Смертный грех

Кухня была пуста. Уилл высыпал яблоки в деревянный ящик у двери, и они покатились по полу, оставляя мокрые следы. Он смотрел на них, не видя. Красные, желтые, с черными точками гнили. Точно такие же они собирали с Саймоном. Саймон брал самые чистые, протирал их о рубаху и протягивал Уиллу. — Ты должен есть, — говорил он. — Если не будешь есть, у тебя не будет сил. Уилл сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была почти приятной — она отвлекала. — Ты закончил? Голос раздался сбоку, и Уилл вздрогнул. В дверях кухни стоял Иосиф. Его лицо было бесстрастным, как у статуи, но в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Да, — ответил Уилл. Голос сел, превратившись в хрип. — Яблоки в ящике. Иосиф кивнул и прошел к плите. Он помешал что-то в кастрюле, и Уилл почувствовал запах — мясной бульон, лук, морковь. Желудок скрутило, и он отвернулся, прижимая ладонь ко рту. — Отец Лектер сказал, чтобы ты поел, — произнес Иосиф, не оборачиваясь. — Он велел дать тебе хлеба и воды. — Я не хочу есть. — Ты должен. Иосиф поставил перед ним деревянную тарелку, на которой лежал кусок черного хлеба, и кружку с мутной водой. Уилл смотрел на хлеб и видел перед собой другую еду. Ту, что плавала в бульоне. Тот самый глаз. — Я сказал — не хочу. — Тогда иди в келью, — Иосиф пожал плечами. — Отец Лектер сказал, что сегодня у тебя отдых. Завтра будешь работать в склепе. Нужно вычистить остальное. Уилл повернулся и вышел. Келья встретила его темнотой и запахом сырости. Он опустился на солому, прижался спиной к стене и закрыл глаза. Сон не шел — только обрывки воспоминаний, которые резали острее ножа. — Он тебя не отпустит. Уилл открыл глаза. В проеме двери стояла женщина — та самая, которую он видел у колодца в первый день. Лет тридцати, с бледным лицом и пустыми глазами. Она держала в руках миску с чем-то, но не заходила. — Что? — спросил Уилл. — Он тебя не отпустит, — повторила она. — Никогда. Ты теперь его. Как и все мы. Но ты — особенно. Она поставила миску на пол и ушла, не дожидаясь ответа. Уилл слышал, как затихают ее шаги в коридоре. Он не тронул еду. Он просто сидел в темноте и смотрел в стену, пока за окном не перестал идти дождь и не выглянуло солнце. Солнце заглянуло в келью узкой полосой, разрезав темноту надвое. Уилл сидел в тени, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрел на свет, который танцевал на противоположной стене, высвечивая трещины в штукатурке и медленно ползущую по камню многоножку. Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, несколько часов. Время утратило значение после того, как он впервые попробовал человеческое мясо. Теперь каждое мгновение было одинаковым — серым, тягучим, липким, как тот бульон, который он вырвал из себя. Шаги в коридоре он услышал издалека. Тяжелые, неторопливые, с металлическим цокотом каблуков — Ганнибал не скрывал своего приближения. Ему не нужно было прятаться. Он был хозяином, пастухом, а Уилл — всего лишь овцой, которая пыталась бодаться, но быстро поняла бесполезность. Дверь отворилась без стука. — Ты не ел, — сказал Ганнибал, глядя на нетронутую миску на полу. В его голосе не было упрека — только констатация факта, будто он говорил о погоде. — Иосиф расстроен. Он старался. Уилл не ответил. Он смотрел на свои руки, на почерневшие ногти, на содранную кожу на костяшках. Ему казалось, что если смотреть достаточно долго, можно увидеть, как из-под ногтей прорастает что-то чужое — Саймоново, впитанное с бульоном. Ганнибал вошел в келью, не спрашивая разрешения. Он опустился на корточки перед Уиллом, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом парня. В полумраке глаза Ганнибала казались черными, бездонными, как колодец во дворе. — Ты хочешь умереть. Уилл медленно поднял взгляд. — Да. — Это грех, — Ганнибал покачал головой, и в его движении мелькнуло что-то похожее на грусть. — Самоубийство — это отказ от дара Божьего. Ты хочешь оскорбить Того, Кто создал тебя по Своему образу и подобию? — Какой образ? — голос Уилла был едва слышен. — Я ел ребенка. Во мне теперь его плоть. Какой во мне образ Божий? Ганнибал протянул руку и коснулся его щеки. Пальцы были теплыми, сухими, и Уилл вздрогнул, но не отстранился. — Ты не выбирал это, — сказал Ганнибал. — Я выбрал за тебя. И я несу ответственность за твою душу. Поэтому я не позволю тебе умереть. Не сейчас. Не так. Он встал, взял миску с пола и вышел. Уилл подумал, что он уходит навсегда, и это было бы облегчением. Но Ганнибал вернулся через несколько минут с новой миской — в ней был хлеб, нарезанный тонкими ломтями, и кусок сыра, и яблоко. Красное, без единой червоточины. — Ешь, — приказал Ганнибал, ставя миску рядом с Уиллом. — Это не мясо. Ты можешь проверить. Уилл посмотрел на еду. Желудок сжался, но не от голода — от отвращения к самому себе. Он не хотел есть. Он хотел, чтобы его тело перестало требовать пищи, перестало дышать, перестало существовать. — Если ты не поешь, я накормлю тебя силой, — сказал Ганнибал, и в его голосе появилась сталь. — Я волью тебе в глотку бульон, и ты будешь пить, даже если это будет значить, что я сломаю тебе челюсть. Выбирай. Уилл выбрал. Он взял хлеб и откусил маленький кусочек. Хлеб был черствым, но он жевал, не чувствуя вкуса. Потом еще один. И еще. Ганнибал смотрел на него, не отводя глаз, и Уилл ел, потому что есть было легче, чем сопротивляться. — Хорошо, — сказал Ганнибал, когда хлеб был съеден. — Теперь сыр. Уилл подчинился. Он отрезал кусочек сыра, отправил в рот, прожевал. Сыр был соленым, и эта соль обожгла трещины на губах. Он запил водой из кружки, которую Ганнибал поставил рядом. — Яблоко оставь на потом, — сказал Ганнибал. — Сладкое — это награда. А ты пока не заслужил награды. Он поднялся, отряхнул сутану и направился к выходу. У порога остановился, не оборачиваясь. — Сегодня ты отдыхаешь. Завтра продолжишь работу в склепе. Там еще много костей. И крысы, — он помолчал. — Крысы тоже хотят есть, Уилл. Не забывай об этом. Дверь закрылась. Уилл остался один. Он смотрел на яблоко, лежащее на миске, и думал о том, как Саймон собирал яблоки. Как он протирал их о рубаху. Как говорил: «Ты должен есть». Он взял яблоко и впился в него зубами. Сок потек по подбородку, смешиваясь со слезами, которые он не замечал. После обеда Ганнибал вернулся снова. В руках он держал небольшой кожаный саквояж, из которого торчали бинты и стеклянные флаконы. Он поставил саквояж на пол, достал флакон с мутной жидкостью и вату. — Раздевайся, — сказал он. Уилл не шевельнулся. — Я сказал — раздевайся. Я буду обрабатывать твои раны. Если оставить их так, начнется заражение. А я не хочу, чтобы ты умер от сепсиса. Это слишком скучно. Уилл медленно стянул рубаху. Ткань прилипла к спине, где рубцы все еще не зажили, и когда он оторвал ее, по коже потекла сукровица. Ганнибал присвистнул — тихо, почти неслышно. — Ты выглядишь хуже, чем я думал. Он смочил вату в жидкости и прижал к самой глубокой ране на плече Уилла. Жидкость обожгла, и Уилл зашипел, но не дернулся. Он научился терпеть боль. Она стала единственным, что напоминало ему о том, что он еще жив. — Ты молодец, — сказал Ганнибал, обрабатывая следующую рану. — Не кричишь. Это хорошо. Боль — это язык, на котором говорит тело. А тело никогда не лжет. Он работал аккуратно, почти нежно. Пальцы его касались кожи Уилла с осторожностью, которую трудно было ожидать от человека, способного на такое. Он накладывал бинты, закрепляя их на плечах, на груди, на руках. — Повернись, — сказал он. Уилл повернулся спиной. Ганнибал провел пальцем вдоль позвоночника, и Уилл почувствовал, как по коже бегут мурашки — не от холода, от чего-то другого, чего он не хотел признавать. — Твоя спина — как карта, — сказал Ганнибал. — Каждый рубец — это событие. Каждый шрам — это выбор. Твой или мой. Но теперь они наши общие. Он закончил перевязку, убрал бинты в саквояж и встал. — Сегодня ты будешь спать здесь, — сказал он, обводя рукой келью. — Завтра — в моей комнате. Ты должен быть под присмотром. Твое состояние... нестабильно. — Я не хочу спать в твоей комнате, — тихо сказал Уилл. — Я знаю, — ответил Ганнибал, и в его голосе прозвучала тень улыбки. — Поэтому ты там и будешь. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Уилл лежал на соломе, прислушиваясь к своему дыханию. Грудная клетка поднималась и опускалась — машинально, без его участия. Он думал о том, что Ганнибал прав. Он слишком слаб, чтобы умереть. И слишком слаб, чтобы жить. Где-то в глубине коридора раздался приглушенный плач. Женский. Уилл приподнял голову, прислушался. Плач стих так же внезапно, как начался. На смену ему пришел звук, который Уилл не мог идентифицировать — что-то мокрое, чавкающее, ритмичное. Он закрыл уши руками и уткнулся лицом в солому. Ночь тянулась бесконечно. Уилл проваливался в сон и выныривал из него, как утопающий, который уже не борется, а просто ждет, когда его вынесет на берег или утянет на дно. Снился ему Саймон. Мальчик стоял под яблоней, держа в руках красное яблоко, и улыбался. Но улыбка была не его — слишком широкая, слишком плотоядная. Глаза Саймона были пустыми, черными, и из них текла не вода — кровь. — Ты хотел спасти меня, — сказал Саймон. — Но ты даже себя спасти не можешь. Уилл проснулся с криком. В келье было темно. Он сел, прижимая ладони к лицу, и почувствовал, что щеки мокрые. Он не знал, плакал ли он во сне или это был пот. — Тише, — раздался голос из темноты. Уилл вздрогнул. Ганнибал сидел на корточках в дверях — он не уходил. Он сидел там, в темноте, и слушал, как Уилл мечется во сне. — Ты кричал, — сказал Ганнибал. — Я пришел посмотреть, не умер ли ты. — Не умер, — прошептал Уилл. — Жаль? — спросил Ганнибал. Уилл промолчал. Ганнибал встал, подошел к нему, сел рядом на солому. Он был так близко, что Уилл чувствовал тепло его тела, запах ладана и еще чего-то — подземного, сырого. — Саймон снился? — спросил Ганнибал. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты звал его по имени, — ответил Ганнибал. — Три раза. Сначала тихо, потом громко. А потом закричал. Он положил руку на затылок Уилла, прижал его голову к своему плечу. — Саймон теперь с тобой, — сказал он. — Он внутри тебя. Он часть тебя. Ты носишь его под сердцем, как мать носит ребенка. И он никогда не уйдет. Ты будешь слышать его голос до конца своих дней. — Зачем ты это сделал? — спросил Уилл, и голос его сорвался. — Зачем ты сделал это со мной? Ганнибал помолчал. — Потому что я хотел, чтобы ты понял, — сказал он наконец. — Нет ничего святого, кроме того, что мы создаем сами. Нет ничего чистого, кроме того, что прошло через грязь и выжило. Ты — мое творение, Уилл. Ты — моя глина. И я буду лепить тебя, пока ты не станешь совершенным. — Я не хочу быть совершенным, — прошептал Уилл. — Я хочу быть мертвым. — Ты будешь, — пообещал Ганнибал. — Когда-нибудь. Но сначала ты будешь жить. По-настоящему. Впервые в жизни. Он поцеловал Уилла в макушку — легко, почти невесомо — и встал. — Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. Он вышел, и Уилл снова остался один. Он лежал в темноте, прислушиваясь к своему сердцу, которое билось ровно и спокойно, несмотря на все, что случилось.