Право быть щенком

Фрэнк проснулся в пять сорок пять, как всегда. За десять минут до будильника. Тело привыкло. Он едва разлепил глаза — и понял, что не спал. Вернее, спал, но короткими урывками: в голове постоянно крутились мысли о предстоящем дне. Встреча с поставщиком в десять. Накладные подписать до обеда. Послушать доклад пиар-отдела. Совещание. Позвонить репетитору сына — Майлз опять забыл. Заказать продукты, потому что Джамия на выходные уезжает к дочкам, а холодильник пустой. Оплатить дочкам колледж. Позвонить садовнику. Вечером позвонить дочкам — пятница, день созвона. Подготовить одежду для завтрашней вечеринки, точнее, бизнес-встречи. Он прокручивал это снова и снова. Сначала в голове, пальцы бессознательно сжимали край простыни. Потом встал, побрёл на кухню в одних трусах, поёживаясь от утренней прохлады. Налил кофе. Взял телефон, открыл заметки и записал. Всё по пунктам. Чтобы, не дай бог, не забыть. Пока капал кофе — вторая чашка, после первой, которую он выпил залпом, даже не почувствовав вкуса, — он посмотрел на банку с зёрнами. Сегодня будет ещё как минимум четыре, главное — продержаться до вечера. Он вернулся в спальню. Не включая свет, довольствуясь подсветкой шкафа, нацепил на себя первые попавшиеся брюки и рубашку. Посмотрел на спящую жену. Джамия лежала на спине, отвернувшись, одеяло сбилось к ногам. Она просыпалась, только когда он уже выходил из дома. Фрэнк наливал ей чашку кофе, целовал на прощанье — сухо, коротко, почти не касаясь губами лба. Жена работала литературным агентом — свободный график, встречи в кафе, чтение рукописей, редкие звонки. Фрэнк иногда завидовал, глядя, как она потягивается в постели, не вставая. Она могла позволить себе утро, когда не надо никуда бежать. Могла выпить кофе не на ходу, а сидя. Фрэнк так не мог. Ему каждое утро нужно было преодолевать расстояние от дома в Хобокене до офиса в Нижнем Манхэттене, а потом в течение дня курсировать между складом, точками продаж и встречами с партнёрами. Весь день он ни секунды не мог помыслить о том, чтобы остановиться и отдохнуть. Если дать слабину — всё рухнет. Он сам себя загнал в эту клетку — и не знал, как выйти. Бизнес он не мог никому доверить: ни партнёрам, ни наёмному управляющему. Каждый раз, когда он пробовал делегировать и видел, как люди не справляются, ошибаются, учатся на месте, внутри поднималась тревога, и он сдавался, делал всё сам. Дом — то же самое. Джамия делала привычные ей дела, но большая часть ответственности всё равно оставалась на нём. Он не мог и не смел просить её о помощи. Он привык окружать её заботой. Её, детей, их престарелых родителей, собственных сотрудников. Всех, кроме себя. На себя никогда не оставалось времени. Джамия проснулась, спустилась на кухню как раз в тот момент, когда он пихал бумаги в сумку и выходил, грызя на ходу сухой тост. Тост крошился, крошки падали на пол — нужно не забыть пропылесосить. — Доброе утро, милый, — женщина сонно улыбнулась, щурясь от яркого света в кухне. Фрэнка неимоверно это раздражало — не жена, а вся ситуация в целом. Он опять опаздывал. Куда делось все время с утра? Брюки и пиджак были от разных костюмов — один тёмно-синий, другой чёрный, и в утренней спешке он не заметил разницы. Рубашка выбилась из брюк сбоку, воротник топорщился. Волосы стояли дыбом — он не причесывался, просто провёл рукой, но это не улучшило положение. Он не мог ответить Джам, во рту был тост, в руках сумка и ключи. Сунул ключи в сумку, взял тост в руку, подошёл к жене и коротко клюнул её в щёку, поспешил на выход. — Доброе, Джам, — кинул он на прощание, уже открывая дверь. В машине он допил кофе, который стоял в подстаканнике. Остывший, горький, с плёнкой на поверхности. Кофе нужен был не для вкуса, а для концентрации. Он с силой сжал кружку-термос, чувствуя, как нагретый пластик вдавливается в ладонь. Дорога через мост заняла полчаса. Гудзон был серым, под стать небу. Фрэнк не взглянул на него — он смотрел только на экран навигатора и на дорогу. В офисе его уже ждали. Секретарша протянула папку с накладными — надо подписать до обеда. Поставщик позвонил и перенёс встречу на час вперёд. Грудь сдавило, ладони стали мокрыми — он этого не предусмотрел. Растяпа. Он провёл рукой по лицу, глубоко выдохнул, стараясь унять дрожь внутри. — Отвезите новые усилители производительности на склад, — сказал он менеджеру, отодвигая папку. — Я сам проверю после обеда. — Но у вас же встреча… — начал менеджер, переминаясь с ноги на ногу. — Я сказал — сам. Он не повышал голос. Не надо было. Подчинённые уже знали: когда Фрэнк говорит тихо и чётко, спорить бесполезно. Менеджер кивнул и вышел, плотно притворив дверь. К обеду он съел сэндвич за рулём, по пути на склад. Хлеб был сухим, мясо — резиновым. Он не обращал внимания на то, что попадает в рот, просто жевал, проглатывая почти не разжёванные куски. В голове крутились цифры: накладные, проценты, сроки. Каждый показатель требовал его внимания, как ребёнок, который тянет за рукав. На складе техник не мог понять, почему морозильная камера не выходит на нужную температуру. Фрэнк разобрался за пятнадцать минут — снял панель, проверил датчики, перезагрузил систему. Техник сказал: «Вы золото». Фрэнк кивнул, вытирая руки промасленной ветошью. Он не чувствовал себя золотом. Так, кусочек меди. Шестерёнка, которая не может остановиться, потому что если она остановится — весь механизм развалится. Вечером он вернулся домой. Дом был пустой — Джамия уехала к дочкам в Бостон, Майлз у друга. Отлично, можно отдохнуть. Он повесил ключи на крючок, ключи звякнули — звук прокатился по пустым комнатам, словно камешек, брошенный в колодец. Он прошёл на кухню, налил себе виски. Это было привычным способом временного отключения, не очень действенным. Но это помогало унять дрожь в напряжённых руках. Стакан был тяжёлым, грани впились в пальцы. Виски обжёг горло. Фрэнк опустошил стакан. Второй. Ничего не изменилось. Способ уже не работал. Он поставил стакан на стол, повертел его, слушая, как лёд бьётся о стекло. Он сел на диван в гостиной, включил телевизор. Сегодня он был дома один и можно было посмотреть то, что ему нравится. А что ему нравится? Он не помнил. Обычно Джамия выбирала фильмы, и он внимательно их смотрел. В последнее время это было единственным способом их совместного времяпрепровождения, не считая приёма пищи и секса. Поэтому он старательно, но без интереса, вникал в сюжет, оценивал звуковое сопровождение, атмосферу. Чтобы потом так же без интереса их обсудить. Он полистал каналы, пока наконец не наткнулся на открывающие титры. Ему понравилась заунывная музыка и мрачная атмосфера начала фильма. Он начал смотреть. Через полчаса он понял, что не улавливает сути происходящего на экране. Что это за фильм вообще? На экране показали тело мёртвой девушки. Это хоррор? Может, детектив? Он устало выдохнул, потёр глаза, взял пульт и выключил звук. Откинулся на спинку, закрыл глаза. В голове было не пусто. Было глухо. Тяжёлая, вязкая тишина давила на затылок, на плечи, на грудную клетку. Где-то на периферии сознания стучали часы на стене — размеренно, безжалостно. Он просидел так, пока не почувствовал тяжесть в веках. Засыпать на диване было нельзя — потом шея будет ныть, не сможет нормально работать. Фрэнк выключил телевизор, пошёл в душ. Босиком по холодному полу, пальцы ног поджимались от холода. Вода была горячей — слишком горячей. Кожа покраснела, но он не чувствовал. Это не имело значения. Он стоял под струями, уставившись в кафельную плитку, где между швами скопилась чёрная плесень — он всё собирался оттереть, но руки не доходили. Лёг в кровать. Посмотрел на пустое место рядом. Простыня была холодной и гладкой. Впереди его ждали выходные, в которые он всё равно не сможет отдохнуть.