Смертный грех

Утро началось с того, что Ганнибал расчесывал Уиллу волосы. Уилл сидел на краю кровати, свесив босые ноги, и смотрел в пол. За окном еще было темно — священник поднял его затемно, зажег свечу и усадил на табурет перед маленьким тусклым зеркалом. — Ты похож на одичавшего щенка, — сказал Ганнибал, проводя гребнем сквозь спутанные кудри. — Грязь, колтуны, въевшаяся пыль из склепа. Это неуважение к дарам, которые тебе даются. Уилл молчал. Гребень застревал в узлах, и Ганнибал дергал, вырывая волосы с корнем. Уилл вздрагивал, но не издавал ни звука. — Хорошо, — сказал Ганнибал, когда волосы более-менее распутались. — Теперь умойся. Вода в тазу. Уилл опустил руки в холодную воду, плеснул в лицо. Кожа на щеках была стянутой, сухой — следы вчерашней щелочи и многодневного голода. Он вытерся рукавом сутаны, не спрашивая полотенца. Ганнибал не предложил. — Сегодня, — сказал священник, убирая гребень в ящик стола, — ты будешь чистить рыбные потроха. На кухне. Иосиф покажет. Рыбные потроха — это было почти приятно после склепа. Уилл кивнул, не поднимая глаз. Он уже знал, что любое облегчение — ловушка. Сегодня потроха, завтра — снова крысы. — Но сначала, — Ганнибал взял его за подбородок, заставляя поднять голову, — ты ответишь мне на один вопрос. Их глаза встретились в зеркале. Уилл выглядел плохо — синяки под глазами, впалые щеки, потрескавшиеся губы. Ганнибал за его спиной был безупречен, как всегда. — Ты сожалеешь о том, что пытался сбежать? Уилл замер. Вопрос был ловушкой — он знал это. Если скажет «да», Ганнибал спросит, почему. Если скажет «нет», последует наказание. — Я сожалею, что оставил Саймона, — сказал он наконец. Ганнибал усмехнулся. Не зло — скорее заинтересованно. — Саймон мертв, Уилл. Ты не мог его оставить. Ты его съел. Он теперь всегда с тобой, куда бы ты ни пошел. Он провел большим пальцем по скуле Уилла, стирая каплю воды. — Но я спросил не о нем. Я спросил о побеге. Ты сожалеешь, что попытался уйти от меня? Уилл опустил глаза. — Да, — сказал он тихо. — Хорошо. — Ганнибал отпустил его и отошел к окну. — Потому что если бы ты ушел, ты бы умер. Не от холода и не от голода. Ты бы умер от того, что никто не сказал бы тебе, что ты сделал что-то правильно. Ты бы блуждал в мире, где нет ни правил, ни похвалы, ни наказания. И ты бы не выдержал. Ты слишком слаб для свободы, Уилл. Уилл молчал, но внутри у него все сжалось. Потому что Ганнибал был прав. На кухне воняло рыбой. Иосиф, молчаливый, поставил перед Уиллом огромный деревянный ящик, полный мелкой, склизкой рыбешки. Чешуя блестела в утреннем свете, и запах стоял такой, что у Уилла защипало в носу. — Потрошить умеешь? — спросил Иосиф. — Нет. — Научишься. Он кинул на стол ржавый нож с тупым лезвием и показал: надрезать брюшко, вытащить внутренности, отделить голову. Кишки — в одно ведро, головы — в другое. Тушки — в миску с водой. — К вечеру сделай всё, — сказал Иосиф и вышел. Уилл взял первую рыбу. Она была скользкой, теплой — только что из сети, и когда он нажал ножом, из брюшка вывалились липкие серые комки. Он подавил рвотный позыв и продолжил. Пальцы быстро привыкли к работе, но вонь въедалась в кожу, в волосы, в одежду. Через час руки были в крови и чешуе, под ногти набилась какая-то слизь. Уилл работал молча, механически, стараясь не думать о том, что содержимое рыбьих животов напоминает ему содержимое той самой тарелки. В полдень пришел Ганнибал. Он встал в дверях, заложив руки за спину, и долго смотрел, как Уилл орудует ножом. Рыбы было много — ящик почти не убыл. — Ты работаешь медленно, — заметил он. Уилл не ответил. Он боялся, что если откроет рот, его вырвет прямо в ведро с кишками. — Но аккуратно, — добавил Ганнибал после паузы. — Я вижу, ты стараешься. В груди у Уилла что-то шевельнулось. Теплое, сладкое, отвратительное. Похвала. Он ненавидел себя за то, как приятно ему было это слышать. — К концу дня ты должен закончить, — сказал Ганнибал. — Если успеешь, я разрешу тебе помыться. Настоящей водой. С мылом. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Уилл заработал быстрее. Пальцы скользили, нож то и дело срывался, раня его, но он не останавливался. Он хотел помыться. Он хотел услышать, как Ганнибал снова скажет «хорошо». К вечеру, когда солнце уже садилось и кухня погрузилась в сумрак, Уилл закончил. Руки тряслись, спина болела, глаза слезились от запаха, но ящик был пуст. Ровные рядки тушек лежали в миске, кишки и головы — в ведрах. Он сидел на табурете, опустив окровавленные руки на колени, и ждал. Ганнибал пришел, когда уже зажгли свечи. Он обошел стол, заглянул в ведра, в миску, понюхал. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, Уилл. Уилл выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание. — Иди во двор. Я велю нагреть воды. Во дворе уже стояло корыто — не то, в котором он купался в первый день, а поменьше, для стирки. Иосиф таскал ведра с горячей водой из кухни, и пар поднимался в холодном воздухе. Ганнибал стоял в стороне, наблюдая. — Раздевайся, — сказал он, когда корыто наполнилось. Уилл стянул сутану. Под ней тело было худым, бледным, покрытым синяками, ссадинами и рубцами — старыми и новыми. Ганнибал подошел, провел пальцем по спине, по свежим полосам от ремня. — Заживает, — сказал он. — Полезай. Вода была горячей — почти обжигающей. Уилл опустился в корыто, и кожа покраснела, но он не дернулся. Он сидел, прижимая колени к груди, и смотрел, как Ганнибал берет мочалку, жесткую, колючую, похожую на ту, которой он тер его в первый раз. — Я сам, — тихо сказал Уилл. — Нет, — ответил Ганнибал. — Я хочу удостовериться, что ты чист. Ты не умеешь мыть себя правильно. Ты пропускаешь места. Он встал на колени за корытом и начал тереть. Не грубо, как в первый раз — почти нежно, но методично, не пропуская ни дюйма. Шея, плечи, спина, руки. Мочалка скрипела по коже, сдирая въевшуюся грязь, и вода в корыте становилась серой. Уилл закрыл глаза. Ему было стыдно — не от наготы, к ней он уже привык. Стыдно оттого, что прикосновения Ганнибала, его размеренные, хозяйские движения успокаивали. — Повернись, — сказал Ганнибал. Уилл повернулся. Теперь он сидел лицом к священнику, и тот тер ему грудь, живот, ноги. Мочалка опустилась ниже, и Уилл вздрогнул, сжался. — Не дергайся, — спокойно сказал Ганнибал. — Всё должно быть чистым. Он вымыл его везде. Медленно, без стыда, как моют ребенка или животное. Уилл сидел, вцепившись в края корыта, и смотрел куда-то в сторону, пока Ганнибал не закончил. — А теперь волосы, — сказал он. Он велел Уиллу наклонить голову, и полил на кудри водой из ковша. Потом намылил — пахло дегтем, резко и горько. Пальцы его массировали кожу головы, и Уилл непроизвольно прикрыл глаза. Это было почти приятно. Почти. — Ты сегодня хорошо поработал, — сказал Ганнибал, смывая мыло. — Ты заслужил чистоту. И горячую еду. Он протянул Уиллу полотенце — чистое, белое, пахнущее лавандой. Уилл вытерся, натянул свежую сутану, тоже чистую, тоже пахнущую и пошел за Ганнибалом в трапезную. На столе была каша. Обычная, без мяса. С маслом и ложкой меда. — Ешь, — сказал Ганнибал, садясь напротив. Уилл ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по пустому желудку. Каша была вкусной — сладкой, жирной, и он почти забыл, как это, когда еда не вызывает рвоты. — Спасибо, — сказал он тихо, не поднимая глаз. Ганнибал улыбнулся. — Ты благодаришь меня, — заметил он. — Это новое. Уилл не ответил. Он не знал, откуда взялось это слово. Оно вырвалось само, как чих или кашель. — Можешь задать мне один вопрос, — сказал Ганнибал после паузы. — Любой. Я отвечу. Уилл поднял глаза. Вопросов было сотни — почему, зачем, кто, где Саймон, что будет дальше. Но он выбрал тот, который вертелся на языке последние дни. — Кто такой Красный Дракон? — спросил он. Ганнибал замер на секунду. Его лицо не изменилось, но глаза — в них что-то мелькнуло. Интерес. Или предвкушение. — Ты слушал наш разговор в саду, — сказал он. — Ты запомнил. Уилл кивнул. Ганнибал откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.  — Красный Дракон, — начал он медленно, — это не человек. Это… знак. Символ. Для некоторых — божество. Он приходит к тем, кто потерял путь. Он показывает им огонь. — Огонь? — Огонь очищения, — Ганнибал наклонился ближе, и его голос стал тише. — Представь себе, Уилл, что весь мир — это грязь. Люди лгут, воруют, предают. А Красный Дракон приходит и сжигает грязь. Оставляет только чистую плоть. Только кость. Только то, что имеет значение. — Ты видел его? — спросил Уилл. — Да, — ответил Ганнибал, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. — Однажды. В подвале. Он пришел ко мне во сне, когда я молился. Он говорил со мной на языке, которого я не знал, но понимал каждое слово. Он замолчал, и Уилл понял, что большего он не скажет. — А остальные? — спросил он. — Они тоже его видели? — Нет. Не всем дано. Ты, возможно, увидишь. Если будешь достаточно чист. Он встал, прошелся по комнате, остановился у окна. — Достаточно вопросов на сегодня, — сказал он. — Убирай со стола и иди в комнату. Я приду позже. Уилл убрал посуду, вымыл тарелки в холодной воде и поднялся на второй этаж. В комнате Ганнибала было темно — он не зажег свечи. Уилл лег на свою половину кровати, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Он думал о Красном Драконе. Об огне, который сжигает грязь. О чистой плоти и кости. Слова Ганнибала звучали как бред сумасшедшего, но где-то внутри, в темной глубине, которая просыпалась в нем за последние дни, они находили отклик. Я грязный, — подумал он. — Я всегда был грязным. С детства. Видения, крики, разбитые зеркала. Может, Дракон — это способ стать чистым? Он заснул, свернувшись калачиком, и во сне ему приснился огонь. Яркий, жаркий. Огонь лизал его ноги, поднимался выше, обвивал тело, и Уилл не боялся. Он стоял в центре пламени и чувствовал, как сгорает все — страх, ненависть, воспоминания о Саймоне. Оставалась только пустота. И в этой пустоте кто-то был. Он проснулся от того, что Ганнибал гладил его по голове. — Ты улыбался во сне, — сказал священник. — Впервые. Уилл не помнил этого. Он помнил только тепло. — Ты задал свой вопрос, — сказал Ганнибал. — Теперь я задам свой. Он сел на край кровати, и в темноте его глаза блеснули. — Тебе понравилось чистить рыбу? Уилл задумался. Странный вопрос и не странный одновременно. Ганнибал не спрашивал о чувствах. Он спрашивал о работе. — Нет, — ответил Уилл честно. — Воняло. — А тебе понравилось, когда я сказал, что ты работаешь хорошо? Уилл промолчал. Но Ганнибал и так знал ответ. — Ты ждешь моей похвалы, — сказал он. — Ты работаешь лучше, когда знаешь, что я смотрю. Это хорошо, Уилл. Это значит, что ты учишься. Он лег рядом, и кровать скрипнула под его весом. — Завтра, — сказал он, — ты будешь мыть полы во всем доме. На коленях. С тряпкой. Иосиф покажет, где взять воду. — Хорошо, — ответил Уилл. Он не сказал «спасибо». Но подумал об этом. Ганнибал погасил свечу, и в темноте его голос прозвучал снова: — Ты не спросил, что будет, если ты откажешься. — Я не откажусь, — ответил Уилл. — Почему? Уилл помолчал. В голове вертелось несколько ответов — «потому что ты меня накажешь», «потому что я боюсь», «потому что у меня нет выбора». Но ни один не был правдой. — Потому что, — сказал он наконец, — когда я делаю то, что ты говоришь, мне становится легче. Ганнибал не ответил. Но Уилл почувствовал, как его рука накрывает его ладонь, сжимает — не больно.  — Спи, — сказал Ганнибал. — Завтра будет много работы. Уилл закрыл глаза. И впервые за долгое время он заснул без кошмаров.