха появилось другое чувство. Любопытство. — Тогда, смею предположить, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которую она уже начинала узнавать, — вы человек с весьма утончённым вкусом.»

***

— Вердж! — Луна дёрнула её за рукав, отвлекая от нахлынувших мыслей. — Смотри, что я нашла! Верджиния опустила глаза. Девочка держала в руках маленькую шкатулку, всю в потёртостях и царапинах. От неё пахло старой пылью и чем-то сладким, неуловимым. — Где взяла? — спросила Верджиния, ставя книгу на полку. — В той коробке, — Луна кивнула в угол, где оставался последний неразобранный ящик. — Там ещё много всего, но эта самая красивая. Можно я её себе возьму? — Сначала покажи Агате, — сказала Эмма, подходя ближе. — Если это чей-то заказ, придётся отдать. Луна вздохнула, но кивнула и побежала в подсобку, на ходу крича: — Агата! Агата, смотри, что я нашла! Верджиния улыбнулась и вернулась к полке. Взяла следующую книгу, проверила название, поставила на место. Руки двигались привычно, почти автоматически, но мысли вернулись туда, откуда их выдернула Луна. Она взяла очередной том, проверила название, нашла нужную полку. «Надеюсь, я больше не встречу этого самовлюблённого радио-попугая», — подумала она, и от этой мысли на душе стало почему-то легче. Будто если назвать его в голове каким-нибудь обидным прозвищем, то можно сделать его менее реальным. Менее вездесущим. Чья-то рука резко опустилась ей на плечо. Верджиния среагировала раньше, чем осознала. Рефлекс, въевшийся в кровь ещё в те годы, когда каждое прикосновение сулило боль. Она резко развернулась, вцепилась в запястье, выворачивая его, и второй рукой с силой ударила в лицо. Хруст. — Ай! Твою мать! — взвыл Льюис, зажимая нос. Из пальцев сочилась кровь. Верджиния замерла, сердце бешено колотилось, адреналин кипел в крови. Перед ней стоял Льюис, который морщился и смотрел на неё с выражением искреннего удивления и боли. — А, — выдохнула Верджиния, чувствуя, как напряжение отпускает. — Это ты. — А кто ещё, чёрт возьми? — простонал Льюис, отнимая руки от лица. Кровь текла по подбородку, капая на рубашку. — Я просто хотел попросить тебя встать за прилавок. Он вытер кровь рукавом, посмотрел на красные разводы и усмехнулся. — Ну надо же. Я, конечно, слышал, что у тебя быстрая реакция, но чтобы настолько. Прям Джон Уик какой-то, только без собаки и в женском варианте. В следующий раз буду подходить с белым флагом и поднятыми руками. Верджиния приподняла бровь, но уголки её губ дрогнули. — Ты сам виноват, — сказала она. — Не подкрадывайся. — Я не подкрадывался, я просто... имел неосторожность существовать в твоём поле зрения сзади, — Льюис потрогал нос, поморщился. Из подсобки выбежала Луна, в руках у неё была та самая шкатулка. Она замерла на пороге, увидев Льюиса с окровавленным лицом, Верджинию с застывшим боевым выражением. — Вау, — выдохнула она. — Вердж, это ты сделала? — Случайно, — ответила Верджиния. Луна подбежала к Верджинии и схватила её за руку, разглядывая костяшки. — Ты такая крутая! — выпалила она. — Один удар — и у него нос в крови! Я хочу быть как ты! — Не надо быть как я, — сказала Верджиния, но в её голосе не было строгости. — Надо, — уверенно заявила Луна. — Тогда меня никто не сможет обидеть. Льюис, который уже прижимал к носу полотенце, сдавленно простонал: — Только не говори, что будешь тренироваться на мне. — Не на тебе, — успокоила его Луна. — На Эмме. Из-за стеллажа донеслось испуганное: — Что?! — Шучу, — засмеялась Луна. Льюис потрогал нос, поморщился и вздохнул с обречённым видом. — Ну, теперь я точно знаю, кто здесь главный специалист по насилию. А я-то думал, что это Агата. — Агата специалист по моральному насилию, — уточнила Луна. Льюис поморщился. — Ладно, сдаюсь. Агата, забирай меня отсюда, пока меня здесь не уделали окончательно. Агата уже стояла в дверях. — Идём, герой. Покажешь поставщику своё новое лицо. Скажешь, что так в этом сезоне модно. — Скажу, что это я так пошутил, — буркнул Льюис, направляясь к выходу. — Неудачно. — Как всегда, — беззлобно заметила Агата и открыла дверь. Льюис обернулся на пороге, окинул взглядом Верджинию, Луну и угол, где пряталась Эмма. — Если кто-то придёт, торгуйся жёстко. Особенно если это будет тот тип, который торгуется за каждую мелочь. У него всегда есть деньги. Они вышли, и дверь за ними закрылась. В лавке стало тихо. Только слышно, как тикают старые часы на стене и Луна что-то напевает себе под нос, вертя в руках свою шкатулку. Верджиния взяла тетрадь с ценами и открыла на первой странице. Эмма, выбравшись из-за стеллажа, бесшумно раскладывала книги. Луна, пристроившись на высоком стуле, смотрела на входную дверь с видом человека, который очень надеется, что кто-нибудь войдёт.

***

Прошло около часа. В лавку никто не заходил. Луна, устав ждать, устроилась на стуле, уткнувшись в свою шкатулку, и, кажется, задремала. Верджиния сидела за прилавком, листая «Отверженных». Старое французское издание пахло пылью и типографской краской, и она уже давно не замечала слов — просто держала книгу в руках, позволяя тексту течь сквозь неё. — Кофе, — тихо сказала Эмма. — Агата заварила перед уходом. Ещё тёплый. Верджиния подняла глаза. Эмма стояла рядом, держа в руках вторую кружку и тарелку с печеньем. — Спасибо, — Верджиния взяла кружку, сделала глоток. Эмма села напротив, отпила из своей. — Что читаешь? — спросила она, кивая на книгу. — «Отверженные», — ответила Верджиния. — Старое издание. Ещё при жизни читала. — О чём она? — О человеке, который украл хлеб и потом всю жизнь за это расплачивался. О мести. О прощении. О том, что справедливость не всегда совпадает с законом. Эмма кивнула, задумчиво глядя на обложку. — Ты любишь такие книги? — Раньше любила, — Верджиния помолчала. — Сейчас не знаю. — А что читала раньше? Ещё... там? — Эмма запнулась, словно не зная, как назвать ту жизнь. — Всякое, — Верджиния сделала глоток кофе. — Детективы. Готические романы. Истории, где добро всегда побеждает зло. — И что, побеждало? — спросила Эмма. — В книгах — да. Несколько минут они пили кофе в тишине. Эмма смотрела куда-то в сторону, на витрину, где в тусклом свете мерцала брошь в виде паука. — Неловко как-то получается, — нарушила молчание Эмма, теребя край рукава. — Всех нас тут спас Льюис. У всех была какая-то беда, и он оказался рядом. Она помолчала, подбирая слова. — Я к тому, что ты... Ты тоже. Тоже в беде была. И он помог. А мы сидим тут, пьём кофе, и даже не спросили, что с тобой случилось. Как ты сюда попала. Почему он вообще к тебе подошёл. Верджиния поставила чашку на стол. — Ты хочешь спросить, что со мной было? — сказала она прямо. Эмма отвела взгляд. — Не хочешь — не говори, — быстро сказала она. — Я просто... — Я тут по такой же причине, что и вы, — перебила Верджиния. — Ничего нового. Жестокие люди, избиение, изнасилование, бла-бла-бла. Всё одно и то же. Очень клишированно, автору привет. Эмма замялась, не зная, что ответить. Её пальцы нервно теребили край рукава. — Я... — начала она. — То есть... — Всё в порядке, — сказала Верджиния, и в её голосе не было ни горечи, ни жалости к себе. Просто спокойная констатация факта. — Правда. Она взяла чашку, отпила кофе. — Всё, что мне нужно, я уже нашла. Крыша над головой, еда, работа. И компания, которая не пытается меня убить или использовать. Это больше, чем у многих здесь. — Но ты... — начала Эмма. — Я, — Верджиния закрыла книгу. — Справлюсь. Эмма вздрогнула. Плечи поджались, лицо стало белым, и она быстро поднялась из-за стола. — Я пойду... уберусь... там коробки... — пробормотала она и скрылась за стеллажом. Верджиния смотрела на пустой стул, потом медленно провела рукой по лицу — от лба до подбородка, словно пыталась стереть с себя эту неловкость. — Чёрт, — выдохнула она и откинулась на спинку стула. Дверь открылась с таким видом, будто её пнули ногой. В проёме стоял демон. Невысокий, но широкий, с лысой башкой и рогами, которые росли из висков, загибаясь назад, как у разъярённого быка. На нём была мятая кожаная куртка, из-под которой торчала грязная майка с надписью «I ❤️ SIN». Он оглядел лавку так, будто пришёл сюда не покупать, а грабить, и ему уже всё здесь не нравилось. — Ну, и что у нас тут за дыра? — спросил он, даже не глядя на Верджинию. Голос у него был такой, будто он всю жизнь привык, что перед ним расстилают красную дорожку. — Лавка потерянных вещей, — ответила Верджиния, не вставая. — Если вы ищете клуб по интересам, то двумя кварталами выше. Демон хмыкнул, но вместо того чтобы разозлиться, подошёл к прилавку. Оглянулся на дверь, потом в угол, где сидела Луна, потом на стеллажи. — Слушай, — сказал он, понижая голос, — ты тут, типа, главная? — Работаю здесь, — ответила Верджиния. — Если вы ищете хозяина, его нет. — Хер с ним, — демон наклонился ближе, положил локти на прилавок. — Мне нужно кое-что. И чтобы без свидетелей. Верджиния взглянула на Луну. Та сделала вид, что увлечена своей книгой. На Эмму, которая уже бесшумно скользнула за стеллаж. — Все свидетели уже разбежались, — сказала Верджиния. — Говорите. Демон оглянулся ещё раз, потом прошептал: — Мне нужно «Поцелуй Валентино». Слышал, у вас тут можно найти всё, что потерял. А я потерял терпение. Терпение ухаживать, терпение тратить время, терпение смотреть, как те, у кого бабла побольше, забирают всё самое сочное. Мне нужна эта херня, чтобы та, на которую я глаз положил, наконец-то сказала «да». Без лишних разговоров. Без всей этой хуйни с цветочками и ужинами. Поняла? Он выпрямился, достал из кармана пачку денег, хлопнул по прилавку. — Говорят, у вас цены человеческие. Не как у этого пидора Валентино, который сдирает втридорога. Так что давай, работай. Мне нужно, чтобы сегодня вечером я уже был в деле. Быстро. Верджиния взяла тетрадь, полистала. Ни один мускул не дрогнул на её лице. — У нас нет... — Есть! — из-за стеллажа вылетела Эмма, чуть не споткнувшись о собственную ногу. — Сейчас, я сейчас, одну секунду! Она нырнула в подсобку, и оттуда послышался звук переставляемых коробок и приглушённое: «Где же оно, где же оно...» Верджиния закатила глаза. Вздохнула. И, не повышая голоса, процедила сквозь зубы, глядя в тетрадь: — Конечно, куда ж без этого. Отчаяние, феромоны и полное отсутствие фантазии. Идеальный набор для того, чтобы превратить вечер в уголовное дело. — Что? — демон наклонился к прилавку. Верджиния подняла голову и выдавила самую фальшивую улыбку, на которую была способна. — Ничего. Сейчас всё будет. Эмма выскочила из подсобки, держа в руках маленький пузырёк из тёмного стекла, на котором красовалась пожелтевшая этикетка с едва читаемой надписью. — Вот! — выдохнула она. — «Поцелуй Валентино». Оригинал. Демон присвистнул, взял пузырёк, повертел в руках. На его лице расплылась плотоядная улыбка. — Ни хера себе. Оригинал, говоришь? И сколько? — Сто пятьдесят. — Сто пятьдесят? — демон хмыкнул. — За оригинал? Да это ж в пять раз дешевле, чем в магазине. Беру! Он быстро отсчитал деньги, положил на прилавок. — Спасибо, красавицы, — сказал он, уже направляясь к двери. — Передавайте Льюису привет. Дверь закрылась. В лавке повисла тишина. Верджиния смотрела на закрытую дверь. Потом медленно перевела взгляд на Эмму. — Эмма, — сказала она спокойно, но в голосе зазвенела сталь. — Вы и у таких особ... крадёте? Эмма замерла. Её лицо побледнело. — Мы не крадём. Мы... мы забираем то, что уже украли. Те, кто работает у Валентино, сами выносят. А мы покупаем. А потом продаём. Но только проверенным. Только тем, кого Льюис знает. Этот, который сейчас ушёл, — он уже брал. Не первый раз. Он свой. Он никому не скажет. Ему нужны вещи, а не проблемы. Верджиния напряглась. — Ты же понимаешь, что будет, если это вскроется? — сказала она тихо. — Это же оверлорды. Они... Дверь распахнулась с таким грохотом, что обе вздрогнули. — О-хо-хо! — Льюис влетел в лавку, размахивая какой-то коробкой. — Ну как вы тут? Не сдохли без меня? Клиенты не разбежались? Прилавок на месте? Он остановился, перевёл взгляд с Эммы на Верджинию. — А что это вы такие... напряжённые? Прямо статуи на постаментах. Выругаться, что ли, некому было? Верджиния и Эмма переглянулись. — Всё нормально, — сказала Верджиния. — Ну и отлично, — кивнул Льюис, уже направляясь в подсобку. Дверь снова распахнулась. На пороге стояла Агата. Вся мокрая, с ног до головы, платье прилипло к телу, волосы висели сосульками, с лица текла какая-то мутная, вонючая жидкость. Эмма открыла рот. — Агата, что случи... — Молчи, — отрезала Агата, даже не глядя на неё. — Ни слова. Льюис, который уже скрылся в подсобке, высунулся обратно и расплылся в улыбке. — О, Агата! Вы не поверите, что с нами приключилось! Этот поставщик... Он не договорил. В его лоб прилетела статуэтка. Небольшая, но увесистая. Льюис охнул, схватился за голову. — Ай! За что?! Агата уже держала в руке подсвечник. — Я сказала: молчи, — повторила она тоном, не терпящим возражений. — Но я только хотел рассказать, как ты ловко... Подсвечник полетел в него. Льюис пригнулся, подсвечник со звоном ударился о косяк. — Агата, это антиквариат! — возмутился он. — Это ты сейчас у меня антиквариатом станешь, — пообещала Агата, оглядываясь в поисках новой снарядки. Льюис выставил руки вперёд. — Всё! Всё! Я молчу! Ни слова! Ни звука! Ты самая лучшая, самая прекрасная, самая... — Заткнись, — сказала Агата. Льюис заткнулся. Агата развернулась и ушла в подсобку, громко хлопнув дверью. Из-за двери донеслось: «Идиот».

***

День в лавке тянулся, как резина, которую пытаются разорвать, но никак не могут. Верджиния сидела за прилавком, чувствуя, как каждая минута прибавляет ей новый седой волос. Луна устроилась на стуле с шкатулкой, из которой раз в полчаса вылетала какая-то светящаяся дрянь, и девочка ловила её с видом профессионального охотника за призраками. Эмма, как обычно, пряталась за стеллажом, но теперь оттуда доносилось не тихое постукивание, а приглушённые всхлипы — она перебирала коробки с товаром, который принёс Льюис, и, судя по звукам, находила там всё новые подтверждения того, что поставщик был тем ещё проходимцем. К вечеру Верджиния выдохлась. Она сидела за прилавком, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как усталость разливается по телу, делая его тяжёлым, неповоротливым. За день она продала семь вещей, научилась отличать честных покупателей от жуликов, выдержала три попытки торга, один порыв откровения и дважды чуть не засмеялась, глядя на Льюиса, который так и не решился выйти из угла. К ней тихо подошла Луна. В руках она держала кружку, из которой поднимался густой, сладкий пар. Кружка была розовая, с какими-то блёстками, и из неё пахло так, что у Верджинии заныли зубы. — Держи, — сказала Луна, ставя кружку на прилавок. — Я сделала сама. Это какао. Очень вкусное. Я положила туда всё, что нашла на кухне. Верджиния посмотрела на розовую жидкость. На поверхности плавали какие-то блёстки, а может, это сахар не растворился. Или то, что Луна называла сахаром. Она поднесла кружку к губам, сделала глоток. У неё едва заметно дёрнулся глаз. Сладость была такой, что, казалось, сейчас начнут болеть корни зубов. Во рту всё смешалось — ваниль, карамель, что-то фруктовое, что-то химическое, и всё это было настолько концентрированным, что язык покрылся сахарной коркой. Верджиния поставила кружку, сглотнула. Луна смотрела на неё с надеждой. — Вкусно? — спросила она. Верджиния посмотрела на девочку. На её сияющие глаза, на то, как она ждала ответа. — Очень вкусно, — сказала Верджиния и взяла кружку снова. Она сделала ещё глоток. Глаз снова дёрнулся, но она улыбнулась. — Правда? — Луна просияла. — Правда, — сказала Верджиния, чувствуя, как сахар хрустит на зубах. — Ты настоящий повар. Лучше Агаты. — Не говори Агате, — засмеялась Луна. — Не скажу, — пообещала Верджиния. Луна помолчала, покрутила край фартука, потом подняла на Верджинию глаза. — А можно сегодня... ну, устроим ночёвку? Я принесу одеяла. И подушки. И мы будем смотреть фильмы, и есть печенье, и... Она замялась, снова опустила взгляд, словно боялась, что Верджиния скажет «нет». — И рассказывать страшные истории, — добавила она совсем тихо. — Я знаю одну очень страшную. Льюис рассказывал. Про призрака, который живёт в стенах старого театра. И про девушку, которая пришла туда ночью. Она подняла глаза и посмотрела на Верджинию с надеждой. — Ты не против? Если ты не очень устала. Верджиния посмотрела на девочку, на её сияющие глаза, на то, как она ждала ответа. — Только если ты не будешь потом бояться спать, — сказала Верджиния. — Не буду! — пообещала Луна и, подпрыгивая от нетерпения, крикнула уже на бегу: — Я сейчас всё подготовлю! Принесу подушки! И пледы! И... Дверь подсобки захлопнулась за ней, оставив Верджинию в тишине лавки. Она усмехнулась, потянулась, разминая затекшую спину, и вышла из-за прилавка. Перед её лицом возник Льюис. Верджиния дёрнулась, но не отшатнулась — только глаза чуть расширились. Откуда он взялся? Секунду назад его не было. Вообще. А теперь стоит, улыбается во весь рот, заложив руки за спину. — Хочешь фокус? — спросил он. Верджиния посмотрела на него как на дебила. Смотрела долго, чтобы он точно понял, как она к нему относится. — Эм... нет. — Да ладно, — Льюис расплылся в улыбке. — Все любят фокусы. — Я не все, — отрезала Верджиния, но он уже поднёс руку к её уху. — Стой, что ты... — Не дёргайся, — прошептал он и вытащил из-за её уха пачку сигарет. — Та-да-ам! — он потряс пачкой перед её носом. Верджиния скрестила руки на груди. — Удивил, — сказала она тоном, который означал ровно противоположное. Льюис улыбнулся ещё шире, потянулся к другому её уху и вытащил вторую пачку. Такую же. И тоже потряс в воздухе. — А если так? Верджиния улыбнулась уголком губ. Взяла сигареты, повертела в руках. — Если ты думаешь, что я теперь буду смотреть на тебя снисходительно... — Думаю, что ты заслужила, — перебил Льюис. — За сегодня. Ты молодец. Я знал, что ты справишься. Он закинул руку ей на плечо, приобнимая. Верджиния оказалась почти у него под мышкой — разница в росте была заметная. Она посмотрела на него снизу вверх, прищурилась. — Я же обещал тебе, — сказал Льюис. — Нормальную работу. Друзей. Крышу над головой. И иногда — приятные мелочи. Верджиния сунула пачки в карман, усмехнулась. — Ты думаешь, я теперь буду тебя благодарить? — Не обязательно, — ответил Льюис. — Мне достаточно того, что ты улыбнулась. Хоть чуть-чуть. Верджиния почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое. Какое-то странное, давно забытое чувство. Она тут же отдёрнула себя мысленно — не хватало ещё растрогаться из-за пары сигарет и дурацкого фокуса. И, чтобы не дать этому чувству разрастись, она резко ударила Льюиса локтем в бок. — Ой! — Льюис схватился за ушибленное место. — За что? — Чтобы не расслаблялся, — ответила Верджиния, но в голосе не было злости. — А то ещё подумаешь, что можешь меня купить пачкой сигарет. — Я не пытался тебя купить! — возмутился Льюис. — Я пытался сделать приятно! Есть разница! — Есть, — согласилась Верджиния, и в её голосе появилась усмешка. — Приятно было. Но если расскажешь кому-нибудь, что я это признала — убью. — Я нем как рыба, — пообещал Льюис, прижимая руку к сердцу. — Рыба, которая умеет хранить секреты. — Рыбы не умеют хранить секреты, — заметила Верджиния. — Эта умеет, — сказал Льюис. — Очень редкая порода. Вымершая почти. В Красную книгу занесённая. Верджиния рассмеялась — тихо, почти неслышно, но Льюис услышал и расплылся в улыбке. — Ты как с нами? — спросила она. Льюис замер, изобразив на лице искреннее потрясение. — Ты зовёшь меня на ночёвку? — голос его сорвался на фальцет. — О боже, это самый лучший день в моей жизни! Меня никогда не звали на ночёвку! Никогда! Мы будем сплетничать? Обсуждать мальчиков? И о боги, какой сейчас цвет в моде? Розовый? Фиолетовый? Я слышал, в этом сезоне все помешались на розовом! Но фиолетовый, знаешь, гораздо благороднее... Верджиния закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Ты идиот, — сказала она. — Я в курсе, — кивнул Льюис. — Идиот, которого позвали на ночёвку. Это повышает статус. Теперь я идиот с социальной жизнью. — Социальная жизнь идиота — это когда другие идиоты соглашаются с ним сидеть, — заметила Верджиния. — Так что не обольщайся. Мы просто не нашли никого умнее. — Жестоко, — сказал Льюис.

***

Фильм закончился. На экране, который Льюис соорудил из старой простыни и какого-то светящегося кристалла, шли финальные титры. Монстр, которого Луна ждала весь вечер, оказался лысым мужиком в резиновом костюме. Луна лежала вверх тормашками, свесив голову с кровати, и рассматривала потолок. — Фу, совсем не страшно, — разочарованно протянула она, переворачиваясь и усаживаясь по-турецки. — Хочу настоящую страшную историю. Такую, чтобы мурашки по коже. Льюис усмехнулся, откинулся на подушки и заговорил голосом, в котором появились те самые, опасные нотки. — Я знаю одну очень страшную историю, — сказал он, и в его голосе появилась странная, тягучая нотка. — И она, в отличие от этого фильма, абсолютно реальна. Луна подалась вперёд. — Рассказывай! — потребовала Луна. Льюис выдержал паузу, давая тишине сгуститься. — Есть тут один демон, — начал Льюис, и его голос стал тише, словно он боялся, что кто-то услышит. — О нем в Аду ходят легенды. Говорят, он появился из ниоткуда. Он просто… возник. И сразу стал самым страшным, что есть в этом месте. Он замолчал. Кристалл на стене мерцал, отбрасывая длинные, изломанные тени. В комнате стало темнее, хотя свет не менялся. Просто сама тьма, казалось, придвинулась ближе, чтобы слушать. — И что он сделал? — шёпотом спросила Луна. — Он начал охоту, — ответил Льюис. — Не на грешников. Не на простых демонов. На тех, кто правил этим миром. На Оверлордов. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Луна натянула одеяло до самого носа. — Один за другим они стали пропадать, — продолжил Льюис. — Сначала мелкие. Те, чьи имена знали только в их районах, чьи владения можно было обойти за день. Потом крупнее. Те, чьи замки стояли веками, чьи армии насчитывали тысячи. Владыки, которые правили так долго, что уже никто не помнил, как они появились. Они исчезали из своих крепостей, из своих дворцов, из своих башен. Верджиния скривилась, пробормотала себе под нос: — Только этого не хватало. Ещё один фанат. Никто не услышал. Он выдержал паузу. В комнате стало так тихо, что было слышно, как где-то далеко капает вода. — Это началось не сразу, — сказал он. — Первое время никто не понимал, что происходит. Пропадал какой-то Оверлорд, его земли захватывали соседи, и все думали — это просто война. Просто борьба за власть. А потом, через день, через два, в эфире появлялась запись. Тихий треск. Помехи. И голос. — Какой голос? — прошептала Луна. — Его голос, — ответил Льюис. — Того, кто пропал. Сначала они кричали. Потом умоляли. А в конце смех. Тот смех, который, говорят, слышали все, кто когда-либо боялся темноты. И когда смех затихал, радио замолкало. До следующего раза. Льюис замолчал. Кристалл на стене мигнул, и тени на секунду стали гуще. Луна прижалась к Верджинии, но та даже не пошевелилась. Сидела, глядя в стену, и её лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Так продолжалось недолго, — сказал Льюис. — Скоро все поняли, что это не война. Что это… другое. Потому что пропавшие Оверлорды не возвращались. Их земли захватывали, их имена забывали, их замки пустели. А в эфире, после каждого исчезновения, звучал новый голос. И каждый раз — один и тот же смех в конце. Луна затряслась. Одеяло, в которое она куталась, дрожало вместе с ней, и её голос, когда она заговорила, был едва слышен. — А... к-как... как его зовут? Льюис посмотрел на неё, и на его лице медленно расплылась улыбка. Не та, весёлая и дурашливая, которой он улыбался весь вечер. Другая. Тёмная. — Его зовут, — сказал он, и его голос упал до шёпота, который, казалось, заполнил всю комнату, — Радио-демон. Слова повисли в воздухе, и на секунду показалось, что где-то далеко, на границе слышимости, раздался треск статики. Луна вжалась в подушку. Верджиния закатила глаза. Едва заметно, так, чтобы никто не увидел. И прошептала одними губами, едва слышно, так, что даже Луна прижатая рядом не услышала. — Самовлюблённый радио-павлин. Луна вынырнула из-под подушки, как маленький испуганный зверёк, выглядывающий из норы. Её глаза блестели в полумраке. — А где он сейчас? — спросила она, и в её голосе слышалось то же самое — страх и жадное любопытство. Льюис помолчал. Кристалл на стене мигнул, и тени снова зашевелились, словно кто-то невидимый прошёлся по комнате. — Говорят, несколько лет назад он просто… пропал, — сказал он. — Никто не знает, куда. Его передачи прекратились. Помехи в эфире стихли. Тени перестали двигаться сами по себе. Город, который привык к его голосу, вдруг замолчал. Он понизил голос, и в этой тишине каждое слово падало, как камень в колодец. Луна вжалась в подушку, сверкая глазами из-под одеяла. — А он… он не придёт сюда? — прошептала она. — В нашу лавку? К нам? Льюис медленно наклонился вперёд, его лицо скрылось в тени. Голос стал ниже, глубже, словно из самого дна колодца. — Никто не знает, куда он ушёл, — сказал он. — Может, он бродит по Аду, слушает тишину. Может, он сидит в самой глубокой тени и ждёт. А может… Он замолчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как бьётся сердце. — Может, — прошептал он, — он уже здесь. Прямо в этой комнате. Смотрит на нас из угла. Слушает, что мы говорим. И ждёт, когда кто-то произнесёт его имя. Три раза. — Не надо! — пискнула Луна. — Тогда берегись, — голос Льюиса стал зловещим, — потому что он может быть где угодно. Под кроватью. В шкафу. За шторой. Или… — он вдруг замолчал, глядя куда-то за спину Луны, и его глаза расширились. — У тебя за спиной. Луна замерла. Не дышала. Даже моргнуть боялась. А потом Льюис прыгнул. — АААА! — заверещала Луна, но вместо того, чтобы убежать, вцепилась в него мёртвой хваткой. Льюис схватил её, прижал к себе, и они оба рухнули на кровать. Но Льюис не остановился. Он перекатился, выбросил руку и схватил Верджинию за лодыжку. — Ты что… — начала она, но не успела договорить. Льюис дёрнул её на себя, и Верджиния, не ожидавшая подвоха, рухнула прямо на них. Три тела сплелись в один огромный клубок из рук, ног, одеял и подушек. — А вот и он! — заорал Льюис, запуская пальцы сначала под рёбра Луны, а потом — под рёбра Верджинии. — Радио-демон пришёл за всеми! Щекотно-демон! Хихикающий-демон! — Отпусти! — заорала Верджиния, пытаясь вырваться, но Льюис держал крепко, а Луна, которая уже не могла дышать от смеха, только сильнее вцепилась в него. — Не-е-ет! — визжала Луна, извиваясь и хохоча. — Пусти! Прекрати! — А ты? — спросил Льюис, атакуя Верджинию с новой силой. — Ты сдашься? — Я тебя прикончу! — прорычала Верджиния, пытаясь оттолкнуть его, но смех уже поднимался из груди, и она чувствовала, что ещё секунда — и она не выдержит. — Сдавайся! — командовал Льюис. — Признай, что я самый страшный демон в этом доме! — Ты самый придурочный! — выкрикнула Верджиния, и тут же расхохоталась. Громко, в голос, не в силах сдержаться. — Сдаётся! — объявил Льюис, отпуская её и набрасываясь на Луну. — Последняя! Ты будешь бояться радио-демона? — Не-е-ет! — визжала Луна. — Я буду бояться только тебя! Только тебя! Самого страшного! — Это я уже слышал, — сказал Льюис, наконец отпуская её. Все трое рухнули на кровать, тяжело дыша. Луна уткнулась лицом в подушку и всё ещё смеялась. Верджиния лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как улыбка не сходит с её лица. — Ты идиот, — сказала она. — Я идиот, который спас вас от страшного радио-демона, — поправил Льюис. — Ты не спас, ты сам был за него. — Так я и есть радио-демон, — сказал Льюис, выпрямившись и сделав страшное лицо. — Я здесь, чтобы похищать маленьких девочек и заставлять их есть моё печенье. — Твоё печенье ужасно, — заявила Луна. — Это самое страшное наказание! — провозгласил Льюис и снова потянулся к ней. Луна завизжала и нырнула под одеяло к Верджинии. — Спаси! — заорала она, прячась. Верджиния посмотрела на Льюиса. — Отвали, — сказала она. — От кого? — уточнил Льюис. — От нас обеих. Льюис вздохнул, откинулся на подушку. — Никто меня не ценит, — сказал он. — Никто не боится. Никто не уважает. — Я уважаю, — сказала Луна из-под одеяла. — Ты самый страшный. Честно. — Вот, — довольно сказал Льюис. — Хоть кто-то. А ты? — повернулся он к Верджинии. — Ты самый невыносимый, — ответила она. — Этого достаточно? — Достаточно, — кивнул Льюис. — Я беру всё, что дают. Он потянулся, зевнул и укрылся одеялом. — Всё, спать. А то завтра Агата нас убьёт за то, что проспали завтрак. Верджиния хотела встать с их импровизированной лежанки из подушек и одеял, чтобы перебраться на свою кровать, но в этот момент маленькая рука схватила её за пальцы. — Вердж, — прошептала Луна. — Я всё ещё немного боюсь. Тот рассказ про радио-демона... можно я с тобой посплю? Верджиния посмотрела на девочку, на её глаза, которые в темноте казались слишком большими и слишком серьёзными. — Конечно, — сказала она и улыбнулась. Она легла на край кровати, оставляя Луне достаточно места. Но Луна, вместо того чтобы устроиться рядом, вдруг притянула её к себе, обняв за талию и уткнувшись носом в плечо. — Спасибо, что осталась, — прошептала она. — Что ты здесь. Верджиния хотела ответить, но в этот момент Льюис, который, как выяснилось, не спал, а только делал вид, повернулся к ним и с самым серьёзным лицом заявил: — Я бы, конечно, тоже с удовольствием к вам присоединился. Обняться, пошептаться, поговорить о страшных демонах... Но, к сожалению, в нашем обществе взрослый мужик, который лезет в кровать к маленьким девочкам, вызывает не те эмоции, на которые я рассчитываю. Понимаете, проблемы с репутацией. Соседи не поймут. Агата не одобрит. И вообще, могут неправильно истолковать мои чисто платонические, братско-отеческие порывы. Верджиния закатила глаза. — Ты просто хочешь, чтобы тебя пожалели. — Я хочу, чтобы меня обняли, — честно признался Льюис. — Но, видимо, не в этой жизни. И не в этой смерти. Так что придётся мне спать в одиночестве, холодном и печальном, отвергнутом теми, кого я спас от страшного радио-демона. — Ты спас нас от себя же, — напомнила Луна. — И не благодарите, — вздохнул Льюис, отворачиваясь. — Моя героическая судьба — быть непонятым. Спите. Я буду молча страдать в своём углу. — Спокойной ночи, Льюис, — сказала Луна. — Спокойной ночи, предатели, — буркнул он, но в его голосе слышалась улыбка.

Верджиния лежала в темноте, чувствуя, как Луна прижимается к ней, как тепло разливается по телу, как сон медленно затягивает в свои объятия. И думала о том, что в этой лавке, среди этих странных, шумных, безумных людей, она, кажется, нашла то, что давно потеряла.

***

Шли годы. Время в аду текло иначе — не линейно, не кругами, а какими-то странными, запутанными петлями, но в лавке потерянных душ оно застывало, становилось густым и тягучим, как мёд. Верджиния больше не считала дни. Она просыпалась по утрам от запаха кофе, который Агата варила по-своему, слишком крепкий и горький, но от этого ставший родным. Слышала, как Льюис что-то роняет на кухне, а Агата обещает его убить. Как Луна спорит с Эммой, какая книга интереснее. Как хлопает входная дверь, и кто-то новый заходит в лавку, чтобы найти то, что потерял. Иногда Верджиния выходила с Льюисом «на охоту». Он называл это изящно — «восстановлением космического баланса» или «налогом на избыточное существование», но за шутками скрывалась суровая правда выживания. В этих ночных вылазках, полных адреналина и теней, Верджиния обретала то, чего лишилась еще при жизни. Каждый в этой странной, пыльной лавке стал для неё кусочком мозаики, из которой заново собиралась её израненная душа. Луна подарила ей право быть нужной. Это было почти болезненное чувство — возвращаться в магазинчик и видеть, как маленькая фигурка замирает в дверном проеме, вглядываясь в темноту. Когда девочка срывалась с места, вцеплялась в её подол и просто дышала, уткнувшись в холодную ткань плаща, Верджиния чувствовала, что она — чей-то якорь. В Аду, где каждый сам за себя, кто-то искренне боялся её потерять. И когда Луна засыпала на её коленях, её тихое сопение перевешивало весь хаос за стенами. Эмма подарила ей святилище тишины. Рядом с ней не нужно было носить маску язвительности или защищаться острыми словами. Они могли часами сидеть у тусклой лампы, и эта тишина не была пустой — она была плотной, тёплой и лечебной. Эмма научила её, что молчание — это не отсутствие звука, а присутствие доверия. С ней Верджиния впервые поняла, что можно просто быть, не доказывая своё право на вдох. Агата была живым ритмом этого дома. Её ворчание было колыбельной, её вечное недовольство — молитвой о благополучии. Каждое резкое «Опять вернулась как оборванка!» на самом деле значило: «Слава дьяволу, ты жива». В тарелке пересоленного супа, в теплом пледе, который Агата «случайно» бросала на кресло, Верджиния находила то, чего никогда не чаяла встретить в преисподней — материнскую заботу, спрятанную за острыми шипами характера. А Льюис… Льюис совершил невозможное. Он подарил ей почву под ногами. Не ту зыбкую свободу беглеца, когда ты вечно оглядываешься через плечо, а ту высокую свободу, которая позволяет пустить корни. Он научил её, что в Аду можно не только нападать, но и опираться. Он стал её щитом, её наставником и первым существом за вечность, которое позволило ей ошибаться. С ним она узнала: если ты упадешь в эту бездну, тебя не раздавят, а подхватят. И вот в один из таких дней они возвращались с вылазки. Ночь выдалась неудачной — точнее, почти неудачной. Охранник оказался быстрее, чем они рассчитывали, и Верджиния не успела увернуться. Когти полоснули по плечу, оставляя глубокий, саднящий порез. Они зашли в лавку. Льюис, по обыкновению, был полон энтузиазма. — Вот, смотрите! — воскликнул он, выкладывая на прилавок добычу. — Сегодня мы сорвали куш! Мешочек монет, брошь для Луны, подсвечники старые — Агата говорила, такие в цене. И это, — он вытащил из кармана какой-то странный амулет, — вообще не знаю, что это, но выглядит дорого. Он говорил и говорил, размахивая руками, а Верджиния молча опустилась на стул. Плечо саднило, кровь пропитала рукав, но боль была не главное. Главное — она позволила себя ранить. — Я должна была быть лучше, — сказала она, глядя в пол. — Я знала, что он там. Я слышала его шаги. Но я... — Да ладно, — перебил Льюис, подходя ближе и присаживаясь на край прилавка. — Мы же справились. Отделались всего несколькими царапинами. Ну, может, одной не очень царапиной. Но всё же. — Я должна была... — Ты должна была вернуться, — перебил он, и в его голосе вдруг пропала привычная лёгкость. — Ты вернулась. Всё остальное — детали. Верджиния хотела возразить, но не успела. Агата вышла из-за стойки, не спрашивая разрешения, взяла её раненую руку, повернула, осмотрела порез. — Это дело опыта, — сказала она спокойно. — А моё обучение не прошло даром. В первый раз, когда ты пошла, ты была вся побитая. В синяках, в крови, еле на ногах стояла. А теперь? Царапина. И ты сама до дома дошла. Она достала аптечку, начала обрабатывать рану. Верджиния зашипела, когда спирт коснулся свежего пореза, но не отдёрнула руку. — Ты не робот, — продолжала Агата, ловко накладывая повязку. — Ты человек. Ну была. А люди ошибаются, зазевываются, не успевают. Это нормально. Важно не то, что ты упала. Важно — что встала. Верджиния хмыкнула. — Да ладно. После того как в нашем районе сменился очередной ебучий оверлорд, выживать стало веселее. Охрана — злее, ловушки — хитрее. Приёмы, которые работали раньше, теперь работают через раз. Она повернулась к Агате. — Так что давай больше тренироваться. Каждый день. Чтобы я не просто возвращалась домой, а возвращалась в том же количестве деталей, в котором уходила. Агата посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло одобрение. — Вот это другой разговор. Верджиния опустила взгляд на свежую повязку, провела по ней пальцами. Плечо всё ещё саднило, но боль уже стала привычной, почти не мешала. Гораздо больше её беспокоило другое. Завтра придут коллекторы. Сразу после того, как в их районе появился новый оверлорд, налоги взлетели так, что даже дышать стало дороже. Посетители в лавку заходили реже — у самих денег не было. Красть становилось всё сложнее: грешники вокруг озлобились, охрана у богатых домов увеличилась, а те, кто раньше закрывал глаза на мелкие кражи, теперь хватали за горло и не отпускали, пока не вытрясут всё до последней монеты. Верджиния прикидывала в уме, сколько у них осталось, сколько нужно будет отдать, и чем они будут жить дальше, но мысли сбивались, увязали в цифрах, которых было слишком мало для того, чтобы чувствовать себя спокойно. Звон стекла о дерево вырвал Верджинию из мыслей. Агата поставила три рюмки на стол. — Сегодня мы заслужили, — сказала она, разливая прозрачную, пахнущую спиртом жидкость. — День был тяжёлый. Нам нужен отдых. Завтра будет новый день, а сегодня — выпьем. Льюис уже взял свою, понюхал, довольно зажмурился. — О, это то, что нужно. За удачную вылазку! Ну, почти удачную. За то, что живы. За то, что завтра будем думать, как выкрутиться. А сегодня — пьём. Верджиния покосилась на рюмку, потом на Агату. — Я не буду, — сказала она. — Рана. Заживать будет дольше. — Рана заживёт, — отрезала Агата. — А настроение — нет. Пей. Льюис поднял свою рюмку, посмотрел на Верджинию с притворной серьёзностью. — Знаешь, говорят, алкоголь дезинфицирует изнутри. Так что ты не пьёшь, ты лечишься. Медицинская процедура. Самая приятная из всех, что у нас есть. Верджиния посмотрела на него, потом на рюмку, потом снова на него. — Слушай, — сказала она, отодвигая рюмку пальцем, — после того как я к вам попала, вы то и дело пытаетесь меня споить. Я уже прошла все стадии алкогольного просвещения: от «да ладно, одну» до «я клянусь, больше никогда». Льюис расплылся в улыбке. — Да ты просто боишься, что я тебя перепью, — сказал он, подвигая рюмку обратно. — Признайся. — Боюсь? — Верджиния прищурилась. — Я не боюсь. Я просто не люблю быть не трезвой. — Ага, — протянул Льюис, наклоняясь ближе. — Конечно. Именно так говорят люди, которые боятся. «Я не боюсь, я просто...» Дальше можно не продолжать. Верджиния открыла рот, чтобы ответить, но Льюис уже продолжил: — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты просто не хочешь признавать, что я могу выпить больше тебя. Что в этом соревновании, которое ты даже не начала, ты уже проиграла. — Я не проиграла, — сказала Верджиния. — Я вообще не собиралась участвовать. — Вот! — Льюис ткнул в неё пальцем. — Это и есть поражение. Отказ от битвы. Капитуляция до первого выстрела. Сдалась, даже не попробовав. Верджиния смотрела на него, и в её глазах начинало закипать что-то знакомое. Тот самый огонь, который появлялся, когда её провоцировали. Она знала, что это ловушка. Знала, что он её разводит. Но всё равно не могла удержаться. — Ты меня на слабо берёшь? — спросила она, и в её голосе зазвенело что-то опасное. — Ну что ты, — Льюис откинулся на спинку стула, развёл руками. — Я просто констатирую факты. Ты не пьёшь. Я пью. Значит... — Значит, что? — Значит, я выиграл. Даже не начиная. Верджиния взяла рюмку. — Знаешь, Льюис, — сказала она, поворачивая её в руках, — я, конечно, ценю твою самоуверенность. Она почти трогательная. Как у котёнка, который думает, что он тигр. — О, сейчас будет оскорбление, — обрадовался Льюис. — Это не оскорбление, — ответила Верджиния. — Это предисловие. К твоему уничтожению. Она опрокинула рюмку залпом, даже не поморщившись, и поставила на стол с таким видом, будто только что выпила стакан воды. Льюис одобрительно кивнул, чокнулся с Агатой и с преувеличенной торжественностью произнёс: — Дамы и господа, перед нами великое событие! Наша суровая, неприступная Верджиния, которая клялась, что не пьёт, только что доказала, что это всего лишь способ казаться загадочной.

***

Утро наступило неожиданно и с жестокостью, на которую способен только Ад. Верджиния лежала на кровати, чувствуя, как голова гудит, будто внутри поселился целый оркестр, который решил, что сейчас самое время для репетиции. Она попыталась открыть глаза — веки были тяжёлыми, словно к ним привязали по гире. Она открыла глаза. Потолок был не её. Чужой. Слишком высокий, с трещиной, которую она никогда раньше не замечала. Верджиния замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось так, что, казалось, его стук услышит весь дом. Она резко обернулась. Льюис лежал рядом. Его рука, только что обнимавшая её, теперь безвольно упала на подушку. Он спал, раскинувшись, с блаженной улыбкой на лице, и, кажется, был абсолютно счастлив. Волосы растрепаны, рубашка расстегнута, одна нога свесилась с кровати. Он выглядел так, будто провёл ночь в лучшем отеле Ада, а не на тесной кровати, где едва помещались двое. Верджиния отскочила так резко, что кувырком слетела с кровати, больно приложившись локтем об пол. — Ох, чёрт! — вырвалось у неё. Льюис от неожиданности дёрнулся, открыл мутные глаза и попытался сфокусироваться. — А? Что? — пробормотал он, оглядываясь. — Где... мы где? Верджиния начала вставать с пола чувствуя, как всё плывёт перед глазами, и с трудом удержалась на ногах. — Ты меня сюда притащил? — сказала она, потирая виски. — Я? — Льюис зевнул, потянулся и снова упал на подушку. — Не помню. Я вообще вчера мало что помню после пятой рюмки. Верджиния замерла. Мысль, которая только что мелькнула в её затуманенном мозгу, начала обретать пугающие очертания. Она посмотрела на кровать. На Льюиса. На себя. На то, что они оба одеты. Вроде. Но вдруг... Он всегда помогал. Всегда был рядом. Идиот, конечно, но милый. В своей дурацкой, бесячей манере. А вдруг вчера, когда она была пьяная и не соображала, что делала, вдруг она... — Слушай, Льюис, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно. — Между нами вчера... ну... что-то было? Льюис приоткрыл один глаз, посмотрел на неё сонно, потом закрыл обратно. — Было, — сказал он. Верджиния похолодела. — Что? — выдохнула она. — У нас был разговор, — продолжил Льюис, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты плакала. Говорила, что я самый лучший. Что без меня пропадёшь. Что у меня красивые руки. Верджиния замерла. — Что? — Ну, может, не совсем так, — Льюис почесал затылок. — Ты в основном говорила, что я идиот, что у меня нет ни стыда, ни совести, и что если я ещё раз принесу взрывающийся ящик, ты скормишь меня адским гончим. А потом ты пыталась показать мне, как правильно открывать замки, и упала со стула. — Я не про это, — сказала Верджиния, чувствуя, как к лицу приливает кровь. — Я про... ну... мы спали в одной кровати... Льюис открыл глаза, посмотрел на неё, и на его лице медленно расплылась улыбка. — А-а-а, — протянул он. — Ты про это. Боишься, что воспользовался твоим бессознательным состоянием твой верный, преданный друг? — Я не боюсь, — сказала Верджиния. — Я просто... уточняю. Льюис сел, поправил сбившуюся рубашку и посмотрел на неё с самым серьёзным лицом, на которое был способен в своём состоянии. — Верджиния, — сказал он, — я, конечно, идиот. Но я идиот с принципами. Я никогда не позволю себе ничего такого, пока женщина не в состоянии дать осознанное согласие. И даже когда она в состоянии, я обычно сначала спрашиваю. А потом переспрашиваю. А потом уточняю, не передумала ли она. Верджиния выдохнула. — То есть... ничего? — Абсолютно, — кивнул Льюис. — Ты уснула сразу, как только голова коснулась подушки. Даже не раздеваясь. Я пытался тебя разбудить, чтобы ты перешла в свою комнату, но ты сказала, что убьёшь меня, если я ещё раз открою рот. Я не стал спорить. Верджиния хмыкнула. — Умный поступок, — сказала она, направляясь к двери. — Редкий для тебя случай. — Я иногда бываю гениален, — отозвался Льюис. — Просто это всегда выглядит как идиотизм, пока не становится слишком поздно. Льюис за её спиной откинулся на подушки и лениво, с той самой улыбкой, которая появлялась у него, когда он знал, что говорит глупость, но всё равно не мог удержаться, произнёс: — Знаешь, если когда-нибудь захочешь повторить... ту часть, где мы просыпаемся в одной постели... я, конечно, идиот, но не настолько, чтобы отказывать даме. Тем более такой опасной. У меня, знаешь ли, фетиш на женщин, которые могут меня убить. Это называется «высокие стандарты безопасности». Верджиния обернулась. Посмотрела на него сверху вниз. На его довольную, наглую физиономию. — Льюис, — сказала она, — если ты сейчас не заткнёшься, я тебя убью. И это будет не метафора. Это будет сюжетная арка. С предысторией, кульминацией и эпилогом. Льюис расплылся в улыбке. — О, я люблю, когда у смерти есть предыстория. Это добавляет драматизма. Главное, чтобы эпилог был со счастливым концом. Ну, для кого-то из нас. Дверь за ней закрылась. Верджиния вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. Голова гудела, перед глазами всё плыло, а в желудке плескалась та самая гадость, которой Агата поила их вчера. Агата уже ждала её у выхода. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Верджинию с таким видом, будто та опоздала на час. — Жива? — спросила она. — Почти, — ответила Верджиния. — Почти не считается. Идём. Агата толкнула дверь, и они вышли на задний двор лавки. Место было неприглядное — грязная площадка, заваленная ящиками и старыми стеллажами, с парой чахлых деревьев, которые, кажется, росли здесь ещё до того, как ад стал адом. Но места было достаточно, чтобы двигаться. Агата отошла на несколько шагов, развернулась. — Начнём с уклонения. Ты двигаешься, я атакую. Задача — не дать мне тебя коснуться. — М-м-м… чего? — спросила Верджиния, пытаясь сфокусировать взгляд. — Если коснусь — начнём заново. И так, пока не перестанешь зевать. — сказала Агата. Верджиния хотела ответить, но Агата уже двинулась. Быстро, без предупреждения. Рука метнулась к её плечу — Верджиния едва успела отшатнуться, поскользнулась на грязных досках и едва не рухнула. — Медленно, — сказала Агата. — Ещё. Она атаковала снова. Верджиния увернулась, но Агата уже меняла направление, и её ладонь скользнула по рукаву Верджинии. — Раз. Начинаем заново. — Я не разогрелась, — сказала Верджиния. — Это и есть разминка, — ответила Агата. Они начали снова. Агата двигалась плавно, без лишних движений. Верджиния чувствовала, как каждое уклонение отдаётся болью в голове, как ноги не слушаются, как мир качается. Но она уворачивалась. Раз. Два. Три. На четвёртом Агата достала её плечо. — Снова, — сказала она. — Может, дашь мне минуту? — выдохнула Верджиния. — Нет. Агата пошла в атаку, и Верджиния, отступая, почувствовала, как злость начинает пересиливать усталость. Она не успела. Плечо снова обожгло прикосновение. — Злись, — сказала Агата. — Но не отключай голову. — Я не злюсь, — прошипела Верджиния. — Злишься. Это хорошо. Теперь используй это. Агата двинулась, и Верджиния, вместо того чтобы отступить, шагнула вперёд. Ушла в сторону, пропуская руку Агаты мимо, и вцепилась в её запястье, пытаясь вывернуть. — Вот, — сказала Агата, легко освобождаясь. — Уже лучше. Но не хватает скорости. Ещё. Солнце поднималось выше, и Верджиния чувствовала, как пот смешивается с пылью, как мышцы начинают работать, как голова перестаёт гудеть. Она уворачивалась, падала, вставала, снова уворачивалась. Агата была быстрее, сильнее, точнее. Но Верджиния начала чувствовать её движения, предугадывать, уходить. — Ещё, — говорила Агата, и Верджиния шла снова. К полудню она могла продержаться минуту, не давая себя коснуться. Потом две. Потом Агата остановилась, кивнула. — Достаточно. Завтра продолжим. — Я могу ещё, — сказала Верджиния, тяжело дыша. — Завтра, — повторила Агата. — Нельзя всё сразу. Она развернулась и пошла к лавке. Верджиния осталась стоять на площадке, глядя ей вслед, чувствуя, как каждая мышца ноет, как плечо саднит под повязкой, как голова, наконец, прояснилась.

***

Верджиния приняла душ, смывая с себя пот, пыль и остатки вчерашнего пьяного угара. Вода была холодной, но она только этого и хотела — чтобы голова перестала раскалываться, а тело перестало ныть. Когда она вышла, в лавке уже кипела жизнь. Луна раскладывала книги, Эмма протирала витрины, Агата гремела посудой на кухне. Льюис сидел за прилавком, делая вид, что что-то записывает в тетрадь, но на самом деле просто чертил круги на полях. Верджиния взяла тряпку и принялась за стеллажи. Работа успокаивала. Движения стали привычными, почти автоматическими: протереть, поправить, переставить. Мысли текли медленно, не цепляясь друг за друга. Запах старой пыли и полированного дерева перебивал даже вонь адской серы, которая иногда просачивалась с улицы. Луна что-то напевала, перебирая книги. Эмма иногда подходила, молча забирала из рук Верджинии очередную вещь, чтобы поставить повыше. Так они работали до вечера. Они появились, когда местное подобие солнца уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Трое. Первый — низкий, плотный, с рожей, которую хотелось разбить ещё до того, как он открывал рот. Второй — тощий, с длинными руками, которые, казалось, тянулись к каждой вещи в лавке. Третий — огромный, молчаливый, с пустыми глазами и кулаками размером с голову Луны. — Ну что, голубки, — заговорил первый, разваливаясь на стуле, который жалобно скрипнул под его весом. — Приготовили наш законный процент? Или нам придётся объяснять, что бывает с теми, кто забывает платить вовремя? Льюис вышел из-за прилавка, улыбаясь своей самой дурацкой улыбкой. — Ребята-а-а-а, слушайте, может, в этом месяце мы немного сдвинем сроки? Ну, сами понимаете, сезон не сезон, клиентов мало, мы тут с трудом... — Сдвинем? — перебил тощий, обходя лавку и рассматривая полки. — Сдвинем — это когда у тебя есть что сдвигать. А у тебя, я смотрю, и так пусто. Может, у вас есть что-то, чем можно расплатиться, кроме денег? Его взгляд скользнул по Луне, которая стояла в углу, прижимая к себе книгу. Верджиния заметила, как он облизнулся. — Ну, может, у вас есть что-то ещё? — протянул тощий, не сводя глаз с девочки. — Кроме этих побрякушек. Льюис шагнул вперёд, всё ещё улыбаясь, но в его улыбке появилось что-то новое — то, что Верджиния видела только в самые опасные моменты. — Слушай, друг, — сказал он, вставая между тощим и Луной. — Ты, наверное, не в курсе, но у нас тут есть одна очень полезная вещь. Магическая. Такая, знаешь, которая отшибает память. Или отшибает кое-что другое. Хочешь проверить, как она работает? — Чего? — тощий скосил глаза на Льюиса. — А вот чего, — сказал Льюис и резко схватил его за грудки. Тощий не успел даже дёрнуться. Льюис притянул его к себе, и их лица оказались в дюйме друг от друга. — Если ты ещё раз посмотришь на девочку, — прошептал Льюис, и в его голосе не было и тени шутки, — я лично прослежу, чтобы ты забыл не только сегодняшний день, но и то, как вообще дышать. Понял? Льюис занёс кулак, но не успел ударить. Тощий поднял руку, и воздух вокруг Льюиса сгустился. Невидимая сила схватила его за горло, приподняла над полом и с размаху швырнула в стену. Льюис ударился затылком, охнул, сполз на пол. — Льюис! — крикнула Луна. Верджиния среагировала раньше, чем осознала. Рванула к девочке, схватила её, прижала к себе, собираясь унести в подсобку, спрятать, защитить. Но не успела сделать и шага. Тусклая жёлтая вспышка, и её швырнуло к стеллажам. Спина ударилась о дерево, руки прижало к телу невидимой силой. Луна выпала из её рук. — Нет! — крикнула Верджиния, дёргаясь, пытаясь вырваться, но магия держала крепко, прижимая к полкам, не давая пошевелиться. Тощий поднял руку, и Луну, кричащую, бьющуюся в воздухе, потянуло к нему. Она вцепилась в край стола, пальцы побелели, но магия была сильнее. — Пусти! — закричала Агата, бросаясь вперёд, но первый перехватил её, схватив за плечи. Его пальцы впились в кожу, жёлтое пламя зажглось на кончиках пальцев. — Сидеть! — рявкнул он. Агата застыла. Не от страха — магия сковывала движения, не давая дёрнуться. — Тихо-тихо, — сказал тощий, проводя пальцем по щеке Луны. Девочка замерла, не дыша. — Я же говорил: если денег нет, мы найдём другой способ расплатиться. И этот способ мне нравится гораздо больше, чем ваши побрякушки. Он приподнял Луну за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Она такая маленькая, — продолжал тощий, — но уже красивая. Наши клиенты, знаешь, не привередливые. Им главное — чтобы тело было тёплым и не сопротивлялось. — Не надо, — прошептала Эмма, вжимаясь в угол. Луна дёрнулась, но магия держала крепко. — Тихо, — сказал тощий,— Не дёргайся, маленькая. Сейчас дядя объяснит твоим родственникам, как работает экономика. Он перевёл взгляд на Верджинию, которая тщетно пыталась вырваться из магических пут. — Смотри, какая боевая, — усмехнулся он. — Прямо наседка, которая думает, что может защитить своих цыплят. — Пусти её, — сказала Верджиния, и её голос был ровным. — Сейчас же. — Или что? — тощий наклонил голову. — Или ты меня убьёшь? Посмотри на себя. Ты даже пошевелиться не можешь. А я могу сделать с ней всё, что захочу… Прямо здесь и сейчас… Он провёл пальцем по губе Луны, и она наконец заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы текли по её щекам, капали на руку, которая держала её. — Не надо, — прошептала Эмма. — Пожалуйста… Грешник резко разжал руку. Луна упала на пол, вскрикнув от боли. Верджиния стиснула зубы. Внутри всё кипело, руки дрожали от желания вцепиться в глотку этой твари, но магия всё ещё держала её, прижимая к стеллажу. — Смотрите на неё, — сказал тощий, заметив её взгляд. — Какая злая. Какая гордая. Думаешь, ты особенная? Думаешь, кому-то есть до тебя дело? В Аду? Серьёзно? Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и говорил так, будто читал лекцию. — Это ад, красавица. Здесь никто не будет делать вам хорошо просто так. Никто не будет жалеть, не будет подставлять плечо, не будет думать, как вы там выживаете. Нам глубоко насрать, будете вы завтра живы или нет. Грешник посмотрел на Луну и хищно улыбнулся. — Нам глубоко насрать, будет ли ваша девчонка завтра спать в своей кровати или на чьей-то грязной простыне. Он остановился напротив Льюиса, глядя на него сверху вниз. — Но если у вас нет денег платить… что ж. Придётся предоставить равноценный обмен. За вашу жалкую жизнь. За ваши жалкие тела. За твоих девчонок. Он смотрел на Луну, и его улыбка становилась всё шире. Льюис лежал на полу, прижатый магией, его лицо было бледным, на шее проступали синяки, но он нашёл в себе силы заговорить. — Отпусти их, — прохрипел он. — Я заплачу. Я заплачу, слышишь? Тощий повернул к нему голову. На его лице появилась улыбка — полная превосходства. — Ну надо же, — протянул он, разжимая руку. Магия отпустила всех разом. Агата рухнула на пол, прижимая к себе Луну. Верджиния, освободившись, шагнула вперёд, но Агата перехватила её взгляд, покачала головой. Не сейчас. — А чего ж ты сразу не сказал, что у тебя есть деньги? — спросил тощий, поправляя воротник. — Зачем было этот цирк устраивать? Драться, геройствовать, девок защищать... А надо было всего навсего просто открыть кассу, как послушный мальчик. Льюис поднялся, пошатываясь. Подошёл к кассе, открыл ящик. Выгреб всё, что там было — несколько мятых купюр, горсть мелочи. Пальцы дрожали, когда он пересчитывал деньги. Потом сунул их в руку тощему. Тощий взял деньги, медленно, с наслаждением пересчитал, облизнул большой палец, перебирая купюры. — Мало, — сказал он, пряча деньги в карман. — Но за наглость — простим. В этот раз. Он повернулся к выходу, но у двери остановился. — А со следующего месяца плата повышена, — сказал он, не оборачиваясь. Льюис вздрогнул. — За что? — спросил он, и голос его сел. Тощий обернулся. Посмотрел на Луну, которая всё ещё сидела на руках у Агаты, на Эмму, забившуюся в угол, на Верджинию, которая стояла, сжав кулаки, на Агату, которая, казалось, готова была броситься на него в любую секунду. — За хранение, — сказал он, и его взгляд скользнул по ним, как по товару на витрине. — Такие экземпляры дорогого стоят. Он усмехнулся, кивнул своим. — Так что считай, что тебе ещё повезло. Что мы берём деньгами. Могли бы и товаром. Грешник остановился на пороге. — Какая грозная, — протянул он с насмешкой глядя на Верджинию. — Только не растрачивайся… у тебя впереди куда более громкие звуки.