Смертный грех

Уилл вылез из склепа на закате. Он не помнил, как прополз по узкому лазу, как выбрался на свет. В памяти остались только отдельные кадры: липкая темнота, шорох крысиных лапок, запах разложения, въевшийся в волосы, в кожу, под ногти. Он набил мешок костями — мелкими, сухими, похожими на птичьи — и какой-то трухой, которая крошилась в пальцах, оставляя на ладонях известковый налет. Ганнибал ждал его в ризнице. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал что-то в кожаном переплете. Когда Уилл, шатаясь, переступил порог, священник поднял глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, которая не трогала глаз. — Ты жив, — сказал он, закрывая книгу. — Я почти удивился. Уилл молчал. Он не мог говорить — горло пересохло, язык прилип к нёбу. Глаза слезились от въевшейся пыли, и он моргал, пытаясь сфокусироваться на лице Ганнибала. — Мешок, — Ганнибал протянул руку. — Положи на стол. Уилл послушался. Трясущимися пальцами развязал веревку, и на деревянную столешницу высыпалось содержимое: груда сероватых обломков, зубы, фаланги, позвонки, перемешанные с сухим пометом и клочьями шерсти. Ганнибал наклонился, взял один зуб, повертел в пальцах. — Это был святой отец Августин, — сказал он задумчиво. — Он служил здесь сто лет назад. Умер в своей келье, и его похоронили под алтарем. Крысы, видимо, прорыли ход. — Он положил зуб обратно в кучу. — Но теперь он вернется в землю. Ты помог ему обрести покой. Уилл отвернулся. Его вырвало — прямо на каменный пол, желчью и водой, которой он напился из ведра в склепе. Ганнибал смотрел на это без брезгливости. — Хорошо, — сказал он. — Организм очищается. Завтра ты поешь. — Где Саймон? — выдавил Уилл, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ганнибал замер на секунду. Его лицо не изменилось, но что-то мелькнуло в глубине зрачков — удовлетворение, предвкушение. — Саймон отдыхает, — ответил он. — Он устал после вашего ночного путешествия. — Я хочу его видеть. — Увидишь. Скоро. — Ганнибал встал, подошел к Уиллу, положил руку на его грязную голову. — А сейчас — иди в келью. Отдыхай. Завтра будет важный день. Он отвел Уилла в чулан под лестницей. Запер дверь. Уилл сидел в темноте, обхватив колени руками, и слушал, как бьется его сердце. Где-то в груди росла тяжелая, липкая тревога. Следующий день тянулся медленно. Ганнибал не заставлял его работать. Вместо этого он принес Уиллу чистую воду — целую кружку, и кусок хлеба, и даже миску жидкой каши. Уилл ел жадно, давясь, не чувствуя вкуса. — Ты должен набраться сил, — сказал Ганнибал, сидя напротив и наблюдая за ним. — Сегодня вечером я приготовил для тебя особенное блюдо. Уилл поднял глаза. — Что? — Сюрприз, — Ганнибал улыбнулся. Он велел Уиллу вымыться. Настоящей водой, из колодца, с мылом — не щелочным, а обычным, пахнущим лавандой. Он дал ему чистое белье и новую сутану — не серую, а черную, как у него самого. Уилл оделся, чувствуя себя манекеном, которого наряжают перед казнью. В сумерках Ганнибал привел его в трапезную. Там было накрыто на одного. Белая скатерть, фарфоровая тарелка, серебряные приборы. В центре стола — супница, из которой поднимался пар. Ганнибал жестом указал на стул. — Садись. Уилл сел. Ганнибал подошел сзади, положил руки ему на плечи. — Ты голоден? — спросил он. — Да, — прошептал Уилл. — Хорошо. Ганнибал наполнил тарелку. Наваристый бульон, куски мяса, плавающие в нем, зелень, коренья. Пахло чесноком и тимьяном. — Ешь, — сказал Ганнибал, садясь напротив. Уилл взял ложку. Руки дрожали, но он поднес ложку ко рту, сделал глоток. Бульон был наваристым, жирным, с каким-то сладковатым привкусом. Уилл проглотил, и желудок свело от голода. Он начал есть быстро, жадно, хлебая прямо из тарелки, не обращая внимания на то, как Ганнибал смотрит на него. — Вкусно? — спросил священник. Уилл кивнул, не поднимая глаз. Он доел почти все, когда ложка наткнулась на что-то твердое на дне. Уилл вытащил это. Сначала он подумал, что это кусок мяса — темный, округлый, с влажной блестящей поверхностью. Но когда он поднес его ближе к свече, мир остановился. Это был глаз. Человеческий глаз. Серый, с едва заметной радужкой, с налипшими сгустками крови у основания зрительного нерва. Уилл замер. Ложка выпала из пальцев, звякнув о край тарелки. — Что... — голос его сорвался. Он перевернул тарелку. Остатки бульона выплеснулись на скатерть, и из гущи выкатилось еще что-то — фаланга пальца, маленькая, детская, с тонкой косточкой. И еще кусок — мягкой ткани, которую Уилл сначала не узнал. А потом понял. Это была мочка уха. С маленькой родинкой, которую он видел сто раз. Саймон. Уилла вырвало. Он согнулся пополам, извергая из себя все, что съел за последние часы, — бульон, мясо, хлеб, кашу. Желудок выворачивало наизнанку, он кашлял, задыхался, по щекам текли слезы, смешанные с желчью. — Нет... нет... нет... — повторял он, как заклинание. — Саймон... Господи, нет... Ганнибал сидел напротив, сложив руки на груди. Он не двигался. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. В уголках губ застыла легкая улыбка — не широкая, не злая, а именно довольная. Удовлетворенная. Он смотрел на Уилла, на его агонию, как смотрят на финальную сцену спектакля, который поставил сам. — Ты знаешь, — сказал он тихо, — Саймон был очень нежен. Уилл поднял на него глаза — красные, безумные. — Ты... ты убил его. — Я приготовил его, — поправил Ганнибал. — Есть разница. Убийство — это грубо, неэстетично. Приготовление — это искусство. Уилл вскочил, опрокинув стул. Он кинулся на Ганнибала, но ноги подкосились, и он рухнул на пол, залитый бульоном и рвотой. Ганнибал встал, обошел стол, присел рядом с ним на корточки. — Ты плачешь, — заметил он. — О нем. А о себе ты когда-нибудь плакал? — Ты чудовище, — прохрипел Уилл. — Возможно, — Ганнибал провел пальцем по его щеке, собирая слезу, и поднес палец к губам. — Но я — то чудовище, которое накормило тебя, когда ты был голоден. И ты ел. С удовольствием. Пока не узнал. Он усмехнулся. — Это делает нас сообщниками, Уилл. — Нет... — Да. Ты носишь его в себе. Частица Саймона теперь всегда будет с тобой. Я дал тебе вечность. Уилл закричал. Это был не крик боли — крик, в котором смешались ужас, отвращение, ненависть и что-то еще, чему он не мог дать имя. Он кричал, пока голос не сорвался, пока не осталось только хриплое, прерывистое дыхание. Ганнибал не останавливал его. Он встал, отошел к окну, заложил руки за спину. Смотрел на темный двор, на звезды, которые только начинали загораться. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я думал, ты будешь благодарен. Саймон был единственным, кто тебя здесь понимал. А теперь вы стали одним целым. Разве это не прекрасно? Уилл лежал на полу, свернувшись калачиком, и его тело сотрясали беззвучные рыдания. Он поднял на него глаза. Красные, распухшие, безумные. — Я убью тебя, — сказал он тихо. — Я убью тебя, Ганнибал. Ганнибал улыбнулся. Улыбка была теплой, почти нежной. — Обещаешь? Уилл кинулся к нему, схватив со стола нож. Движение было резким, отчаянным — последний рывок подбитого зверя, который знает, что либо убьет сейчас, либо умрет сам. Пальцы Уилла сомкнулись на деревянной рукояти, и он даже не понял, как это произошло — просто рука сжалась, и вдруг в ней оказалось что-то тяжелое, холодное, настоящее. Нож был кухонным, с широким лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Ганнибал сам точил его по утрам, проводя мусатом по стали с ритмичным, успокаивающим звоном. Уилл замахнулся. Он целился в грудь — туда, где под черной тканью сутаны билось сердце, которое он хотел вырвать, растоптать, уничтожить. Все его тело участвовало в этом ударе: ноги оттолкнулись от пола, торс развернулся, рука пошла по дуге, вкладывая в лезвие остатки сил, которые еще теплились в голодных, избитых, содранных мышцах. Он вонзил бы нож. Он действительно вонзил бы его. Но крепкая рука — с проступившими от напряжения венами, с пальцами, которые сжимали скальпель сотни раз, с ладонью, знавшей вес человеческих костей — перехватила его запястье за миллиметр до того, как острие коснулось сутаны. Удар остановился. Не потому что Уилл передумал. Не потому что дрогнул. А потому что Ганнибал был быстрее. Он всегда был быстрее. — Ты... — Уилл задохнулся. Слова вязли в горле, смешиваясь с желчью, которая все еще поднималась из желудка. — Т-тварь... Я убью тебя... Он попытался вырвать руку. Нож дернулся вверх, в сторону, лезвие распороло воздух в дюйме от лица Ганнибала. Но хватка на его запястье была стальной — пальцы сомкнулись так, что кости захрустели, и Уилл почувствовал, как немеют пальцы, как рукоять ножа начинает выскальзывать из ослабевшей ладони. Ганнибал даже не пошевелился. Он стоял в той же позе, что и секунду назад — чуть наклонив голову, с легкой улыбкой на губах. Только рука его работала: она сжимала запястье Уилла, выкручивая его наружу, заставляя парня встать на цыпочки, чтобы не сломать кость. — Убьешь, — мягко повторил Ганнибал, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Только спокойствие. Только ласковая, почти отеческая забота. — Конечно, убьешь. Когда-нибудь. Но не сегодня. Он надавил сильнее, и нож выпал из пальцев Уилла, звякнув о каменный пол. Лезвие блеснуло в луче света, упав в лужу пролитого бульона. Уилл обмяк. Не потому что сдался. А потому что тело перестало слушаться. Голод, боль, бессонница, потеря крови — все это навалилось разом, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Колени подогнулись, и он повис на руке Ганнибала, как тряпичная кукла. — Ты слаб, — констатировал Ганнибал, глядя на него сверху вниз. — Ты худ. Ты мал. Ты устал. Ты хочешь спать. И твоя истерика, Уилл, она требует энергии. Очень много энергии. А где ты возьмешь энергию, если не ел нормально три дня? Он говорил это так, будто объяснял ребенку, почему нельзя бегать с ножницами. Без злости. Без раздражения. С той терпеливой, снисходительной интонацией, которая была хуже любого крика. Уилл всхлипнул. Он ненавидел себя за этот всхлип. За то, что слезы снова потекли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой брови. За то, что его тело тряслось, как у зайца, которого держат за уши. За то, что он не мог даже стоять на ногах — Ганнибал держал его на весу, как нашкодившего котенка. — Посмотри на себя, — продолжал Ганнибал, свободной рукой беря его за подбородок и поворачивая лицо к себе. — Ты дрожишь. Твои губы синие. Под глазами круги, как у покойника. Ты пытаешься убить меня, а сам едва дышишь. Он провел большим пальцем по скуле Уилла, стирая слезу. — Я сыт. Я силен. Я крепок. Мы в совершенно неравных условиях, Уилл. И ты это знаешь. Ты знал это, когда хватал нож. И все равно попробовал. Это... — он сделал паузу, подбирая слово, — это восхитительно. Он отпустил запястье Уилла, и парень рухнул на пол, ударившись коленями о камень. Уилл остался сидеть, обхватив голову руками, раскачиваясь вперед-назад. Из горла вырывались хриплые, прерывистые звуки — не то плач, не то смех. Ганнибал опустился перед ним на корточки, оказавшись на одном уровне. Теперь их лица разделяло всего несколько дюймов. — Ты смелый, — сказал он тихо. — Глупый, но смелый. Ты ненавидишь меня так сильно, что готов умереть, лишь бы попытаться забрать меня с собой. Это красиво, Уилл. В своей уродливости — красиво. Он положил ладонь на затылок Уилла, прижал его голову к своему плечу, обнял — медленно, осторожно, как мать, которая укачивает плачущего ребенка. — Ненавидь меня, — шепнул он в спутанные волосы. — Ненавидь. Это дает тебе силы жить. А я хочу, чтобы ты жил. Уилл дернулся, попытался оттолкнуть его, но руки не слушались. Он уткнулся лицом в сутану, вдохнул запах ладана, крови, чего-то сладкого и тошнотворного — и разрыдался снова, уже не скрывая, не сдерживая, не стыдясь. Ганнибал гладил его по спине, пальцами нащупывая рубцы, проводя по ним, слегка надавливая, заставляя Уилла вздрагивать от смеси боли и чего-то еще — чего-то, что не имело названия. — Вот так, — мурлыкал Ганнибал. — Выплачь все. Выплюнь всю эту гниль, которая в тебе накопилась. А завтра мы начнем заново. — Я убью тебя, — прошептал Уилл в его плечо. Но голос уже не был твердым. Он звучал как заклинание, которое повторяют, чтобы не забыть, но в которое уже не верят. — Знаю, — так же тихо ответил Ганнибал. — Я на это надеюсь. Он поднял Уилла на руки — легко, как поднимают ребенка — и понес к кровати. Та все еще была смятой, с серыми разводами от позавчерашней грязи и крови. Ганнибал уложил его на простыни, стянул с него лохмотья, оставляя совсем голым, и накрыл одеялом. Уилл сжался в комок, поджав колени к животу, и закрыл глаза. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Слишком пуст, чтобы думать. Слишком раздавлен, чтобы чувствовать что-то, кроме тупой, всепоглощающей усталости. Ганнибал сел на край кровати и долго смотрел на него. Потом встал, подошел к шкафу, достал чистую рубаху, вернулся и натянул ее на Уилла, застегивая пуговицы одну за другой. — Теперь спи, — сказал он, погладив парня по щеке. — Завтра будет новый день. А в новом дне всегда есть место для чуда. Он задул свечу. В темноте Уилл лежал с открытыми глазами и слышал, как Ганнибал раздевается где-то рядом, как скрипит кровать под его весом, как его дыхание становится ровным и глубоким. Он не двинулся с места. Он просто лежал и смотрел в потолок, пока слезы не высохли на щеках, оставив соленые дорожки, похожие на трещины в старой штукатурке.