Право быть щенком

Всю следующую неделю Энтони не отставал. Сообщения приходили каждые два-три часа — не деловые, не навязчивые, простые, иногда ни о чём, иногда с подтекстом. «Как дела?» Фрэнк прочитал, отложил телефон. Через минуту снова взял, ответил: «Нормально». «Слышал, у тебя был сложный день. Держись.» — и следом фото: сжатый татуированный кулак Энтони. Фрэнк смотрел на фотографию дольше, чем следовало. Костяшки пальцев, надпись REAL на них, лёгкая краснота на сгибах — будто он только что разжал кулак после удара. Фрэнк поймал себя на мысли, что рассматривает детали — тени, сгибы, мелкие шрамы на коже. Отложил телефон, провёл рукой по лицу. «Увидел старую собаку на улице, вспомнил о тебе. Привет.» Фрэнк усмехнулся. Странный комплимент, но почему-то приятный. «Почитай, очень рекомендую» — фото книги с чёрно-белым снимком обнажённой женщины. Голова склонена, позвонки выступают. Фрэнк приблизил экран, разглядывая линию позвоночника, тени под лопатками, неестественно изогнутую шею. Красиво. Больно. Он не знал, почему это его зацепило. На обложке значилось: «Play, Pain and Religion». Фрэнк не стал искать эту книгу. Но запомнил название. «Эй, ты живой?» Он не ответил сразу. Подумал — может, не стоит. Потом написал: «Живой». «Я в субботу иду на одну вечеринку. Хочешь со мной? Ничего страшного, просто посмотришь. Я буду рядом.» Фрэнк сначала отмалчивался. Потом отвечал коротко: «Подумаю», «Посмотрим». Энтони не давил, но и не исчезал. Он был рядом — в телефоне, в голове, в тех вопросах, на которые Фрэнк не знал ответа. Однажды, вспомнив о фото книги, Фрэнк сам в первый раз написал: «Что это за книга, фото которой ты скинул?» Энтони прислал только подмигивающий смайлик. И через минуту: «Узнаешь, когда придёшь.» Фрэнк сжал телефон в руке. Экран погас. В тишине машины он смотрел на своё отражение в чёрном стекле. — Это какая-то обработка, — сказал он вслух. Его что, пытаются завербовать в секту? Закрыл глаза, надавил на них пальцами. Но не заблокировал номер. В пятницу вечером пришло новое сообщение: «Завтра, восемь вечера. Тебе ничего не нужно делать. Просто посмотришь. Я буду рядом. Буду держать тебя за руку, если захочешь.» Фрэнк перечитал последнюю строчку три раза. В горле пересохло, он сглотнул — вязко, с трудом. Он не держал никого за руку с колледжа — кроме Джамии и детей, но это было не в счёт. А теперь какой-то парень, с которым они вроде бы дружат, предлагает ему то, о чём он сам боялся попросить. Он смотрел на экран минуту, другую. Провёл пальцем по стеклу, разблокировал телефон. Потом набрал: «Хорошо. Приеду.» И сразу пожалел — пальцы замерли над кнопкой «отправить», но было поздно. Сообщение ушло. Он не отменил. Просто откинулся на сиденье и закрыл глаза. Внутри всё кипело — стыд, страх, и где-то глубоко — радость, которую он не хотел признавать. В субботу, ровно в восемь, Фрэнк стоял перед незнакомой дверью в незнакомом районе. Энтони прислал адрес утром, добавив: «Обычный дом, не бойся. Жду внутри». Фрэнк постоял минуту, сжимая ключи от машины так, что они впились в ладонь. Металл был холодным, почти ледяным. Он положил ключи в карман, вытер вспотевшую ладонь о джинсы. Потом выдохнул — шумно, сквозь зубы — и нажал на звонок. Дверь открыл Энтони. На нём была рубашка нежно-мятного цвета, на этот раз с длинными рукавами, и чёрные брюки. Просто. Но почему-то это «просто» выглядело как часть ритуала. Свет из прихожей падал на его лицо, делая черты мягче. — Ты пришёл, — сказал Энтони, улыбнувшись. — Я так рад, что ты не струсил. Проходи. Фрэнк шагнул внутрь. Запах ванили и натуральной кожи ударил в нос. — Для начала: никаких фотографий, никаких телефонов в зале, — Энтони говорил спокойно, инструктировал. — Ни к кому не прикасаться без спроса. Даже если человек тебе улыбается. Даже если он голый. Спроси — и только потом трогай. Фрэнк кивнул, машинально сунув телефон в карман. Пальцы на секунду замерли на корпусе — он словно прощался с единственной связью с обычным миром. — Сейчас мы войдём в гостиную, — продолжил Энтони. — Там уже идёт вечеринка. Кто-то играет, кто-то смотрит, кто-то просто болтает. Если хочешь что-то спросить — спрашивай у меня. Или у организатора, его можно узнать по желтому браслету. Не мешай тем, кто в сцене. Не стой слишком близко. И главное — никого не осуждай, даже взглядом. — Понял, — выдавил Фрэнк. Голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Расслабься, — Энтони коснулся его плеча. Ладонь была тёплой, уверенной. — Это просто вечеринка. Ты здесь, чтобы смотреть. Никто ничего не требует. Я рядом. Он открыл дверь в гостиную. Света было мало — горели только торшеры по углам и несколько свечей на столиках. На полу лежали мягкие ковры и подушки. Воздух был тёплым, пахло кожей и ванильными свечами. Фрэнк не ожидал этого. Он думал, будет пахнуть страхом, болью, похотью. Люди — человек двадцать — расположились кто где: на диванах, на пуфах, на полу. Фрэнк заметил, что дресс-код был свободным: кто-то в белье, кто-то в латексе, кто-то в обычных джинсах и футболках, как он сам. Главным было не то, во что ты одет, а то, как ты себя ведёшь. В центре комнаты на мате стояла на четвереньках девушка. На шее у неё был широкий кожаный ошейник с кольцом. Рядом, в кресле, сидел мужчина в строгом чёрном костюме — даже галстук не снял. В руке он держал хлыст — тонкий, гибкий. При каждом движении хлыста воздух разрезался с тихим свистом. — Сидеть, — сказал мужчина негромко. Девушка села на пятки, спина прямая, руки на бёдрах. — Голос. Она тихо гавкнула. Мужчина погладил её по голове — медленно, от макушки до затылка. — Хорошая девочка. Фрэнк смотрел, не отрываясь. Не от того, что было страшно или стыдно. От того, что она выглядела спокойной. Не притворно-расслабленной, а по-настоящему. Как будто внутри неё наконец перестало что-то болеть. — Проходи, — шепнул Энтони. — Не стой на проходе. Они прошли к дивану в углу. Фрэнк сел, зажав ладони между коленями. Подушка под ним была мягкой, почти проваливалась. Он подался вперёд, чтобы не утонуть. У стены, на кушетке, лежала женщина лицом вниз. Её спина была обнажена. Рядом стояла другая женщина — мастер по ваксингу — и держала свечу. Пламя мерцало, отбрасывая тени на стены. — Готова? — спросила мастер. — Да, — прошептала лежащая. Её голос был почти не слышен. Мастер наклонила свечу. Воск упал на спину — ярко-красная капля. Женщина вздрогнула, но не закричала. Только выдохнула — длинно, шумно, как после долгой задержки дыхания. Её пальцы сжали край кушетки, потом разжались. Ещё капля. Ещё. Воск растекался по коже, застывал узорами. Женщина дышала всё глубже, но не шевелилась. Только мурашки пробегали по её спине, когда очередная капля касалась нагретой кожи. — Она в трансе, — тихо сказал Энтони. — Болевые ощущения помогают отключить голову. Это не боль в том смысле, к которому ты привык. — А в каком? — спросил Фрэнк, не отрывая взгляда от женщины. — В освобождающем. Ты перестаёшь думать. Остаётся только тело. Осязаемое. Настоящее. Фрэнк посмотрел на женщину. Её лицо было спокойным, даже умиротворённым — глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. И он вдруг понял, что завидует ей. Ей удалось отключиться. Ему это не было доступно. Фрэнк перевел взгляд на другую сцену. В центре комнаты на низком пуфе сидел Маркус — мастер по риггингу. Перед ним на коленях стоял мужчина лет тридцати, обнажённый до пояса. Руки у него были заведены за спину. В тусклом свете свечей верёвки казались почти чёрными. Маркус медленно, почти ритуально, обматывал его запястья — джутовой верёвкой, мягкой, с лёгким запахом льна. — Дыши, — говорил Маркус. — Не напрягайся. Мужчина дышал. Грудь ходила ходуном, на лбу выступила испарина. Когда верёвки затянулись, он дёрнулся — попытался развести руки. Не получилось. Тогда он запрокинул голову и выдохнул — не с болью, с облегчением. — Хорошо, — сказал он. Голос был хриплым, низким, почти рычащим. Маркус добавил узлы. Потом обвязал грудь, плечи. Мужчина тяжело дышал, и Фрэнк заметил, как напряжены его бёдра. Он слегка покачивал ими вперёд-назад — ритмично, как будто в такт неслышной музыке. Возбуждение было очевидным — даже сквозь ткань брюк. Фрэнк почувствовал, как у него самого пересохло во рту. Кровь прилила к лицу, к ушам. Не от желания — от неловкости. Он отвёл взгляд, уставился в пол, разглядывая ворс ковра. — Эй, — тихо сказал Энтони, наклоняясь к его уху. — Тебя это смущает? Фрэнк не ответил, только сглотнул. — Он возбуждён? — наконец выдавил он, сам не веря, что спрашивает. — Да, — Энтони кивнул. — Это нормально. Связывание — это его кинк. Для многих оно связано с доверием, уязвимостью, потерей контроля. Тело реагирует. Никто здесь не считает это чем-то постыдным. Фрэнк молчал, всё ещё глядя в пол. — Посмотри на него, — сказал Энтони. — Он не прячется. Не стесняется. Потому что здесь все понимают: кинки бывают разными. Кому-то нравится связывание, кому-то — боль, кому-то — подчинение. Это не странно. Это просто способ чувствовать себя живым. Фрэнк поднял глаза. Мужчина на полу уже не двигался. Он просто сидел, закрыв глаза, и дышал. Его возбуждение никуда не делось, но теперь Фрэнк не отводил взгляд. Он пытался понять. — А у тебя есть кинк? — спросил Фрэнк неожиданно для самого себя. Голос прозвучал глухо. Энтони усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки — только лёгкое удивление. — Блад-плей. Порезы. Чистые линии, боль, кровь. Я люблю это. Но я делаю это дома, с Такером. Не очень люблю светить стояком на публике. Фрэнк посмотрел на него. Энтони говорил спокойно, без вызова, даже чуть откинувшись на спинку дивана. — У всех есть свои странности, — сказал Энтони. — Вопрос не в том, какие они. Вопрос в том, как ты с ними уживаешься. Фрэнк кивнул. Сглотнул — в горле всё ещё было сухо, но неловкость отступила. — Пойдём, — сказал Энтони. — Я покажу тебе ещё кое-что. Он повёл Фрэнка в угол комнаты, оставаясь на почтительном расстоянии от сцены. Там стояла кушетка. Рядом — Дэн, коренастый мужчина с короткой стрижкой и спокойным взглядом. На кушетке, опираясь на локти и колени, стоял парень. Поза была неудобной, но он держался ровно. В руке Дэн держал пэддл — кожаный квадрат на ручке, похожий на мухобойку. — Считай, — сказал Дэн. Голос ровный, без жестокости. Первый удар — звонкий хлопок. Парень вздрогнул, но не закричал. — Один. Десятый. Пятнадцатый. Фрэнк был заворожен процессом. Он уже не слышал счёта, только смотрел. Парень дышал тяжело, иногда всхлипывал. И вдруг парень заплакал — негромко, но отчаянно, как ребёнок, который больше не может терпеть. Слёзы текли по его щекам, капали на ковёр. Дэн остановился. Наклонился, обнял парня, прижал к себе. Руки Дэна были большими, ладонь закрывала полспины. — Всё, — сказал он. — Всё, хороший. Ты молодец. Парень дрожал. Всё тело ходило ходуном. Но когда он поднял голову, лицо у него было не искажённое болью — оно было счастливое. Не наигранное, не дежурное. Настоящее. Глаза блестели от слёз, но на губах застыла улыбка. Фрэнк смотрел и не мог отвести взгляд. Плакал, но ему хорошо. Как это работает? Энтони, заметив его реакцию, тихо сказал: — Это не от боли. Это от облегчения. Он держал что-то внутри — может, годами. А теперь отпустил. Это катарсис, знаешь? Фрэнк молчал. Внутри боролись непонимание и острая зависть. — Хочешь попробовать? — спросил Энтони. — Да, — не задумываясь, ответил Фрэнк. Энтони посмотрел на него внимательно, задержал взгляд на лице. — Тогда подожди. Сейчас Дэн закончит, и я тебя представлю. — Это Фрэнк, — сказал Энтони, когда они подошли к освободившемуся Дэну. — Новенький. Хочет попробовать спанкинг. Дэн кивнул, вытирая пэддл влажной салфеткой. Кожа блеснула в свете торшера. — Присаживайся, Фрэнк. Фрэнк сел на кушетку, не зная, куда деть руки. Провёл ладонями по коленям, потом сцепил пальцы. — Ты когда-нибудь пробовал? — спросил Дэн. — Нет. — Тогда давай сначала договоримся. Ты знаешь про систему светофора? — Да, — Фрэнк кивнул. — Светофор. Зелёный — всё хорошо. Жёлтый — помедленнее, я на грани. Красный — полная остановка. — Отлично. — Дэн кивнул, и Фрэнк заметил, как тот расслабил плечи — он тоже проверял, насколько новичок готов. — Какие у тебя ограничения? Фрэнк задумался. Прошло полминуты, может, больше. Он не знал, что можно, а что нельзя. Не знал своих границ. — Никакого сексуального подтекста, — сказал он наконец. — Никаких эротических касаний. — Принято. — Дэн повесил пэддл на крючок, стоящий рядом с кушеткой. — Я буду использовать пэддл. Начнём с пяти ударов. После пяти спрошу твой цвет. Если зелёный — продолжим. Если жёлтый — сделаем паузу или уменьшим силу. Если красный — остановимся. Как думаешь, сколько ударов сможешь выдержать? Фрэнк посмотрел на пэддл. Кожаный квадрат, прикреплённый к ручке. Простой. Почти нестрашный. — Давай двадцать, — сказал Фрэнк. — Я попробую выдержать двадцать. — Хорошо. — Дэн кивнул, поправил подушку на кушетке. — Ложись на живот. Располагайся поудобнее. Фрэнк лёг на кушетку. Сложил руки под головой, локти в стороны. Кушетка была обита чёрной кожей — прохладной, чуть липкой от пота предыдущих участников. Он чувствовал её запах: кожа, дезинфекция, чужое тело. По телу пробежали мурашки — от холодной поверхности и волнения. Он упёрся лбом в сложенные ладони. Подбородок коснулся запястья. Кадык напряжённо двигался, когда он сглатывал. Внутри всё сжалось — как пружина, которую пережали. Живот подтянулся сам собой, ягодицы сжались, бёдра напряглись. Он чувствовал, как бьётся сердце — в груди, в горле, в висках. Даже пальцы ног вцепились в край кушетки. — Расслабься, — сказал Дэн. — Не могу, — выдохнул Фрэнк. Голос прозвучал чужим, сиплым. — Выдохни. Фрэнк выдохнул — медленно, через рот. Струя воздуха обожгла пересохшие губы. Плечи опустились чуть-чуть, но в пояснице осталась жёсткая дуга. Он не мог её прогнуть — позвоночник словно одеревенел. Первый удар — почти невесомый. Фрэнк дёрнулся, но не от боли — от неожиданности. Звук — громкий, сухой — раздался в тишине комнаты. От удара кожа на ягодицах сначала похолодела, а потом обожгло короткой вспышкой жара. — Цвет? — спросил Дэн. — Зелёный, — выдохнул Фрэнк. Голос сорвался на шепот. Второй удар — чуть сильнее. Третий — ещё. С каждым хлопком тепло в ягодицах нарастало, превращалось в ровное жжение. Фрэнк чувствовал, как кровь приливает к коже — под тканью брюк становилось горячо. Странное ощущение — не больно, но чувствительно. Где-то на грани, где неприятное перетекает в приятное. Он заметил, что перестал сжимать кулаки. Пальцы разжались, ладони легли на кушетку плоско. Тело начало слушаться. Пятый удар. Дэн остановился. — Цвет? — Зелёный, — сказал Фрэнк. — Продолжай. Голос был уже твёрже, уверенней. Удары стали сильнее. Теперь каждый хлопок отдавался не только в ягодицах, но и в позвоночнике, в бёдрах. Фрэнк почувствовал, как по ногам прошла волна — от поясницы до пяток. Он дышал глубже, рот открылся сам собой, воздух входил и выходил с шумом, почти со свистом. В голове становилось пусто. Не сразу — но с каждым ударом всё легче. Мысли о работе, о Джамии, о детях — они растворялись, как круги на воде. Оставалось только тело: жар в ягодицах, тяжесть рук, прижатых к кушетке, дыхание, которое само собой синхронизировалось с ударами. Десятый удар. — Цвет? — Зелёный, — ответил Фрэнк. Он даже не открывал глаз. Голос был ровным, почти спокойным. Пятнадцатый. Жжение стало глубже — не на коже, а внутри мышц. Приятная, тупая боль, которая не требовала лечения, только присутствия. Фрэнк заметил, что дышит ровнее. Сердце колотилось где-то в груди, но это было даже хорошо — чувствовалось, что он жив. Он физически ощущал, как напряжение вытекает из него через кончики пальцев. Как отпускает шея, как расслабляются скулы. Он специально разжал зубы — челюсть болела от напряжения. — Цвет? — Зелёный, — выдохнул он. Губы были сухими. Двадцатый удар. Дэн опустил пэддл. — Всё. Двадцать. Ты молодец. Фрэнк лежал, не двигаясь. Чувствовал, как колотится сердце — уже спокойнее, ровнее. В голове было пусто — по-настоящему пусто, впервые за много лет. Как будто кто-то взял и выключил звук. Только лёгкий фоновый шум — как будто он находится под водой. И жар, ровное тепло по всей задней поверхности тела — от ягодиц до лопаток. — Как ты? — спросил Дэн. — Хорошо, — удивился Фрэнк. — Правда хорошо. Он не ожидал, что голос прозвучит так спокойно. — Вставай медленно. Фрэнк сел, потом встал. Ягодицы горели, но это было приятное жжение — как после хорошей тренировки, только глубже. Он потрогал их через ткань брюк — горячие, чувствительные. Кожа под пальцами казалась чужой, натянутой. — Ты справился, — сказал Дэн. — Если захочешь ещё — приходи. Фрэнк кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Энтони подошёл с бутылкой воды. Пластик был холодным, капли конденсата стекали на пальцы. — Пей, — сказал он. — Не торопясь. Фрэнк сделал несколько глотков. Руки не дрожали — они были ватными, расслабленными. Он едва мог удержать бутылку — пришлось перехватить её обеими ладонями. Вода потекла по подбородку, скатилась на футболку, на шею. Фрэнк не вытер. Прохлада на горячей коже - приятный контраст. Он провёл ладонью по лицу, тыльной стороной стёр пот со лба. Лоб был мокрым — он не замечал, как потел. Энтони обнял его за плечи, прижался щекой к его виску. Тепло чужого тела было непривычным, но не отталкивающим. Фрэнк чувствовал его дыхание — ровное, спокойное — на своей щеке. — Ну как? — спросил Энтони. — Хорошо, — сказал Фрэнк. — Я хотел ещё. Мне нужно больше. — Хорошо. Для первого раза двадцати шлепков достаточно. Не надо себя перегружать. Дальше — больше. — Энтони плавно отстранился, продолжая несильно сжимать его плечо. Пальцы были тёплыми, уверенными. — Я не думал о работе, — сказал Фрэнк. — Вообще. Ни разу. — Это то, зачем ты пришёл. Фрэнк допил воду. Посмотрел на свои руки. Они были такими лёгкими, почти невесомыми. Кончики пальцев были тёплыми — он чувствовал, как кровь свободно бежит по капиллярам. Он сжал ладонь в кулак, разжал — движения были плавными, без привычной скованности. — Я приеду ещё, — сказал он. Не спросил — сказал. Голос был твёрдым. — Хорошо — Энтони улыбнулся. - Я рад, что ты наконец-то выбрал себя.