Шепот далеких звезд

В крови горит огонь желанья,

Душа тобой уязвлена,

Лобзай меня: твои лобзанья

Мне слаще мирра и вина.

Александр Пушкин

– Давай больше не будем ссориться, хорошо? Мизи склонилась над Суа, утопавшей в простынях кровати, и укрыла ее от остального мира своими длинными шелковистыми волосами, как куполом, локоны которого приятно щекотали щеки. – Я так скучала всë это время. По твоим прикосновениям. По тебе, – губы девушки еле шевелились, выдыхая нежный шепот, будто она прибывала в трансе, механически поглаживая большим пальцем гладкую кожу Суа. Мизи медленно приблизилась к лицу побледневшей девушки, казалось бы, совсем замеревшей и задержавшей дыхание, словно жертва, пытающаяся притвориться мертвой перед хищником. Суа не видела перед собой ничего, кроме глаз едкого цвета шартреза, опасно поблескивающих в полутьме сумерек, и пухлых губ, накрывающих ее собственные. Всë вокруг пропиталось сладковатым ароматом, – амальгамой пота, амбры, шампуня Мизи с нотками розы и ванили, а также характерным мускусным запахом кожи, – от которого по телу разливалась нега. В голову ударила приливная волна жара и покалывающих по всему телу искорок, взрывающихся фейерверками от каждого соприкосновения влажных, теплых языков, которые переплетались и вили своë собственное гнездо, соединяющее две ротовые полости. Во время тягуче мокрого поцелуя, руки Суа, как завороженные, непрестанно скользили вверх и вниз, оглаживая фигуру Мизи и лаская особо чувствительные места. Плавные движения пускали мурашки и электрические разряды по всему телу девушки, вынуждая мысли пугливо спутываться. Два сердца оглушительно грохотали каждое в своей грудной клетке, подобно раскатам грома на грозовом небе, аккомпанируя инстинктивно нарастающему ритму. Казалось, весь воздух в тесной спальне распалился до предела, и дышать оставалось решительно нечем. Вопреки этому, две сросшиеся телами девушки, будто пара плакучих ив, совсем не спешили отслаиваться друг от друга. Ими движила потребность. Необходимость в тепле чужого тела, ощущаемого между сбитым дыханием опухших губ, в шелке ниспадающих водопадом волос и нежности перекрестка сплетенных рук, пойманных в ловушку простыней. Нужда в безусловном понимании на уровне выше, чем произнесенные вслух слова, и в ответах на все вопросы, скрытых за оболочками глазных яблок глубже, чем зрительный нерв. Когда у Суа начала кружиться голова, а сознание расплываться не то от нехватки воздуха, не то от интенсивности заставляющего вспышки света танцевать перед собой поцелуя, она мягко отстранилась от Мизи и, сделав долгожданный порывистый вдох, прошептала: – Мизи, я так люблю тебя. Наблюдая за тем, как еë возлюбленная, чуть подрагивая от сладостного томления, прижимается к ней вплотную, Мизи не могла не спросить: – Суа, а почему я тебе нравлюсь? Девушка чуть изогнула губы в очаровательной – первый эпитет, пришедший в голову Мизи – улыбке и невесомо поцеловала прядь розовых волос: – Ты мне не «нравишься». Любовь – это вообще не про нравишься или не нравишься, как мне кажется. Я просто не могу без тебя, понимаешь? – Я думаю, что понимаю, – глухо отозвалась она, лизнув кончиком языка ушную раковину Суа, – наверное, мы с тобой любим по-разному, но одно я знаю точно: ни один другой человек не заставит меня чувствовать то, что заставляешь меня чувствовать ты. После этих слов Мизи захватила Суа в крепкие объятия, где не оставалось ни одной клетки тела, которой бы они не прижимались друг к другу. Их разгоряченная, плавящаяся от внутреннего жара плоть скользила и создавала трение кожи об кожу, и они чувствовали, что соприкасались не столько своими нагими телами, сколько обнаженными душами. Да, возможно наша с ней любовь разная, подумала Мизи, может быть, даже извращенная, уродливая и искаженная, как отражение в разбитом зеркале, но какая к черту разница? Наша любовь не фальшивка. Когда мы вместе, на небесном своде звезды Вега и Альтаир, навеки разделенные Млечным Путем, снова становятся неразлучны.

***

Наконец-таки вторая четверть закончилась, а Новый год уже был совсем на носу. Прохожие на улицах посильнее кутались в шарфы и шапки, стараясь избежать морозного ветра, щиплющего за щëки. Серое небо плакало мягкими хлопьями снега, и всë вокруг будто замерло в преддверии праздников. В последний учебный день перед зимними каникулами, попрощавшись с девочками после уроков, Иван под строгим конвоированием Тилла отправился к тому домой, чтобы подготовиться к долгожданной репетиции. Забавно, но с тех пор, как Иван зачастил заходить к нему в гости, полуподвальная комната Тилла преобразилась почти до неузнаваемости. Перемены, которые приносил Иван в его жизнь, не сбивали, как ураганный ветер, с ног, а наступали постепенно, но ощутимо. Черновики с недописанными стихами или незаконченными зарисовками, раньше небрежно разбросанные по полу, были тщательно отсортированы Иваном и заботливо сложены в непонятно откуда взявшуюся папку (Тилл предположил, что это проделки зубной феи, которая еще ему пятилетнему задолжала подарок за выпавший зуб). Эта же зубная фея щепетильно сдувала пыль с полок, нагроможденных дисками, пластинками и вообще всякой такой милой памятной всячиной, — вроде фотографий, поделок и сувениров, — которая там мистически быстро скапливается и приумножается, а выбрасывать жалко. Также каким-то таинственным образом в квартиру Тилла переместились некоторые личные вещи Ивана в лице зубной щëтки, дезодоранта, запасного комплекта одежды, зарядки для телефона и даже любимого шампуня для шевелюры. В общем-то всë, что необходимо для спонтанной ночëвки. Тëтя Ио, если заставала Ивана в гостях, была вне себя от радости и принимала его со всем гостеприимством. Такого воспитанного и милого юноши в еë доме очень не хватает, частенько подшучивала она, чем доводила Тилла до нервного тика. Однако сейчас мама Тилла была на работе, так что юношей встретила пустая квартира. На обед Тилл щедро наварил макарон и сосисок, которые они с Иваном счастливо умяли в один присест. Вымыв посуду, сменив школьную одежду на повседневную и не забыв прихватить с собой гитару и всë необходимое, ребята побрели в сторону репетиционной точки. Так они называли старый гараж Хëны, в котором та раньше собиралась со своей группой, а теперь по доброте душевной разрешила пользоваться и даже иногда приходила послушать, когда находила время. Сегодня как раз-таки был один из таких дней, поэтому Иван и Тилл чувствовали некоторый мандраж: Хëна столько для них сделала, во всëм поддерживала и воспринимала всерьëз; юношам совсем не хотелось стать разочарованием в глазах своего, считай, что кумира. – Едрëн-батон, мы туеву кучу времени потратили, чтобы не опозориться перед Хëной с нашим дебютом, – эмоционально воскликнул Тилл, живо жестикулируя руками, – как думаешь, ей понравится? – Мы всю неделю бились над моей бас-партией и общим звучанием, так что всë должно пройти отлично, – уверенно кивнул Иван, а потом улыбнулся и пихнул Тилла в бок: – Ты что, дрейфишь? – Это я-то!? Да ты на себя посмотри, дятел! Небось штанишки уже обмочил, да? – лукаво усмехнулся Тилл и в ответ резко ткнул пальцем прямо под ребро Ивану, чем вызвал у того неопределённый недовольный звук и выражение лица, способное стать поводом для срочной реанимации. Сам гараж внутри выглядел очень аутентично и в стиле Хëны, давая четкое представление о том, чем она жила в дни своей буйной молодости. Было сложно разглядеть хоть одно нетронутое рукой человека место: стены были исписаны дерзкими граффити и классическими баянами, где-то висели мятые и видавшие виды плакаты с бывшими раньше популярными группами, вдоль стен, как солдаты в строю, стояли комбики и разная навороченная аппаратура с хаотично торчащими проводами и кучей разных кнопок, а в самой глубине стояла ретро барабанная установка и бас-гитара Хëны. Эту самую бас-гитару, белый Fender Standard Jazz Bass, после нескольких часов выслушивания мольб и завываний Тилла Хëна решила одолжить Ивану до той поры, пока он не купит себе свой собственный бас. За последние месяцы Иван уже неплохо освоил и электрогитару Тилла, и на достойном уровне играл на чужом басу, хотя сыгрываться с кем-то поначалу было очень сложно. Уже битую неделю ребята работали над альбомом, в результате чего сочинили много черновых песен и даже довели одну из них до идеала. Писать вместе куплеты и партии было довольно весело, особенно когда сочинительство доходило до драки за отстаивание своих чести и мнения. – Давай-ка быстро прогоним всë ещë раз, пока Хëна не пришла, – энергично скомандовал Тилл, подключая гитару к усилителю и настраивая микрофоны. – Угу, – сосредоточенно кивнул Иван, мучая ногой педаль дисторшна и пробуя звук, перебирая медиатором струны. – Всë точно будет в порядке? – В полном! – без доли сомнения в голосе ответил Тилл, а затем вдруг резко что-то сообразив, осторожно поинтересовался: – Эй, ты чего, реально загоняешься? Да расслабься! Когда Хëна придëт, представь, что мы играем вдвоем, как и обычно. – Но я знаю, как тебе важно мнение Хëны. К тому же, если ей понравится, она вклинит нас в регулярное расписание концертов в клубе, – а это то, к чему мы стремимся. Что будет, если я облажаюсь? – тяжело вздохнул Иван, стараясь избегать взгляда Тилла, и уже чуть тише добавил, – я не хочу подвести нас. Тилл так и встал вкопанный, раскрывая и закрывая рот, а потом громко стукнув себя по лбу и в раздражении размазав руку по лицу, выдал: – Ты что, совсем дурак, что ли? Никого ты не подводишь и не подведëшь. Мы сейчас не на подиуме и не на сцене. И то, по словам Суа, на подиуме ты себя чувствуешь как рыба в воде. И даже если Хëне не понравится, это ещë не конец жизни, а еë мнение – не истина последней инстанции. Знаешь сколько песен из тех, с которыми я выступаю в клубе, она искренне похвалила? Едва ли половину! – возмущенно фыркнул он и приободряюще улыбнулся Ивану: – Так что соберись и выкинь всю эту чушь из головы, лады? Иван смущенно отвернулся, уклончиво промычал что-то невнятное, а затем, всë-таки заглянув Тиллу в глаза, прямо спросил: – Неужели ты никогда не чувствовал страха перед выходом на сцену? Тилл посерьëзнел и со вздохом ответил: – Конечно чувствовал. На самом деле, мне часто снится один кошмар: в нëм я стою на краю огромной сцены, меня оглушает шквал аплодисментов, но каждый раз я оступаюсь и падаю со сцены вниз. Но это всего лишь страх, и с ним надо бороться, – снисходительно улыбнулся он и развëл руками. – В конце концов, я выхожу на сцену, чтобы получать кайф от музыки, а не чтобы бояться, верно? Увидев, как Иван неуверенно кивнул в ответ, Тилл понял, что надо дожимать его до конца, иначе разубедить этого упëртого барана вообще не получится: – Мы же партнëры. Ты можешь положиться на меня, – доверительным тоном произнëс он, положив руку на плечо Ивана. – Обещаю, если ты не попадешь в ноту, или твоя гитара вообще отключится от комбика, я сразу же сделаю кувырок с сальтом назад и незаметно исправлю всë так, что никто ничего и не заметит! – бойко заверил его Тилл и выставил вперед кулак, широченно улыбаясь и красноречиво намекая на «дай пять», чем вызвал у Ивана ответную улыбку. – Партнëры, хм. Хорошо, мне нравится, – довольно хмыкнув, Иван стукнул своими костяшками об костяшки Тилла и начал отсчет до начала вступления: – Раз-два-три-четыре! На цифру четыре как по команде отреагировали пальцы Тилла, впивающиеся в медиатор, и резко ударили по струнам, пока пальцы другой руки решительно бегали по грифу. Вступление баса сделало звук более насыщенным, глубоким, гармонизируя и дополняя гитару. Перед ними стояли стойки с микрофонами; их голоса мягко опутывали помещение, отскакивая от стен и отдаваясь эхом. Смотря на двух юношей со стороны, и не скажешь, что всего месяц назад те даже не могли одновременно вступить на куплете, не то что созвучно и согласованно играть. Ритм постоянно сбивался из-за того, что то Тилл слишком торопился, то Иван отставал и путался. Между ними возникали паузы, сбои и смущенные взгляды — руки попадали не в ту позицию, аккорды не совпадали, слова в припеве застопоривались. Но репетиции плодотворны тем, что терпение перевешивает спешку. С каждым разом у них получалось всë лучше и лучше: Тилл научился прислушиваться к басу, а Иван спокойно и непоколебимо, как тонометр, держал ритм и вëл за собой Тилла. Голоса стали брать дыхание в одном месте, и они расставляли одинаковые акценты. Научившись играть, не смотря на свои руки, между ними возникло невидимое согласие — не словом, а прикосновениями пальцев к струнам и взглядами, которые они посылали друг другу во время партии. Благодаря этому сейчас мелодия уже не рвалась, а текла ровной рекой: и так, куплет за куплетом, партия за партией, песня подошла к моменту своей кульминации – пламенному гитарному соло – после чего наступило кроткое затишье лишь для того, чтобы на последнем припеве резко взвилась и взревела буря, сплетенная из их сливающихся, но не затмевающих друг друга голосов. Пальцы Тилла жгло огнëм от в очередной раз натëршихся старых мозолей, дыхание спëрло и застряло где-то глубоко в трахее, а сердце колотилось так громко, что можно было вмонтировать его в установку и использовать вместо большого барабана. Тилл был счастлив. Вот так вот проводить с кем-то время, разделять интересы, разговаривать по душам, вместе играть и сочинять музыку было тем, о чем он когда-то не смел даже мечтать. Тилл боялся счастья. Эфемерного, хрупкого, неудержимого и такого мимолетного, что даже если сожмешь его из последних сил в кулаке, оно исчезнет, просыплется песком сквозь пальцы; его смоет приливной волной, навсегда похоронив в белизне морской пены. Всë, что мне дорого, может исчезнуть в любой момент, в этом он был уверен. Детство отчетливо дало понять Тиллу, насколько может быть хлипок и ненадëжен устоявшийся уклад вещей. Всë, что у тебя было в прошлом, всë, что у тебя есть сейчас, и всë, что у тебя будет в будущем, — неизбежно, неотвратимо и неминуемо, словно пораженное карающей грешников молнией Зевса, в одно мгновение сгорит дотла, раздражая слизистую глаза дымом, и ляжет прахом перед твоими ногами. Тилл знает, что за словами: «Я люблю тебя, пап. Тебе обязательно надо уходить?» – следует оглушительный хлопок входной двери, отгораживающий ребëнка от чего-то ценного, чего он лишаться был не должен. Иван, если я скажу, что ты мой самый дорогой друг, ты тоже исчезнешь? Растворившись в морской пене. Такие мысли часто посещали Тилла, особенно, когда он ночью, укрывшись с головой под одеялом, обдумывал прошедший день и набрасывал в заметки пару эмоциональных строф; когда рисовал в своем альбоме, зарисовывая карандашом нечëткий образ Ивана, но всегда с крайней педантичностью изображая взгляд (в этом он никогда не сознается); когда он хлëстко бил по струнам, заставляя гитару взвывать аккорды, оглядывался и понимал, что стоит на сцене не один. Это хорошо, когда ты не один, подумал Тилл. Иван отдышался и, заметив, что его новоявленный партнëр подвис в прострации, бодро заявил, привлекая его внимание: – Сыграли супер. Каждый раз бы так. – Да уж, сказать нечего, сыграли вы просто отлично, сопляки! – юноши вздрогнули от неожиданности и как по сигналу обернулись на обладательницу хриплого голоса, облокачивающуюся на чуть приоткрытую дверь в гараж и живо аплодирующую. – Хëна! Как давно ты подкрасться успела!? – Да как только вы начали, так и подошла. Вы так увлечëнно играли, что я решила вас не отвлекать, – многозначительно обведя парней взглядом, она горячо воскликнула: – Признаюсь, удивили! Вы гораздо лучше, чем я ожидала. Горжусь вами. Ну-ка, иди сюда, мелочь! С такой нешуточной угрозой Хëна напала на Тилла и начала неистово трепать его по голове, заливисто хохоча и присвистывая, пока тот, пронзительно вопя, пытался спастись. Став зрителем очаровательной сцены проявления сестринской любви, Иван, резко почувствовав себя лишним, неловко отступил на пару шагов назад и попытался имитировать бурную деятельность по вопросу отсоединения баса от усилителя. Хëна, краем глаза проследив за его поведением, тут же среагировала и громко окликнула Ивана: – Эй, а ты чего как не родной? Тоже давай топай сюда! Ты теперь часть команды. – Только не говори мне, что ты стесняешься, – прыснул со смеху Тилл и, ловко схватив Ивана за руку, затащил его в тесный круг объятий. Когда Хëна набесилась и осталась довольна замученными взглядами защекоченных до полусмерти жертвенных агнцев, она отстранилась и обратилась к Ивану: – Слушай, а тебе случайно подработка не нужна? У нас позавчера официантка уволилась, клиентов в зале непочатый край, а рабочих рук не хватает. – Какая ещë подработка? К тебе на подработку устраиваться – это как рабский контракт подписать! А у него скоро выпускные экзамены и поступление в университет, ему некогда, – возмущенно фыркнул Тилл и, обернувшись к активно заманиваемому работнику, скомандовал: – Иван, не соглашайся. Поморщившись от громкой антирекламы на ножках рядом с собой, Хëна приняла отчаянное решение, вытаскивая последний козырь из рукава, и подмигнула: – Поработаешь у меня две недели – как раз на время зимних каникул – на неоплачиваемой стажировке, и я отдам полностью в твоë распоряжение бас. Мне он не нужен, я уже не играю, а вот тебе очень даже пригодится. А если понравится работать, оставайся, зарплата почасовая, напитки от бармена бесплатные! – Иван, соглашайся, – мгновенно последовал отданный железным тоном и с каменным лицом приказ Тилла, сменившего обувь в полëте. Иван, быстро смекнувший что к чему, незамедлительно отдал честь: – Готов к труду и обороне! Хëна, победно улыбнувшись, удостоверилась, что рыбка клюнула на наживку, и сразу же сменила пряник на кнут, а серп на плëтку: – Раз так благодарен, то можешь приступать к работе прямо с сегодняшнего дня. Открытие клуба в шесть вечера, так что у тебя еще есть время на подготовку, – кратко осведомила она и, обернувшись, распорядилась: – Тилл, покажешь ему всë. – Э-э, тормозни-ка, у меня же не должно было быть сегодня смены! – А теперь есть. Чудеса, не правда ли? – ухмыльнувшись, съехидничала она. – Марш хлеб свой отрабатывать! – Мы так не договаривались! – в отчаянии верещал Тилл, у которого отняли его первый за долгое время выходной. – Я на тебя нажалуюсь, зуб даю, что добьюсь справедливости, злостная эксплуататорша! – Не гунди, карапуз, молоко ещë на губах не обсохло, – шутливо осадила его Хëна и как бы вскользь упомянула: – Кстати, я записала ваш сладкий дуэт по расписанию выступать в канун Нового года. А этот самый дуэт, даже не дослушав до конца, тут же взорвался от радости и сбил Хëну с ног своими воплями благодарности.

***

Договорившись быть через час у клуба, компания разделилась. Хëна ушла готовиться к открытию, Тилл отправился домой, чтобы занести гитару, а Иван держал путь к кафешке неподалëку, где его ждала Суа. Девушка знала, что у них рядом репетиция, и поскольку она уж очень сильно хотела поговорить с Иваном, то нашла приятное место, где заказала себе горячий кофе и отогревалась после холодной улицы. Иван распахнул входную дверь крошечного кафе, впустив в помещение холодный воздух, чем заставил девушку за столиком съежиться. Иван подсел к ней и с улыбкой поздоровался. Суа кивнула в ответ на приветствие, азартно потëрла руки и довольно улыбнулась: – Ну, выкладывай всë как есть. Иван тоже заказал себе чай и теперь полегоньку потягивал его, неторопливо рассказывая о последних деталях своей жизни. В кафе играла расслабляющая джазовая музыка, создавая уютную атмосферу, пока за окном накрапывали целые сугробы воздушного снега. Иван в красках описывал первую встречу с Тиллом, ссору с родителями, побег из дома, разделивший жизнь на до и после концерт, решение писать музыку вместе с Тиллом и договор с Уншей, и, в конце концов, внезапно найденную работу и запланированное выступление в клубе. Периодически Суа прерывала его и задавала уточняющие вопросы: – Как ты понял, что он тебе нравится? Этот вопрос застал юношу врасплох. Понимание и трактовка своих эмоций всë ещë давались ему с большим трудом. Иван задумчиво сдвинул брови и коснулся тела в области сердца: – Это очень странное чувство. Когда я рядом с ним, внутри сильно жжëт грудь, и мне очень хочется его коснуться. Хочется, чтобы он посмотрел на меня. И чтобы он всегда улыбался, – тут он замялся, представив эту улыбку, но затем, сморгнув наваждение, продолжил: – А когда его нет рядом, я постоянно думаю о нëм, и хочу, чтобы он был со мной. Девушка понимающе кивнула. Ей было хорошо знакомо то, о чëм говорил Иван, пусть интерпретации любви у них немного разнились. – А ты уже сказал Тиллу, что бросил дело своих родителей в его пользу? – Нет. – Придурок, – со вздохом закатила глаза Суа, – чего ты ждëшь? До твоего выселения из дома и самостоятельной жизни осталось всего чуть больше месяца. Иван виновато опустил глаза, рассматривая листочек мяты, плавающий на поверхности его чая, и выдал: – На самом деле, мне страшно говорить ему об этом. Я не знаю, как он это воспримет. – Тут и ежу понятно, что не с превеликой радостью! – вскипела Суа, но всë-таки терпеливо объяснила: – Конечно, он сначала будет зол, что ты из-за него поссорился с отцом и променял обеспеченное будущее на неясное и туманное с ним, но постепенно примет это, и всë станет на круги своя. Лучшее, что ты можешь сделать, – это честно рассказать ему обо всëм. – А что, если нет? Что, если он вообще станет винить себя и жалеть о том, что пригласил меня в группу? – прикидывая самые худшие варианты развития событий, парировал он. – Ты слишком много думаешь. И это ты еще поучал меня, что я поступила эгоистично, ничего не рассказав Мизи? Причëм, заметь, мы с ней помирились, когда честно обо всëм поговорили, – нравоучительно намекнула Суа, в один глоток допив свой чай и с громким звоном поставив чашку обратно на блюдце. – Твоя «жертва» ему не нужна. Замалчивая об этом, ты поступаешь ещë более жестоко по отношению к Тиллу. Не слышал, что благими намерениями вымощена дорога в ад? – Ты не права, – опроверг Иван и перешëл в контраргументацию, – наши ситуации несколько разные, вы с Мизи – пара, и вы без ума друг от друга. А я не настолько дорог ему, чтобы причинить боль. – Да-да, охотно верю, – саркастически ответила она, – а ты уверен, что имеешь право решать за него? Откуда тебе знать наверняка? – Я уверен в этом. –Ну-ну. Когда придёт время рассказать ему обо всëм, тогда и посмотрим.

***

Как и договаривались, юноши встретились у входа в клуб в шесть вечера. Тилл завалился внутрь как себе домой, и потянув за собой Ивана, провëл ему краткий экскурс, где, чего и как. Смена длилась до полуночи. Ребята распределили работу так: Иван обслуживал посетителей и разносил заказы, а Тилл драил кухню и убирался на освободившихся столиках. На самом деле, у Тилла особо не было выбора, потому что Хëна категорически отстранила его от всего, связанного с общением с клиентами и переносом большого количества блюд. Такое правило появилось после того, как Тилл, в первый свой рабочий день после принятия вакансии официанта обматерил (совершенно случайно изо рта вылетело, как потом оправдывался обвиняемый) изрядно перепившего и пытающегося учинить скандал клиента, а потом поскользнулся на скользком полу, который сам же и мыл, и уронил на пол все блюда, которые держал в руках. Несмотря на то, что с этого случая прошел почти год, Хëна до сих пор ухахатывалась до коликов в животе, когда вспоминала. Иван быстро приспособился к работе, и смена проходила очень гладко. Некоторые гости расслабленно сидели за столиками, пока кто-то отрывался на танцполе, но, к счастью, никто не торопился создавать проблем. За музыкальное сопровождение сегодня отвечали какие-то молодые ребята, сколотившие поп-рок-группу, с которыми, кажется, пару раз пересекался Тилл и теперь обменивался словами на перерывах. Хëна несколько раз подходила к Ивану справиться как у него дела, не устал ли он и даже предлагала пару собственноручно намешанных безалкогольных коктейлей. Тилла девушка тоже иногда навещала, но в основном в целях того, чтобы постебаться и пригрозить, что отправит драить туалеты, если кухня не будет блестеть. Таким образом, большая стрелка часов очень неторопливо перемещалась по циферблату, постоянно подгоняемая мысленными упрëками Тилла, и наконец пробила полночь. Юноши, с которых сняли рабские цепи, высвободили свои крылья и, восторженные, вылетели из клуба вон. На улице бушевала метель, заметая всë пушистым снегом, и ребята с трудом переваливались через растущие на глазах сугробы. Иван проводил Тилла до дворика перед его домом, где резко остановился и неловко начал рисовать мыском на снегу линии, которые быстро заметало снежными хлопьями. Тилл тоже встал и вопросительно взглянул на подозрительно ведущего себя Ивана. – Иван. Ты что-то хочешь мне сказать? Тот вздрогнул от резкого вопроса и, перестав переминаться с ноги на ногу, уставился на Тилла: – Нет. С чего ты так решил? – Тогда почему мы стоим? В ответ гробовое молчание. Тилла начала изрядно напрягать эта ситуация, и он размеренным тоном донëс: – Иван, пока ты мне не скажешь, я не пойму. – Нет, ничего, – кратко ответил тот, пожав плечами. – Тогда я пойду домой? – вкрадчиво спросил Тилл. – Нет, стой! – тут же окликнул его Иван и, нервно покопавшись, но всë-таки выудив какую-то небольшую коробочку из кармана, со смущением протянул еë ему. – Сегодня, двадцать шестого декабря, отмечается День Подарков. Это тебе. Тилл, округлив от удивления глаза, осторожно взял маленькую коробочку, не замечая, как его руки начали мелко подрагивать. Честно, он даже не помнил, когда в последний раз получал подарок. В детстве на Новый год? На день рождения, который он даже не отмечал? У них с мамой не было лишних денег, чтобы тратить их на такое. Они любили и заботились друг о друге, но в их семье не было принято дарить подарки. Тилл с благоговением смотрел на крошечный, обернутый яркой упаковкой и обвязанный красной лентой, подарок. Развернув красочную обëртку, юноша понял, что это новенькие беспроводные наушники. Его губы, побледневшие на морозе, затряслись, когда он еле слышно спросил: – Сколько я тебе за это должен? «Я и так столько тебе задолжал. Как мне отплатить ещë и за это?», – мучительно сокрушался он. То, что происходило сейчас, выходило за рамки его ожиданий. Почему Иван дарит ему подарок без какой-либо причины, даже не на Новый год? Ещë и какой-то дурацкий день подарков выдумал! Иван застыл в ошеломлении, не понимая, как ему трактовать такую реакцию Тилла. – Что? Нисколько! Я просто хотел... – «Отблагодарить тебя», – продолжил он про себя, не сказав вслух. Вдруг в голове Тилла что-то щëлкнуло, и он неверяще заморгал глазами. Его догадка не может быть правдой. Иван не такой, тот не стал бы так с ним поступать. Или стал бы? Тилл, покраснев от стыда, опустил вниз голову, боясь посмотреть Ивану в глаза, – а точнее, увидеть выражение лица, исполненное высокомерной жалости. Он часто чувствовал на себе такие взгляды: в школе от учителей, от одноклассников, иногда даже на работе. Он не смог бы вынести такой взгляд от своего самого близкого друга. Крепко сжав кулаки, так, что на ладонях точно остались темные лунки от впившихся ногтей, Тилл на выдохе процедил: – Иван. Я ненавижу подачки, особенно от моих друзей. Не надо меня жалеть, ясно? Иван смотрел на Тилла остекленевшими глазами, в упор не понимая, что происходит. Юноша представлял у себя в голове эту сцену с подарком совсем не такой. Что он сделал не так? Паникуя, он предпринял безнадëжную попытку исправить положение: – Причем тут это? Я никогда не жалел тебя! Ты мне..! – «Невыносимо сильно нравишься, идиот!!!» – отчаянно кричал он, но почему-то его губы слиплись, словно покрытые инеем, не давая ему произнести ни звука. – Я тебе что? – выжидающе спросил Тилл, сверля Ивана взглядом, но тот не произнëс больше ни слова. Всё началось не с крика, а с тяжелого, гнетущего молчания. Последние слова повисли в воздухе, и лишь дыхание вырывалось клубами пара из их ртов. Морозный воздух был колючим и как будто хрустальным, обжигая лёгкие при каждом вдохе. Метель, тихая свидетельница сцены, прекратила застилать двор снегом и замерла, боясь пошевелиться. Устав ждать ответа, Тилл разочарованно покачал головой, быстро сократив расстояние между ними, взял Ивана за грудки и с тоской в глазах прохрипел: – Неужели даже ты считаешь, что я жалок? И тогда тишина взорвалась. Первый удар родился из сжатого кулака и вырвался вперёд коротким, рубящим движением. Он не свистнул, а глухо, с мокрым хлюпаньем врезался в ватную преграду куртки. Иван пошатнулся, но не упал. В его глазах, широко распахнутых, читался не гнев, а неподдельное изумление, которое резко сменилось азартом. Он принял условия игры. Ответ не заставил себя долго ждать. Описав дугу, кулак врезался в щеку. Не приглушённый тканью, удар прозвучал отчётливо — короткий, резкий хлопок с хрустящим звуком. Голова Тилла дёрнулась назад, ноги на мгновение подкосились, но тело, пружиня, сохранило равновесие. На языке тут же появился медный привкус крови. Тилл провел тыльной стороной ладони по щеке, размазав кровь, – кажется, рассекли скулу. Подняв взгляд, он имел честь лицезреть широко улыбающегося от вида его крови Ивана, и тут все предохранители снесло к чертям. Они сцепились, движения стали тяжёлыми, неуклюжими. Удары теряли точность, превращаясь в толчки и рваные рывки. Кулак, скользнувший по ребрам Ивана, вызвал у того хриплый выдох, но он тут же ударил Тилла в ответ, целясь в разбитую ранее щеку. У Ивана срывало крышу от осознания, что это именно он оставил шрам на щеке Тилла, отметил его собственным клеймом, – как то, что принадлежит ему. Драка превратилась в неразборчивое месиво — они молотили друг друга, не разбирая куда, глухо впечатывая кулаки в противно шуршащую ткань. Каждый старался свалить другого в сугроб, выиграть хотя бы секундное преимущество, ударить пожëстче, побольнее. Тилл, поскользнувшись, рванул за собой Ивана, и они рухнули в снег, начав возиться в нëм, пытаясь прижать другого и сесть сверху. В порыве борьбы у них не возникало недопониманий, они полностью чувствовали друг друга, каждую чертову клетку тела; в схватке был только тот, кто покоряет и подчиняет, и тот, кто покорëн и подчинëн. Когда кто-то из них занимал положение сверху, удары сыпались, не переставая: короткие, беспомощные, больше унизительные, чем болезненные. Но от этой бесконечной борьбы – вверх и вниз, вверх и вниз – парни заводились всë больше и больше, уступать не хотел никто. На улице стоял лютый мороз, но они, с ног до головы насквозь мокрые от снега, будто совсем не ощущали холода; в груди распалялся ничем не сдерживаемый огонь. Они падали, поднимались и снова падали. Лица, раскрасневшиеся от стужи и животной ярости из-за жажды победить, подчинив себе другого и полностью овладев им, были искажены гримасой, в которой горькая обида смешалась с возбуждением и охотничьим азартом. Оба юноши уже давно забыли, почему всë началось; ими завладели насыщенные ощущения от столкновения плоти о плоть, трения полыхающей жаром кожи, сопротивления мышц чужого тела и шороха раздражающей одежды, которая не давала в полной мере ощутить силу удара. Когда Тилл снова завоевал положение сверху, его локоть случайно угодил Ивану в живот, заставив того сложиться пополам с булькающим всхлипом. Весь запал, который был у Тилла, как рукой сняло. Он побледнел, в ужасе слез с Ивана и стал отчаянно тормошить его за плечи: – Прости-прости-прости-прости! Я не хотел делать тебя больно! Ты как!? Сильно болит? Иван откашлялся, установил прямой зрительный контакт с Тиллом и со всей серьезностью сказал: – Нет, это ты прости. Твои прошлые наушники сломались из-за меня, и я чувствовал себя виноватым всë это время. Я ещë давно планировал подарить тебе новые, но не знал, как тебе об этом сказать. Я не хотел, чтобы ты подумал, что я тебя жалею и делаю подачки. Это не правда, я никогда так не думал про тебя! – широко разведя руками, воскликнул он, после чего со вздохом признался: – У меня есть проблемы с выражением своих эмоций, и я не всегда знаю, как понятно их донести, поэтому всë вылилось вот в это. Извини меня. Услышав эти слова, глаза Тилла заблестели, и он начал быстро-быстро моргать. В конце концов он не выдержал и набросился на Ивана, крепко сжав его в объятиях: – Ты чертов придурок. Мог бы сразу так сказать, а не придумывать всякие дни крота в коридоре затмений Юпитера, – дрожащим голосом заговорил Тилл, периодически всхлипывая и сильнее стискивая руками спину Ивана. – Я знаю, что ты не думаешь обо мне так, как я сказал. Ты мой лучший друг. И на самом деле, я очень рад этому подарку от тебя, спасибо, я обязательно буду ими пользоваться! Просто у нас в семье особо не принято тратиться на подарки, и я не знаю, как правильно их принимать и как дарить в ответ. Но теперь я буду учиться, хорошо? Мягко улыбаясь, Иван кротко кивнул, шепча Тиллу на ухо что-то глупое про то, какой он плакса, и легонько поглаживая его по спине в утешительном жесте. Сохраняя нарочито спокойный вид, Иван в душе трещал по швам от двух противоположных эмоций: неописуемого восторга, пробегающего электрическими разрядами по всем частям тела, что он может вот так вот просто сжимать Тилла в своих объятьях, и сгрызающей заживо вины, что он так сильно ошибался насчет него. Больно прикусив язык, чтобы не выдать на лице своих смешанных чувств, но не разжимая рук, стальным замком сцепившихся за спиной Тилла, Иван корил себя: «Что я тогда сказал Суа? Я не настолько дорог ему, чтобы причинить боль? Какой же я идиот».