Смертный грех

Уилл очнулся от того, что не мог пошевелить правой рукой. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, лицом к стене. Сутана, которой его укутали в первый день, сбилась и задубела от пота и крови, прилипая к спине там, где ремень оставил самые глубокие полосы. Он не помнил, как вернулся в чулан. Последнее, что осталось в памяти — голос Ганнибала, читающий «Отче наш», и холодный камень под щекой в подвале. Боль пришла не сразу. Сначала — онемение, ватное тело, будто его набили паклей. Затем, когда сознание прояснилось, кожа на спине и ягодицах начала пульсировать. Уилл осторожно повел плечами и зашипел — каждый сантиметр саднил, будто его ошпарили кипятком. Он дотронулся до спины пальцами, и они наткнулись на сухие корки запекшейся крови и припухшие, горячие рубцы, расчертившие кожу параллельными полосами. В чулане было темно, но сейчас — не так, как в первый раз. Сейчас темнота имела вес. Она давила на глаза, на грудную клетку, заставляла сердце биться чаще. Уилл попытался вытянуть ноги, но ступни уперлись в дощатую стену. Колени не разгибались до конца. Пространство будто сжалось за ночь, или он сам стал больше, распух от побоев. Он не знал, который час. Не знал, день сейчас или ночь. Живот подвело от голода — резкая, ноющая пустота, которая напомнила о себе громким урчанием. Но пить хотелось сильнее. Язык казался наждачной бумагой, горло саднило от вчерашней гнили из бочки, и каждый глоток слюны отдавал привкусом разложения. Уилл закрыл глаза. В темноте это не имело значения. Он попробовал вспомнить, как оказался здесь. Отец. Машина. Ворота. Но эти воспоминания казались чужими, будто случились с кем-то другим. Тело, которое ныло и горело, принадлежало не ему. Или принадлежало, но теперь было единственным, что осталось. Стук шагов по каменному полу он услышал задолго до того, как ключ повернулся в замке. Каблуки. Твердые, тяжелые, с металлическим набоем. Ганнибал. Уилл узнал бы эту походку среди сотни других. Скрипнула дверь. Свет хлынул в щель, и Уилл зажмурился, уткнувшись лицом в колени. — Выходи. Коротко. Без приветствия, без объяснений. Голос Ганнибала звучал ровно, как вчера, как позавчера, как в тот первый вечер, когда он стоял на крыльце и смотрел на мокрого, дрожащего парня. Уилл попытался подняться. Пальцы скользнули по влажному камню, ноги не слушались. Он упал на четвереньки, и боль в спине взорвалась такой яркой вспышкой, что перед глазами поплыли оранжевые круги. — Я сказал — выходи. Рука Ганнибала схватила его за плечо. Пальцы впились в мышцу чуть выше того места, где ремень оставил самый глубокий след. Уилл вскрикнул, но священник уже тащил его наружу, не обращая внимания на то, что парень волочится по полу, цепляясь за косяк. — Ты должен двигаться, — сказал Ганнибал, когда они оказались в коридоре. — Боль — это дар. Она напоминает тебе, что ты еще жив. Он отпустил Уилла, и тот остался сидеть на полу, прислонившись спиной к стене. Камень был холодным, и это приносило облегчение — он прижимался лопатками к стене, чувствуя, как жар от рубцов уходит в кладку. Ганнибал смотрел на него сверху вниз. Свет из высокого окна падал ему за спину, превращая черную сутану в сплошной силуэт. Уилл видел только очертания: широкие плечи, треугольник груди, руки, сложенные на груди. Лица не было видно, только блеск глаз в тени. — Сегодня ты будешь работать в саду, — сказал Ганнибал. — Твоя яма ждет. Но сначала — вода и хлеб. Он повернулся и пошел по коридору, не оглядываясь. Уилл понял, что должен следовать. Он поднялся, держась за стену, и побрел следом, шаркая босыми ногами по камню. Сутана висела на нем мешком, сползая с плеча, и он придерживал ее рукой, чувствуя себя нищим, юродивым, кем-то, кто уже не принадлежит сам себе. На кухне было светло и душно. Пахло кислым тестом и старым деревом. Ганнибал поставил перед Уиллом глиняную кружку с водой и кусок черного хлеба на деревянной доске. — Ешь. Уилл схватил кружку обеими руками, расплескав половину на грудь, и пил жадно, большими глотками, чувствуя, как вода обжигает горло. Потом он вцепился в хлеб — он был черствым, с горьковатой коркой, но Уилл жевал, не чувствуя вкуса, торопясь проглотить, пока ему не помешали. Ганнибал стоял в дверях и смотрел. — Быстро, — заметил он. — Ты голоден. Это хорошо. Голод очищает мысли. Он подошел ближе, взял со стола полотенце и, прежде чем Уилл успел отстраниться, вытер ему лицо — сильно, грубо, смахнув крошки и капли воды. — В сад, — сказал Ганнибал. — Лопата там же, где ты ее оставил. Уилл вышел во двор, щурясь на солнце. Двор был пуст. Только фигура в сером у колодца, далеко, и скрип ворота, когда кто-то поднимал ведро. Уилл побрел к саду, каждый шаг отдавался в спине пульсирующей волной. Лопата лежала на краю недостроенной ямы. Черенок был влажным от утренней росы, и когда Уилл взял его в руки, занозы снова впились в ладони, уже покрытые коркой содранной кожи. Он спустился в яму. Земля была твердой, каменистой. Первый удар лопаты — и боль прострелила от кистей до плеч, заставив выронить инструмент. — Ты не так держишь. Голос был тихим. Уилл поднял голову и увидел на краю ямы Саймона. Мальчик сидел на корточках, обхватив колени руками, и смотрел на него серьезными серыми глазами. — Надо не спиной, а руками, — сказал Саймон. — И ногами. Если будешь горбиться, ремни будут сильнее болеть. Уилл молча поднял лопату. — Ты вчера был в подвале, да? — спросил Саймон. — Я слышал крики. Все слышали. Уилл ударил лопатой в землю. Пальцы разжались — лопата упала. Он выругался сквозь зубы, взял ее снова. — Не надо спешить, — сказал Саймон. — Отец Лектер любит, когда работают медленно. Он говорит, поспешность — от лукавого. — Откуда ты знаешь? — голос Уилла прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней. — Я здесь уже… — Саймон задумался, шевеля губами, — пять месяцев. Или шесть. Мама сказала, что я должен научиться слушаться, иначе я не попаду в Царствие Небесное. Он сказал это так, будто речь шла о школе или о том, чтобы вовремя ложиться спать. — Ты здесь один? — спросил Уилл, делая еще один удар. Земля поддалась, но лопата застряла в корнях. — Мама иногда приезжает, — Саймон провел пальцем по камню, рисуя что-то невидимое. — Она говорит, что я должен быть послушным и что отец Лектер заботится обо мне. А папа… папа сказал, что я стану мужчиной, когда пройду через это. Уилл перестал копать. Он смотрел на мальчика, на его острые ключицы, на худые руки, на синяк на предплечье — старый, желтоватый, уже заживающий. — Что значит «через это»? Саймон пожал плечами. — Через обучение. — Он помолчал, потом добавил: — Ты не должен бить посуду. — Что? — Если разобьешь тарелку или кружку, тебя поставят на горох. На колени. На несколько часов. Я так стоял один раз, потом две недели ходил с опухшими коленями. Он говорил деловито, как человек, который уже изучил все ловушки и теперь делится картой. — Еще нельзя смотреть на отца Лектера, когда он не разрешает. Надо опускать глаза, когда он входит в комнату. И нельзя говорить с ним первым. Если он спросит — отвечать кратко и тихо. Нельзя прятать еду. Нельзя мыться без его разрешения. Нельзя плакать во время литании. — Литании? — переспросил Уилл. — Когда он читает молитвы, а тебя… — Саймон запнулся, подбирая слова. — Ну, когда он тебя наказывает. Это называется литания. Уилл посмотрел на свои руки. Ладони были в крови — занозы, ссадины, грязь. — Как тебя зовут? — вдруг спросил Саймон. — Уилл. — Уилл, — повторил мальчик, пробуя имя на вкус. — А я Саймон. Я уже говорил. — Да. — Ты можешь мне доверять, — сказал Саймон, и в его голосе впервые проступила серьезность, не по годам взрослая. — Я здесь один. И ты теперь один. А одному быть здесь плохо. Уилл хотел спросить, что значит «плохо», но Саймон уже спрыгнул в яму. Он присел на корточки и начал выбирать камни руками, складывая их в кучу. — Я помогу, — сказал он. — Если мы быстрее сделаем, то он может дать нам яблоки. Там, в конце сада, есть яблоня. Если хорошо работать, иногда разрешают собирать. Они работали молча. Уилл копал, а Саймон выбирал камни, выравнивая дно. Солнце поднималось выше, и тени от яблонь становились короче. Уилл чувствовал, как спина горит, но боль постепенно превращалась в тупое, привычное жжение, к которому можно было приспособиться. Саймон работал быстро и ловко, но время от времени останавливался, чтобы поправить рубаху, сползавшую с плеча. Уилл заметил, что под рубахой — такие же полосы, как у него на спине. Только старые, побелевшие, похожие на следы от ремня. — Саймон. — Мм? — Тебя тоже… литания? Мальчик не ответил сразу. Он продолжал вытаскивать камни, и только когда его руки опустели, он поднял глаза. — Иногда, — сказал он. — Отец Лектер говорит, что я должен быть благодарным, что он заботится обо мне. Мои родители… они далеко, и они хотят, чтобы я вырос хорошим. Он сказал это так, будто повторял заученный текст. — А если ты захочешь уйти? — спросил Уилл. Саймон посмотрел на него с удивлением, почти испугом. — Нельзя. — Он оглянулся на церковь, понизил голос: — Никто не уходит. Те, кто пытался… их потом нет. Просто нет. Он замолчал, снова принялся за камни. — Мы сможем собрать яблоки, — сказал он через минуту, будто ничего не случилось. — Если ты хочешь есть, надо работать. Это тоже правило. Уилл опустил лопату. Яма была уже по пояс. Он вытер лоб рукавом сутаны и почувствовал, как пахнет от него — потом, землей, кровью. — Пойдем, — сказал он. — Покажи, где яблоки. Саймон кивнул и вылез из ямы первым, протянув Уиллу руку. Уилл взял — мальчик оказался удивительно сильным для своего возраста. Они пошли в конец сада, мимо грядок с чахлой зеленью, мимо кустов смородины, которые давно никто не обрезал. Яблоня стояла у самой стены — старая, разлапистая, с кислыми мелкими плодами, усыпанными черными точками. — Можно брать только те, что упали, — сказал Саймон. — Срывать нельзя. Они начали собирать. Уилл нагибался, и каждый раз, когда спина выгибалась, швы на сутане натягивались, врезаясь в рубцы. Он старался не охать, но Саймон, видимо, замечал. — Если привыкнешь, будет легче, — сказал мальчик. — Сначала всегда больно. А потом… потом ты просто не замечаешь. Они собрали полную миску. Яблоки были жесткими, терпкими, с горчинкой. Саймон дал одно Уиллу, и тот впился зубами, чувствуя, как кислый сок обжигает треснувшие губы. В этот момент из-за угла церкви вышел Ганнибал. Он не спеша шел по дорожке, и Саймон мгновенно замер. Глаза мальчика расширились, он опустил голову, сложил руки перед собой. Уилл, глядя на него, сделал то же самое. Ганнибал остановился в нескольких шагах. — Я вижу, вы нашли общий язык, — сказал он, и в голосе прозвучало то, что могло быть удовлетворением. — Хорошо. Уилл, ты закончил с ямой? — Нет еще, — ответил Уилл, не поднимая глаз. — Тогда возвращайся. А ты, Саймон, — Ганнибал положил руку на голову мальчика, и тот замер, как кролик под взглядом удава, — ты помогал новому брату. Это похвально. Он погладил Саймона по волосам, и Уилл увидел, как дернулась щека мальчика — не то от страха, не то от боли. — Иди, Саймон. Мне нужно поговорить с Уиллом. Саймон ушел быстро, не оборачиваясь. Его серая фигурка скрылась за сараем, и Уилл остался один с Ганнибалом. — Ты быстро находишь друзей, — сказал Ганнибал, подходя ближе. — Это может быть полезно. Или опасно. Как ты думаешь, Уилл? — Я не знаю, — ответил Уилл. — Не знаешь. — Ганнибал взял его за подбородок, заставив поднять голову. — Ты должен знать. Здесь каждое твое действие, каждое слово имеет значение. Саймон — хороший мальчик. Послушный. Но послушание — это еще не все. Он провел большим пальцем по скуле Уилла, и это движение было почти ласковым, если бы не сила, с которой он держал. — Ты будешь работать сегодня до вечера, — сказал Ганнибал. — Без воды. Без отдыха. Когда закончишь яму, придешь в дом. Мы продолжим литанию. — Я… я не могу, — вырвалось у Уилла. Ганнибал усмехнулся. — Ты можешь. Ты уже доказал, что можешь. Вчера ты просил «еще», помнишь? Он отпустил его и повернулся, собираясь уйти. — И запомни, Уилл, — бросил он через плечо. — Саймон теперь на тебя смотрит. Если ты сломаешься, он увидит, что это возможно. А я не хочу, чтобы он терял веру. Он ушел, оставив Уилла стоять с яблоком в руке, с окровавленными ладонями, с горящей спиной, с единственной мыслью, которая никак не хотела уходить: «Он делает это нарочно. Он дает мне того, кого я могу защитить. Чтобы потом отнять». Уилл вернулся в яму и продолжил копать. К вечеру яма была вырыта в полный рост. Уилл вылез из нее, шатаясь, и лег на траву, глядя в небо. Оно было чистым, безоблачным, и казалось, что если смотреть достаточно долго, можно провалиться в него, забыть о теле, о боли, о запахе земли, въевшейся в кожу. Он лежал так, пока не услышал шаги. Это был Саймон — мальчик принес ему кружку воды и кусок хлеба, завернутый в тряпицу. — Это я украл, — шепнул он, оглядываясь. — Никто не видел. Ешь быстро. Уилл сел, взял хлеб. Он был пресным и жестким, но он жевал, не чувствуя вкуса. — Саймон, — сказал он, когда проглотил последний кусок. — Сколько здесь людей? — Не знаю. Может, десять. Может, пятнадцать. Некоторые живут в кельях, некоторые в домах за церковью. Я их редко вижу. — Они тоже… на исправлении? — Некоторые да. А некоторые пришли сами. Они считают отца Лектера святым. — Саймон помолчал. — Ты не должен с ним спорить. Никогда. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь, — голос мальчика стал жестче. — Я видел, как одного мужчину… он сказал, что хочет уйти. Отец Лектер сказал, что его душа еще не готова, и отвел его в подвал. Мужчина больше не вышел. Уилл посмотрел на Саймона. — Что с ним случилось? — Не знаю. Но иногда по ночам из кухни пахнет мясом. И отец Лектер приносит еду тем, кто хорошо работает. Говорит, это дар Божий. Саймон поежился, хотя вечер был теплым. — Мне пора, — сказал он. — Если меня увидят с тобой после заката, мне будет наказание. Он встал, но перед тем как уйти, обернулся. — Уилл. — Что? — Ты здесь не для того, чтобы стать лучше. Я понял это, когда увидел, как он на тебя смотрит. И Саймон ушел, оставив Уилла одного у края вырытой им самим могилы. Когда солнце село, Ганнибал вышел на крыльцо. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как Уилл поднимается с земли. — Иди в дом, — сказал он. — Время литании. Уилл пошел. В подвале было прохладно и темно. Ганнибал зажег одну свечу, поставив ее на табурет. В ее колеблющемся свете тени прыгали по стенам, делая помещение похожим на утробу какого-то огромного животного. — Раздевайся, — приказал Ганнибал. Уилл стянул сутану. Она прилипла к спине, и когда он оторвал ткань, по ногам потекла свежая кровь — корочки, не успевшие зажить за день, лопнули. Ганнибал подошел, коснулся пальцем позвоночника, провел вдоль рубцов. — Заживает, — сказал он. — Но недостаточно быстро. Он взял с полки стеклянную банку с мутной жидкостью. Открыл, и запах спирта и трав ударил в нос. — Это поможет. Он макнул тряпицу в жидкость и прижал к спине Уилла. Боль была такой, что у Уилла потемнело в глазах. Он закричал, но Ганнибал зажал ему рот ладонью, прижимая к себе, не давая вырваться. — Тише, — шепнул он. — Тише. Боль пройдет. А пока — она твоя. Она делает тебя чистым. Он держал Уилла, пока тот не перестал дрожать. — Теперь встань на колени, — сказал Ганнибал, отпуская его. — Мы будем молиться. Уилл опустился на колени. Камень был холодным, и эта боль отвлекала от той, что горела на спине. — Повторяй за мной, — сказал Ганнибал, вставая позади него и кладя руки ему на плечи. — Господи, я недостоин. — Господи, я недостоин, — повторил Уилл, и голос его сорвался. — Но Ты видишь мое страдание. — Но Ты видишь мое страдание. — И знаешь, что я принимаю его. — И знаешь, что я принимаю его. — Как единственный путь к Тебе. — Как единственный путь… — Уилл замолчал, не в силах закончить. Ганнибал наклонился, его губы коснулись уха Уилла. — К Тебе, — закончил он за него. — Ты должен верить. Если не в Бога, то в меня. Он поднял ремень. — Продолжим. Удары падали в такт молитве. Уилл считал их, но сбивался, когда ремень попадал на свежие рубцы. Он кричал, но в крике не было уже ни страха, ни боли — только что-то другое, что-то, что заставляло его тело выгибаться и падать, чтобы Ганнибал снова поднимал его и ставил на колени. В какой-то момент Уилл перестал различать, где кончается его тело и начинается голос Ганнибала. Ему казалось, что его сдирают заживо, и в этой пустоте, под кожей, остается только одно — присутствие того, кто это делает. Он не помнил, когда все кончилось. Очнулся он уже в чулане, в темноте, с сутаной, наброшенной на плечи. Губы были разбиты — он прикусил их, когда падал. В темноте, прижимаясь спиной к холодной стене, Уилл думал о Саймоне. О его глазах, когда он сказал: «Ты здесь не для того, чтобы стать лучше». О том, что мальчик знает больше, чем говорит. О том, что если он не выберется отсюда, то Саймон останется один. И впервые с того момента, как отец вытолкнул его из машины, Уилл подумал не о побеге для себя. Он подумал о том, как вытащить отсюда ребенка.