Вердигрис

--- Привет, прогуляемся? — Джисон смотрит на показавшуюся в дверном проёме тёмную макушку Бан Чана, что зашёл навестить. Снова. Признаться, Джисон думал, что его хваленый энтузиазм иссякнет уже на первой неделе, но уже к концу подошла вторая. Родители так и не объявились. Чан позже рассказал, что госпожа Хан явилась после звонка Чана и лишь твердила, что Джисон суицидник и их вины в этом нет. А потом попросила отключить его от аппарата жизнедеятельности, ибо денег платить больнице за спасение внука у неё нет. Джисон даже не удивился. Но вот помощь Чана его не на шутку пугала своей нереальностью. Ну не бывает так, чтобы люди просто так, без причины помогали незнакомцам. --- Привет, — сухо и безэмоционально отвечает Джисон, потому что уже немного привык. К этому человеку и его присутствию, благо не постоянному. --- Не уверен. --- Да брось, доктор Ким разрешил. Пошли, тебе это пойдёт на пользу, — парень заходит в палату и с заметным воодушевлением хватает юношу под локоть, заставляя подняться на ноги. Да, этот доктор Ким – человек умный, но интерн. Джисона, как проблемного пациента, отдали именно ему, ведь это куда удобнее и проблем меньше. --- Пусти. Я сам, — Хан сам встаёт на ноги. Стопы покалывает, да и в целом он не уверен, что готов к прогулке по улице. Там всё будто чужое, а тут… он уже привык, как минимум, знает, чего ожидать. Привык заново учиться жить. Да всё никак не научится. --- Всё ещё тяжело ходить? — Джисон молчит, потому что да, у него всё ещё болят мышцы при долгой нагрузке. Вот и сейчас он едва не падает, стараясь обуть больничные Crocs. Благо Чан словил, поддержав за локоть, а то сосед с вечными приколами по поводу состояния Джисона умотал гулять с друзьями по окрестностям больницы. Он тот ещё непоседа. --- Я хочу на крышу. Подышать. Отведёшь? — внезапно спрашивает Хан, поднимая вопрошающий взгляд на удивлённого таким запросом парня. Его растерянность вполне понятна, ведь ему отлично известна ситуация Джисона. И его диагноз тоже. Хоть они и порешили на том, что тот сам не прыгал, но писать заявление на отца Хан всё же отказался, потому что не видит смысла. На судебный процесс нужны деньги и силы, а ни первым, ни тем более вторым он не располагает. К тому же вскоре он и без того собирался съехать. Сбежать. Да только вот сейчас он свободен из оков ада, но по итогу у него нет ничего, даже себя, а ад переместился внутрь него самого. Не такой свободы он тогда жаждал. Его всё никак не покидает чувство, что себя, горящего надеждой парнишку, он подарил тому парню из сна с глазами океана, который эту надежду и зажёг, после бесстыдно отняв этот подарок, унеся с собой в пучину океана прошлого. Но то был сон. Просто фантазия воспалённого сознания. А здесь –реальность, и почему-то от этого отнюдь не легче. Он отчаянно заставляет себя в это поверить и прекратить вглядываться с остервенением в глаза прохожих, ища те самые. Все от чего-то зависимы: кто-то от никотина, а кто-то от этих лазурных очей, которые Джисон так старается утопить в системном принятии психостимуляторов, и забыться в искусственном сне, глотая снотворные, — две лишние таблетки сверх дозы залпом каждый вечер. Хуже не будет. Но хуже стало. По итогу Хан теперь вообще почти не спит. И это медленно, но верно его убивает. Только это неважно. Он старается себя убедить в том, что и это пройдёт. Всё ведь проходит. И всё же, у судьбы такое глупое чувство юмора. Джисон едва заметно улыбается себе под нос, вспоминая, как в первые дни знакомства боялся спать с Минхо рядом, там, во сне, а сейчас буквально умирает от его отсутствия. Вот наглядный пример человеческой жадности: дай ему то, чего он желает больше всего на свете, позволь поиграть, а потом отбери и наслаждайся видом того, как собственные воспоминания будут медленно убивать его изнутри, не давая возможности жить как есть, ведь это искушённое счастьем сердце уже знает, каково это, когда можно жить хорошо. Для таких людей начала не существует — они навечно застревают в том счастливом прошлом. --- Хорошо, пошли, — улыбается парень и, поддерживая Хана всё так же под локоть, ведёт к лестнице, надеясь, что там будет открыто. Джисон медленно, шаг за шагом поднимается, хоть и чувствует, как тяжелеет тело и сбивается дыхание. Но он упорно идёт вперёд, не проронив и слова до того момента, пока лицо не обдаёт тёплым, майским, пахнущим летом ветром. Уже почти лето… --- Красиво… — выдыхает Джисон, всматриваясь в горизонт. Солнце садится, утопая в лоне едва виднеющегося океана. Джисон почти всю жизнь прожил за городом, очень редко бывая в Пусане. Раза два от силы и, сказать честно, он не жалеет. Город — не его место обитания. Хочется к океану. Хочется домой. Только дома у него нет, а на берегу никто не ждёт. Мысли об океане начинают пугать. --- У меня нет дома. Даже одежды. Я совершенно не знаю, ради чего и как жить, — выдыхает парень, сжимая худыми кривыми пальцами поручень ограждения крыши. Всматривается в ободок закатного солнца до красных пятен перед глазами, проходясь взглядом по крышам виднеющихся строений. --- Я знаю, — Джисона нещадно триггернуло, до потянувшего болью в коротком спазме живота. Он уже слышал эти слова. Но ведь это не перестаёт быть просто словами. --- Я всё думал, как бы мне подобрать момент и предложить тебе пожить у меня на первых порах. В Сеуле. Хан задумывается. Домой он не вернётся. Никогда. С учёбой проблемы. Надо многое нагнать, поступить хоть куда-нибудь и найти хоть какую-то работу, но для начала нужно жильё, да и банально нужна хотя бы одежда, помимо этих больничных тряпок. Столько всего нужно, голова кругом от того, насколько глубоко Джисон в жопе. Если бы не Бан Чан, то он и вовсе мог быть уже мёртвым. Самое интересное, что он совсем не стал бы грустить по этому поводу. --- Как думаешь, стоит ли мне переживать о будущем? Может, меня в этом будущем-то и нет, — с равнодушной усмешкой вздыхает Джисон, всматриваясь вдаль. Он не уверен, что это будущее и вовсе ему нужно. --- Зато ты точно есть в настоящем. Прямо сейчас. Живи сегодняшним, а у завтра не будет иного выбора, кроме как принять тебя и дать больше, чем было вчера. --- Я не знаю, зачем тебе это всё и на кой фиг я тебе сдался, но, пожалуйста, помоги мне, — Джисон кусает сухие губы от стыда за собственное бессилие и трусость. Юноша поворачивается к хёну и едва сдерживает позорно подступающие слезы, завидев в глазах напротив полное понимание и готовность помочь не на словах, а на действиях. Бан Чан сжимает чужое худое плечо своей широкой ладонью и даёт понять, что поможет. Что он рядом. А Джисон по-прежнему не понимает, зачем тому такая ноша. Время идёт. Всё так же туго, но оно идёт. Своим чередом, как и должно. Проходит ещё неделя, а Джисон всё чаще ловит себя на мысли, что спустя неделю ему бы впору отмечать месяц с даты своей смерти, а не вот это всё. Ведь для самого себя он умер в тот самый момент, когда очнулся в больничной палате. Походы к психологу ничем не помогают, лишь сильнее нервируют каверзными вопросами, ковыряя незажившие раны неизвестного происхождения, ведь его окончательно убедили, что всё было сном, а ему уже попросту нечем крыть. --- Ты же понимаешь, что это был сон? Ты не можешь убиваться по несуществующему человеку, разрушая себя, — монотонно бормочет психолог. --- Ты должен принять правду. Его нет. — Как ножом по сердцу. Джисон лишь крепче смыкает искусанные бледные губы. --- Если человека из моих так называемых снов не существует, то полагать, что я вот так по щелчку пальцев возьму и вырву из сердца это чувство — полный бред, — шепчет себе под нос Хан, не рискуя сказать это громче. Потому что боится, что тогда и вовсе лишится шанса на нормальную жизнь. Он не боится быть сумасшедшим, он боится возможных последствий от окружающих его людей. Он и сам уже совсем не чувствует себя нормальным. Целым, живым — нет. Поломанным — да. Дурость какая-то. Затянувшаяся графическая игра с элементами реальной жизни. --- Его нельзя перестать любить, мать вашу… Особенно когда он был лучше всех живых, понимаете?! — срывается Джисон на крик, тут же замолкая, увидев озадаченное лицо доктора Ли. В тот день она не нашлась с ответом. Бан Чан всё так же навещает его. Кстати, неофициальный стиль одежды ему идёт куда больше. --- Готов к выписке? — усаживаясь на край больничной койки, начинает разговор недавно вошедший в палату Чан. Выписка уже завтра. Завтра Джисон должен уехать из Пусана на неопределённый срок в полную неизвестность. Что ж, стоит признаться, это пугает. Но не больше, чем чёрная дыра внутри него самого, что с каждым днём увеличивается в размерах, вопреки ожиданиям от назначенного ему лечения. Но Хан старается. Изо всех сил старается начать жить так, как… во сне. Стать таким же, каким был там. С ним. --- Да, — коротко отвечает Джисон, глупо пялясь себе под ноги. --- Мне надо найти работу прежде всего. — Мысли вслух. --- Найдём, не переживай. Сначала тебе надо окончательно поправиться, — заботливо отвечает новоиспечённый друг. Они же теперь друзья? В голове почему-то возникает образ Хёнджина, они тоже были друзьями, где-то там. Но Джисон гонит это от себя куда подальше, ведь его долго и упрямо убеждали, что тот — всего лишь не самый хороший герой из сна. Всего лишь сон. Сон… --- Джисон! — громче зовёт Чан, так как предыдущие попытки были провалены. Джисон вздрагивает и выныривает из своих мыслей, смотря в лицо парня. Ждёт, что тот скажет. --- Где твой сосед? — Чан указывает взглядом на пустую койку. --- А, его выписали, кажется, — пожимая плечами, отвечает Джисон. Если честно, он не знает. Он выпустил этот момент из внимания, как и бесчисленное количество других. --- Не хочешь прогуляться? — внезапно спрашивает Чан, надеясь на ответ, отличный от того, что он получал в течение всей недели. --- Нет, — ответ, вопреки всему, идентичный предыдущим. Джисон не навязывается. Не ноет о том, как ему тяжело и тошно. Даже больше, он никогда не просил о себе заботиться, потому он чист. Никаких обвинений и быть не может. Всё честно, они друг другу не обязаны. Но он благодарен за помощь. Всю ночь Джисон и глаз не сомкнул. Мысли роились надоедливыми шмелями, навевая страх и лишь усиливая уже привычное состояние тревожности. Усугубляет ситуацию то, что в сумрачной палате он теперь один. Свет фонарей с улицы едва дотягивается до третьего этажа палаты, потому его смело заменяет лунный, хоть и тусклый в силу пасмурного неба, что так и предупреждает о скором проливном дожде. Джисон поднимается из нагретой им же постели и подходит к окну. Первые капли уже одиноко скатываются по стеклу, огни города перекликаются друг с другом, такое ощущение, что они окружают больницу светящимся барьером. Хан смотрит вглубь городской дымки и ловит себя на мысли, что не чувствует ничего, кроме щемящего в груди одиночества. Сна сегодня он лишён, посему парень решает незаметно прогуляться по коридорам спящей больницы, так как телефона нет, а книги, что приносит Бан Чан, он станет читать, только если захочет ускорить процесс регенерации мыслей о суициде, чего себе Джисон старательно не позволяет. Коридоры освещает только белый нейтральный свет, сопровождающийся лёгким потрескиванием ламп, что особо заметно в оглушающей тишине этажа. Одинокий столик в углу и спящая за ним юная медсестричка – видимо, студентка. Джисон мягко тянет уголок губы в подобии улыбки и возвращается в палату. Принимает вторую порцию вместо должной одной выписанных ему таблеток снотворного и ложится в успевшую остыть постель. И засыпает. С желанием никогда не проснуться. Как опрометчиво. --- Джисон! Вставай давай! — бодрый и громкий голос Бан Чана пробирается сквозь толщу больного сна. Хан открывает глаза, смаргивает пелену и вздыхает, понимая, что он снова проснулся. Лучи восходящего солнца пробиваются в палату сквозь пластиковые окна, оповещая о новом дне. О новом начале. А у Джисона ощущение, что он застрял в петле из концов. Но почему такое уныние снова поглощает его с головой? Он ведь молод и полон сил начать всё сначала. К тому же, многие именно так и живут: уходят после школы в свободное плавание, радуются свободе от родителей и прожигают жизнь по полной. Тогда почему у Джисона полное ощущение того, что он уже стал старше на целую жизнь? Словно он умер там, где желал прожить до самой смерти, а живёт — где предпочёл бы не оставаться и секунды. --- Ты в порядке? — голос новоиспечённого товарища вырывает парня из размышлений. Джисон лежит в постели и смотрит своими круглыми глазами на уставившегося на него Чана. --- Да, всё нормально, — Хан через силу отбрасывает одеяло, поднимается на ноги и заправляет кровать. Надо бы переодеться, но у него даже нет собственной одежды. Только худи и чёрные джинсы, что принёс Чан. Чувствовать себя должным Джисону не нравится, но выбирать не приходится. Джисон без слов открывает шкафчик, бросает вещи на заправленную кровать и, не обращая никакого внимания на Бана, принимается переодеваться, но тот и сам отворачивается, дабы не создавать неловкость. Парнишка спустя пару минут уже стоит, утопая в большеватой толстовке серого цвета, подтягивая джинсы, что так и норовят слезть с худого тела. — Вот же, не угадал с размером, — недовольно цокает Бан Чан, осматривая парня с головы до ног в одних только белоснежных носках. Джисон молчит, натягивая рукава ниже. Проблема не в размере, а в его истощенном теле, но вежливый до приторности хён деликатно об этом умолчал, решая не напоминать об этом и без того очевидном факте. --- Теперь обувь, — напоминает старший и достаёт из-под кровати белую коробку с логотипом NIKE. Джисон послушно обувается и снова встаёт в полный рост, потупив глаза от стыда. Он чувствует себя каким-то дворовым псом, которого приручили и теперь всячески балуют, чтобы он позабыл о том холоде и голоде, что ему пришлось испытать, в надежде, что пёс доверится и прекратит скалить зубы. Джисон не верит, а ещё чувствует себя должником, и это чувство не из приятных, если признаться и вынести окончательный вердикт. Но у него нет иного выбора. Он сейчас не в силах бороться за свою жизнь. Он сломлен. И сам уже не понимает, в какой именно момент прозвучал этот тошнотворный треск: в момент, когда собственный отец столкнул его с моста старой набережной, или в секунду, когда сам по глупости умирал на глазах голубоглазого парнишки?