Практическое решение проблем социального дарвинизма

После тяжелого рабочего дня в голове уже ничерта не держится, как не держат и ноги, как не держится фокус взгляда на чём-то одном. Было бы неплохо, наверное, отпроситься и проверить зрение или что-то вроде того, потому что работа с отчётами размыла мир вокруг и категорически не даёт собрать его заново по кирпичикам. Ещё и начальство, которое продолжает подсовывать эти отчёты, валить всю грязную работу и ездить на нём похуже, чем, наверное, эксплуатировали рабов. Рабы хотя бы не всегда своей жизнью рисковали, а ещё не работали с непростыми подростками каждый сраный день. Но даже если это так, то вся эта неприятная работа абсолютно стоит всех усилий и стабильных пяти часов сна каждый день за исключением воскресенья. Если такова цена свободы. Но какой у этой свободы смысл? — Что сегодня? Хочешь сверху, снизу, может, просто дрочка, или ещё что-то на уме есть? Смысл сомнительный. — Чего ты хочешь? Сугуру Гето год и семь месяцев как покончил со своими дурными привычками в виде геноцидных наклонностей, убийств и ненависти на магической почве, год и два месяца как официально амнистирован и почти год как преподаёт (не по своей воле) у особо проблемного второго курса, потому что третий его поголовно боится и ненавидит (не без причины), а первый ему не доверили (тоже не без причины). Он оказался в ситуации, где у каждого человека в зоне досягаемости на него солидная такая папка компромата в виде целых двух локальных апокалипсисов и попытки убить нескольких несовершеннолетних, но одно особенно заинтересованное лицо впряглось и обернуло ситуацию на сто восемьдесят градусов. Как ситуация перескочила с Сугуру, который ну очень сильно попросил прощения за геноцид, к Сугуру, который выясняет, кто в общежитии кому записочку подкинул — неизвестно. Ещё более сомнительно только то, что он со своим «заинтересованным лицом» и по совместительству ответственным за его условно-досрочное освобождение в виде Сатору Годжо все эти год и семь месяцев находится в отношениях ещё более неопределённых, чем это было с их второго курса колледжа. Самое близкое, как это можно характеризовать, это «Я обязан ему своей жизнью, он должен был меня казнить, но не смог, и теперь мы коллеги и всё ещё лучшие друзья, но только вне рабочего времени трахаемся и живём в одной квартире», а если укоротить, то «друзья с привилегиями». — Я не знаю. Каблук ботинка нервно стучит по паркету. — Что значит «не знаю»? — Не знаю. Давай как обычно. Гето сам слабо представляет, что имеет в виду под «как обычно». Пока что в голове только жуткое желание лечь и поспать часов десять, желательно чтобы при этом ещё никто не будил и не докапывался с утра пораньше по рабочим вопросам. Проблема крылась в двух вещах. Первая: на него всё ещё распространялся частичный домашний арест, а значит, свободно находиться где-то вне колледжа или квартиры Годжо ему было запрещено. Вторая: кажется, Годжо присралось вот прямо сейчас. Безотлагательно. Гето бы посмеялся с дебильных присказок про супружеский долг — только вот кто с Сатору Годжо в одном доме живёт в цирке не смеётся. Тем более, они никакие не супруги. Они даже не в отношениях. У Сугуру не раз возникали сомнения по поводу последнего факта, слишком уж многозначительными были некоторые пассажи этого товарища. Но потом все иллюзии рушились о реальность, где Гето в Годжо нуждался, но не Годжо в Гето. А ещё Сатору ни слова не проронил наедине о природе их взаимоотношений за все те годы, что они знакомы. Ладно, была ещё одна крохотная проблемка: Сугуру бесповоротно встрескался в конце первого курса, когда они оба притёрлись друг к другу и перестали чуть что хотеть вмазать до кровавых соплей. Нет, ну, может быть, повернуть назад всё ещё было можно, но не получалось уже двенадцать лет. Со временем Гето смирился. Первые года два болело, невыносимо болело в грудной клетке от страха, следующие год или около того он верил, что Сатору его ненавидел, спустя ещё полгода это оказалось вовсе не так, они встретились, натворили дел и продолжили втайне видеться время от времени. Сугуру злился на себя и на свою слабость, но болеть перестало — в груди ничего не осталось. Во времена учёбы они в шутку флиртовали, заигрывали, посылали друг другу воздушные поцелуи, и от всего этого коленки дрожали и безжалостно теплели кончики ушей, но дальше не заходило. Сугуру был уверен, что это шутки. Он был согласен и на такое, лишь бы тешить свою кропотливо выстроенную иллюзию, где всё красиво, хорошо и взаимно. А потом пролетают четыре года — и вот уже Сугуру каким-то образом согласился трахаться без обязательств. О том, что представлять в постели рядом с собой кого-то, кто не Сатору, ему противно, вслух он, конечно же, не говорит. Со временем всё это перестало вызывать такие бурные чувства. Того, что он просто может быть рядом, уже достаточно. Поцелуи и физическая близость шли уже как приятный бонус, благодаря которым Сугуру иногда может представить себе, что всё именно так, как он хочет. И поэтому, когда Гето готов был уже погибнуть после нападения на колледж и студентов-первокурсников, и Годжо оказался рядом, предложив ему начать всё сначала, Сугуру сомневался секунды четыре. И согласился, заплатив за это огромную цену. Все его соратники разбежались кто куда под угрозой наказания (вернее, Гето сам велел им бежать как можно дальше и забыть обо всём), девочек забрали в Киото, видеться с ними запрещено, а всё, что Сугуру так старательно выстраивал, рухнуло от его же руки. Далее был показательный процесс, на котором Сугуру раскаивался как провинившийся детсадовец, и в итоге заработал свой шанс на исправление — с гигантскими ограничениями и навеки подпорченной репутацией. А, ну и учительскую зарплату он не получает, так как предполагаемая оставшаяся жизнь в качестве преподавателя зачтётся ему как исправительные работы на благо общества. Срать, конечно, Сугуру хотел на это общество. Но Сатору идеалист, или пытается таковым казаться, потому что ему в голову взбрело, что казнь — не выход, и даже к самым худшим нужно относиться в первую очередь как к людям, которые заслуживают право на реабилитацию. Как ему удалось убедить в этом старейшин — один хрен знает. Возможно, над головами стариков просто повисла лёгенькая такая угроза, которая, гогоча, прискакала, поставила перед фактом, что теперь смертной казни никакой не будет, и ускакала так, будто не она тут только что угрожала массовой расправой. Сугуру очень ярко видит перед глазами такую картину. Он хочет верить, что он Сатору небезразличен хотя бы немножко — даже если он просто удобный инструмент для исполнения его грандиозного плана по коренным переменам в магическом кругу. — Земля вызывает Сугуру, что за херня, — перед лицом щёлкают пальцами, и Сугуру приходит в себя, не заметив, что добрые полминуты не реагировал примерно никак, пока объект его обожания медленно снимал рубашку, не забывая покрасоваться как следует. Гето заторможенно моргает. Вся эта ситуация не вызывала у него ни капли возбуждения, только желание, чтобы всё закончилось побыстрее, и можно было пойти спать. Завтра суббота. Можно поспать на целый час подольше. Можно будильник выключить… — Прости, задумался. — Что-то не так? Ты как будто не здесь, — Годжо присаживается на колени перед сидящим на диване Гето, подминает полы рубашки, чуть склоняет голову к плечу и смотрит внимательно, скорее сканирует. — Ты не хочешь? Сугуру моментально становится стыдно. Хочет, ещё как хочет, просто… не сегодня. Сегодня бы он уснул в обнимку, попросил бы поцелуй на ночь и обещание проснуться вместе — только вот он не в том положении, чтобы что-то такое просить. Спят они в разных комнатах. Трахаются чаще всего в гостиной. Сугуру бы хотел прожить как-то без этого разделения и с некоторым количеством домашнего уюта во всём. Он бы хотел спать в одной постели, а ещё не трахаться, а заниматься любовью. Увы. Увы… — Всё в порядке, просто устал сегодня очень, — он машет головой в подтверждение своих слов. Прядки растрепались сильнее. Даже расчесаться сил не было. — Продолжай. Сатору хмурится сильнее. — Я не буду ничего делать, если ты не хочешь. — Я хочу. Серьёзно. Убедительно ли получается? Хочется верить, потому что, несмотря на недоверчивый взгляд, Сатору встаёт и пересаживается на коленки к Сугуру, тянется за поцелуем, стягивает футболку, делает всё, как обычно, и всё это приятно, очень приятно, только тяжесть век сильнее, чем любые, даже самые откровенные и возбуждающие прикосновения. Финальным штрихом Сатору привычно сполз ниже, расстёгивая чужую ширинку, а Гето зевнул без малейшего интереса во всём действе. Ну всё, добил. — Сугуру, мать твою, — это не злой тон, скорее раздражённый, но Сугуру всё равно вздрагивает. — Я тут, вообще-то, отсосать тебе собирался! Что с тобой такое? Блин, если бы он только знал. — Прости, — тянет Гето, пытаясь подавить ещё один зевок, откидывает голову назад и устало вздыхает. Сатору обиженно топает ногой, когда положение дел под ширинкой его совершенно не устраивает. — Я не специально. — Ну не знаю, сказал бы, что я тебе неприятен. — Ты не неприятен, и вообще не в тебе дело. — Да ну? А в чём тогда? Обычно тебя не отцепить, а тут ноль заинтересованности. Появился кто-то, что ли? Сугуру еле выдавливает из себя усмешку. Он реально вот-вот отрубится. — Кто у меня мог появиться? Я вижу только тебя, Ягу и студентов. Даже когда такие прецеденты и бывали — как, например, на летней программе обмена, — и к Гето старательно подкатывали молодые преподавательницы и ассистентки, он решал вопрос быстро. «Как вы относитесь к массовым убийствам? Я, понимаете ли, отношусь напрямую», — и милейше улыбался после. Дам как ветром сдувало, поклонницы шарахались и обходили за несколько метров, а Гето мысленно добавлял, что сэкономил им время и нервы, молодец такой. Кинул бы ещё вдогонку, что резню эту он провернул когда ему было семнадцать. А Сатору всё ещё не отвернулся от него даже после всего, что он успел натворить. Продолжает защищать и обеспечивать всем необходимым для жизни, а ещё называть своим единственным другом. Он первым простил его и поверил в его исправление. Только какой толк от этого? — Ну не знаю, ты вполне себе талантливо скрываешься. — Сатору, ну правда, ты тут ни при чём. Я просто устал. Глаза он уже даже не пытается держать открытыми. Он слышит, как Сатору перекидывает свою рубашку через плечо, а его футболку швыряет на диван, и отходит на несколько шагов. Долго молчит и едва слышно дышит. — Я подменю тебя завтра на первой лекции. Лучше выспись. Сугуру приоткрывает глаза. — Серьёзно? — Лучше бы тебе не валиться с ног, ты нужен живым и полным сил. — А как же… — Сугуру неопределённо проводит рукой, указывая то на себя, то на Годжо. — Сам справлюсь, не заморачивайся, — он отворачивается и покидает гостиную, лишь на пороге своей спальни бросает через плечо. — Спокойной ночи. Мысли Сугуру снова возвращаются к тупой теме супружеского долга. Годжо обеспечивает его жильём и деньгами, защищает от нападок сверху, не даёт казнить, устроил на работу, да и в целом пытается вернуть его к нормальной жизни, делая вид, что Гето вовсе не создавал тоталитарную секту имени себя, убивая тех, кто ему не нравится или тех, кто бесполезен. А теперь бесполезен сам Сугуру. Кто он без Сатору? «Сраная содержанка».

Акт первый.

Принятые решения, оказывается, имеют последствия.

С неутешительными мыслями Сугуру отправляется в свою спальню, на деле гостевую, но так уж вот вышло, что теперь это его обиталище на неопределённый срок. Разрешат ли ему когда-нибудь быть действительно свободным и распоряжаться своей жизнью самостоятельно — чёрт его знает. Сатору с самого начала заявил, что гостей у него в доме не бывает, и что комната всегда пуста, и с тех пор ни единым словом не заикнулся о том, что присутствие Гето его хоть каким-то образом смущает. А вот сам Гето злится и загоняется, что ему тут на самом деле не место и никто ему тут не рад. Жалеет ли он о том, что бросил всё ради нихрена? Чаще да, чем нет. Во всяком случае, в той, прошлой, жизни, у него были цель и извращённый смысл. Бесцельно существовать, зато в относительной безопасности, намно-о-ого хуже. Ощущается как сжимающийся ком под рёбрами, мешающий вдохнуть полной грудью, тянущий куда-то на дно. Убеждения и иллюзии рухнули, а на смену им пришло целое ничего. Намного проще было существовать, будучи всеми ненавидимым, но при этом ощущать себя абсолютно правым, чем быть таким же изгоем и отщепенцем, но уже без внутреннего стержня. Сугуру бы хотел схлопнуться, разорваться на части, вернуться назад в декабрь семнадцатого года и самостоятельно вынести себе мозги, потому что лучше не быть, чем быть вот так вот. Он вырубается, стоит только оказаться в горизонтальном положении. Снится ему какая-то полная дичь, от которой утром в голове не остаётся и следа. Что-то про Сатору, про его клан и про то, что Сугуру чувствует себя куском мяса, который вот-вот кинут на растерзание в клетку волкам. Больше не снится ничего. Ночь проносится секундами, оставляя тяжесть под веками и скованность в плечах. Почти одиннадцать утра. За плечо легонько трясут. Глаза получается разлепить далеко не с первого раза. — Доброе утро, — какое оно доброе, когда из полутьмы комнаты пялят два сияющих голубых глаза, картинка прямиком из хоррора. — Я не ожидал, что тебя настолько сильно вырубит. Сугуру бурчит что-то в ответ. — Тебе всё равно придётся встать, а то будем получать оба. Сугуру утыкается носом в подушку и безысходно вздыхает. Вот бы Сатору всё ещё считал смертную казнь допустимой мерой. На сборы ему дают двадцать минут, да и выбирать особо не приходится. Тратить время на дорогу во всяком случае не нужно, дорогой друг с радостью подбросит, он уже давно общественному транспорту предпочитает старую добрую телепортацию. Сугуру невыспавшийся, унылый и голодный, но последний пункт Сатору тоже обещал исправить — закажет им что-нибудь в кабинет. В шкафу оказывается парочка рубашек прямиком из химчистки (значит, его опять обхаживают со всех сторон), а учительская форма и привычные ботинки с массивной подошвой аккуратно убраны на место, хотя Сугуру вчера кинул их как попало. Окей, теперь он чувствует себя ещё большим ничтожеством: за ним убирают, ухаживают, кормят, а он только нос воротит и даже не может вечерок потерпеть и удовлетворить желания его, если так можно сказать, благодетеля. Он косит глаза на Сатору, пока они бок о бок идут вместе по коридору. Тот беззаботно улыбается и вновь скрывает глаза под повязкой — немножко ёкает сердце. Сил даже на внутреннее сопротивление нет, и Гето не прячет понурое выражение лица, думая только о том, как он бы хотел просто взять перерыв, закрыться в комнате и не выходить. А в идеале — отмотать время на два года назад и не дать секундной слабости и привязанности взять над собой верх, а самому помереть с доблестной рожей, лишь бы сейчас не приходилось проживать всё это. Всему этому ведь конца и края не видно. Сугуру не уверен, что у него будет счастливая и спокойная старость и пенсия, он даже не уверен, что дотянет до тридцати, хоть и осталось совсем немного. Вот бы его прикончило какое-нибудь проклятие на задании, только вот ведь незадача, магу особого уровня в принципе мало что угрожает. Если бы можно было выписать пощёчину прошлому себе, Гето бы непременно этой возможностью воспользовался. Вот тебе и не знающий пощады лидер опасного культа: ноет, что устал, а ещё жизнь у него бессмысленная. — Я понимаю, ты, скорее всего, не выспался, но у тебя настолько трагичное лицо, я уже жалею, что на работу тебя притащил. Сугуру даже не поворачивает головы. — М-гм. — Эй, всё настолько плохо? — рука твёрдо ложится на плечо, останавливая на месте. Сугуру не видит глаз напротив, но знает, что взгляд их обеспокоенный. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально всё. Гето видел своё серое отражение в зеркале утром, он сам себе бы не поверил. — Охренеть ты, конечно, обо мне мнения, если думаешь, что я тебе поверю, — и отворачивается на секунду, будто раздумывая, что делать дальше. — Потерпишь до обеда? Потом можно будет отменить остальные занятия и отпустить студентов пораньше. Гето смотрит на него снизу вверх как побитый щенок. — Посидим вечером дома, выспишься, завтра выходной, а в понедельник я что-нибудь придумаю. М, согласен? Годжо выглядит искренне воодушевлённым. Сугуру чуть порастерял навыки чтения его выражений, либо Сатору научился прятаться ещё лучше, чёрт знает. Есть ли у него какой-то выход, кроме как согласиться? Есть, конечно же, только препираться он не в силах. А согласие давит на голову грузом чувства вины за очередные подачки от Годжо, который и без того многовато старается для него. Что он вообще в нём нашёл? Сатору провожает его до зала, приветствует сидящих там второкурсников, усаживает Гето, после чего негромко говорит ему что-то вроде «Потерпи немного», а потом уже более беззаботным тоном обращается к студентам. — Гето-сенсей сегодня нехорошо себя чувствует, так что не слишком его выматывайте, поняли меня? Что у вас сегодня по плану? — Спарринги. — Отлично, значит Мегуми с Нобарой, а Юджи пока на месте. Гето видит, как у последнего чуть ползут вниз уголки губ. Годжо исчезает, оставив после себя раскатистый смех и подколку в сторону Мегуми. Сугуру нравится Юджи. Он в меру, совсем немножко, дурной и непосредственный, без лишних загонов в голове, но при этом чуткий и добрый, и Сугуру до последнего будет отрицать, что видит в нём нечто отражение особенное. Юджи его понимает, и даже не сторонится из-за всей его чёрной славы. Изредка он даже чересчур непосредственный, потому что, пока Сугуру внимательно наблюдает за спаррингом и следит за тем, чтобы студенты не оставили друг друга без зубов, Юджи, теребя меж пальцев ткань форменных брюк на коленках, без какой-либо причины заводит разговор, начиная с — кхм — однозначно нетактичного вопроса. — А вы и Годжо-сенсей близки? Сугуру давится воздухом. С чего это юное дарование это вообще взяло? — Мы друзья. — И всё? Сугуру с трудом сохраняет спокойное выражение лица. Плохой день, чтобы вываливать накопившиеся за дюжину лет переживания и невысказанные чувства школьнику, у которого преподаёшь. Сугуру педагогическое образование не получал, но что-то ему подсказывало, что это как минимум неэтично, а как максимум его личная жизнь студентов вообще касаться не должна. И нет, вовсе не потому что в ней полный бардак. — Итадори, это не самая подходящая тема для обсуждения, — он отвлекается и чуть не пропускает момент, когда остальные студенты не переходят на запрещённые приёмы. — Эй, давайте без ударов по рёбрам! Со стороны Кугисаки доносится недовольное мычание. Она Гето немного недолюбливает, но только за то, что пару лет назад он чуть не прикончил её подругу. В остальном она вполне себе нейтральна — кроме, возможно, излишнего желания влезть в учительскую личную жизнь. Сугуру, кажется, понимает, откуда тут ноги растут. — Если это Кугисаки тебя попросила спросить у меня из-за того, что я к тебе хорошо отношусь, то передай ей, что не выйдет, — он держится, чтобы не сказать ещё чего лишнего. Всё-таки он взрослый человек, а они подростки. Не по статусу и совсем не педагогично. — А вы хорошо ко мне относитесь? — лицо у Юджи просияло. Гето вздыхает. — Думаю, ты и без меня уже заметил. У нас с тобой, как бы сказать… есть нечто общее, — и Сугуру не имеет в виду убийства по неосторожности, излишнюю доброту и пошатнувшиеся убеждения. На самом деле и их тоже, просто в первую очередь Юджи единственный, кто знает, что значит удерживать в себе проклятие. И Сугуру понимает, как ему нелегко приходится со всем, что навалилось на него в колледже. Гето был таким же. Может быть, к этой своей новой жизни он и вернулся ради того, чтобы направить кого-то, кто ещё не безнадёжен. Юджи улыбается и молчит какое-то время, наблюдая за одноклассниками. Жаль, что долго в тишине он находиться не может (прямо как кое-кто). — А вы с ним, случайно, не встречаетесь? Удивительно, что Сугуру не аннигилировался прямо на месте от этого вопроса. Ещё и хладнокровное выражение лица лишь с лёгкой доброжелательной улыбкой удержал. Мог бы приз за актёрскую игру получить, не зря ж столько лет в культе эту свою физиономию отрабатывал. Сугуру думает, а действительно, может они случайно и встречаются. Он понятия не имеет, что в этой голове творится. Сатору не мастер разговоров о непростом и личном, это они уже давно выяснили. — Я не вправе распространяться о чём-то личном как учитель, — он пожимает плечами. — Не понимаю, откуда ты это только взял. — Я просто предположил. Годжо-сенсей столько о вас говорит и постоянно заботится, вот я и подумал, что может быть… — Меняйтесь, — хлопает в ладони Гето, лишь бы прекратить этот разговор. Он понимает, что после такого уклончивого ответа ученики точно напредставляют себе всякого и, к сожалению, небезосновательного. Если даже директор то и дело осекал их, ругаясь, что они с Сатору ведут себя как женатая много лет пара, то студенты точно найдут, за что зацепиться. Гето хочет верить, что его это не касается и не задевает. Но в чём-то понимал эту романтическую конспирологию — он бы тоже хотел верить, что у них не просто дружеско-рабочие отношения. У Сатору наверняка кто-то есть. Он часто в разъездах, в командировках, пока Сугуру томится в квартире, мотая время за очередным сериалом. Сатору со своими данными может заполучить кого угодно, если того захочет. Зачем ему какая-то переломанная игрушка без души и света внутри. Подойдёт разве что как замена, которую можно выбросить чуть что. Сугуру ужасно не хочет об этом думать, но не может не признавать реальность. Он злится на себя за ревность, потому что оснований для того никаких нет, но и на Сатору тоже злится, потому что смеет им пользоваться. Но если такое пользование позволяет ему быть рядом с Сатору и не гнить в подвалах — что ж, он согласен. Время до обеда тянется ужасно медленно. После, честно говоря, тоже. Второкурсники всё-таки не выбивают друг другу зубы и не разбивают носы, но Сугуру, увы, под конец отвлёкся окончательно, вперившись взглядом куда-то между стеной и потолком. Мысли его посещали одна другой хуже. Юджи снова пытался подкопаться с вопросами, но Гето, сославшись на срочные и неотложные дела, слился с ответа под ядовитую ухмылку Нобары — вроде бы двадцать девять лет мужику, а боится осуждения от подростков. Только Мегуми не проявляет к его личной жизни никакого особого интереса, да и сам Гето его сторонится по вполне очевидным причинам. Да, он, конечно, не виноват, что его батя мудак и чуть не убил любовь всей его жизни и его самого, но уж чересчур у пацана характерная внешность. Очков ему добавляет то, что Сатору растил его целых двенадцать лет, по-своему его любит и ценит и пытается вырастить из него достойного союзника, только эти же очки отнимает то, что воспитание Сатору местами ухудшило и без того слегка говнистый характер. Потом голову прошивает мысль: они с Сатору были рядом двенадцать лет. Мегуми может знать что-то такое, чего не знает Сугуру. Например, скучал ли по нему Сатору всё это время. Он вроде бы зарёкся обсуждать свою личную жизнь с учениками — и вот он здесь, пытается подобрать момент, когда можно поговорить с Мегуми наедине. Гето, блять, Сугуру. Получивший клеймо худшего и страшнейшего мага в мире, убийца, преступник, по расхожему мнению психопат (что неправда). Ага, будет спрашивать у студента, нравится ли он тому же мальчику, что нравится ему. Сугуру бы с радостью себе врезал, но он, вроде бы, ещё не до такой степени отъехал. Спустя пятнадцать минут после окончания занятия в класс заглядывает Сатору в рубашке и брюках вместо привычной учительской формы и, кажется, с пакетами из доставки. Вернее, первыми в класс заглядывают именно пакеты на вытянутой руке, а затем уже владелец всего этого добра, сверкающий новенькими солнцезащитными очками и лучистой улыбкой. — Я обещал, что не оставлю тебя голодным, — разносится по залу эхом. — Эй, ты как? Сугуру поднимает на него усталый взгляд и тянет улыбку. — Жить можно. — Они тебя не замотали? — Да ничего. Техничности им, конечно, не достаёт, но они неплохо справляются, — Сугуру поднимается со своего привычного места и жестом спрашивает, куда они пойдут обедать. Сатору таким же жестом зовёт за собой. — Если бы ещё слушали меня, а не пытались друг другу дать леща, было бы совсем прекрасно. — Ну вот такие они у нас! Я удивлён, что ты не избегаешь Мегуми. — Мне кажется, что это он меня избегает. — О, не переживай, он всех избегает, не только тебя. Это его стандартное состояние. А Юджи и Нобара как? — Ничего, я ими доволен, — Сугуру прикусывает язык, чтобы не сказать, как их беспокоят их с Годжо взаимоотношения. — Я знал, что вы найдёте общий язык, особенно с Юджи, — он бросает ухмылку на повороте в его кабинет. — Он ужасно на тебя похож. «Охренеть откровение», — кратко закатывает глаза Сугуру на довольство Сатору его гениальным кукловодским планом. Наверняка ведь гордится собой и мысленно хлопает себя по плечам каждый раз, когда думает о том, как же Юджи повезло с учителем, а учителю — с Юджи. Да чего уж там, Сугуру тоже им гордится. Обедают они в тишине, даже не смотрят друг на друга почти что. Сугуру варится в собственной голове, ставя под сомнение каждое из своих решений, думает, действительно ли он прошлый хотел бы такой жизни. Может, если бы он мог сейчас взять Сатору за руку, и хотел бы. Он пытается сосредоточиться на еде и её вкусе — пряно-остром и немножко жгучем — и всё прекрасно и вкусно, Сатору опять купил именно ту лапшу, которая ему очень нравится, а ещё притащил две банки холодного кофе, тоже его любимого, и Сугуру чувствует себя неблагодарным куском дерьма. Годжо в это время с серьёзным лицом разгребает рабочие сообщения, иногда смешно морща нос, периодически закидывает себе в рот еду и злобно стучит пальцами по экрану телефона, набирая кому-то что-то явно нелицеприятное. Сугуру хочется представлять, что это их рутина, как в старом западном кинематографе: муж с газетой и чашкой кофе за столом, а рядом сидит жена, заваривая себе чай, все улыбаются, всё вокруг светлое и вылизанное. Неестественное. В реальности не бывает таких пластмассовых семей образца пятидесятых из рекламы бытовой техники. В реальности Сугуру даже до размышлений об их потенциальном браке далеко. В реальности ему вообще стыдно, что он позволяет себе о таком думать. Сатору его друг, а он и этим не доволен. Да и какая уже разница. Прошло столько лет, ничего уже не болит, только неэстетичный шрам на всю жизнь остался. Да и сам Сугуру уже сросся с этим чувством, оно влилось в его идентичность, и он вполне мог бы говорить: «Привет, я Сугуру Гето, мне двадцать девять, я владею техникой манипуляции проклятыми духами, преступник по нескольким статьям и я четырнадцать лет влюблён в лучшего друга». Потрясающая строчка для резюме. Сугуру морщится со своих же мыслей. — Что-то не так? — ну разумеется, он заметил, как же иначе. — Всё в порядке, — дежурно отвечает Сугуру, пряча взгляд в остатках лапши и чувствуя, как со стороны его внимательно изучают. Сатору в ответ на это недовольно хмыкает и продолжает с новыми силами агрессивно набирать кому-то что-то. Сугуру знает, как его все здесь бесят, и что он никогда не упустит возможности съязвить, унизить и показать всем, где их место. Потрясающие педагогические качества, кто его только пустил на эту должность. С другой стороны, его, наверное, никто не звал, он сам пришёл, и у него же есть его этот далеко идущий план, ради которого, судя по всему, Сатору ему жизнь и сохранил. Впрочем, он вообще не в том положении, чтобы жаловаться. — Подстричься хочу, — невпопад говорит Гето, зачёсывая назад отросшую за месяцы чёлку. Ну, он и правда хотел по многим причинам, просто сейчас появилась нужда что-то как можно скорее поменять, и потихоньку отрастающие до самой поясницы волосы — первый на то претендент. — Чё? — опять отрывается от телефона Сатору, но теперь уже с более удивлённым лицом. — Подстричься, говорю, хочу, — спокойно повторяет Сугуру, как для тупого. — Задолбали они меня. На лице напротив отражается что-то вроде возмущения. Ну хотя почему «вроде», это оно и есть — вон, даже телефон в сторону отложил, чтобы недовольно хлопнуть по столу. — Ты поэтому такой несчастный? Карешку, что ли, отрежешь? — конечно же, язвит, потому что иначе общаться не умеет, Сугуру, увы, привык. — И кто тебя бросил? «Ты, мудила». — Нет, просто покороче сделаю. Хотя, — Сугуру привычно трёт переносицу. — У меня со средней школы коротких волос не было, может… — Только попробуй. — Ого, ты будешь мне запрещать что-то делать со своей внешностью? Не то чтобы Гето собирался бросаться в крайности и бриться под машинку, ему нравилась его копна, в неё приятно зарываться руками, а ещё ему не нужна шапка зимой. Но ухаживать за всем этим — та ещё морока, одного шампуня уходит за пятерых, а ещё они ну уж очень плотно связаны с определёнными воспоминаниями о той, другой, жизни. Может, это просто символическая попытка порвать с будущим, которого у него уже никогда не будет? Лицо у Сатору сложное. — Ладно, я занесу в календарь. Схожу с тобой. Всё равно затылок уже отрос, — и как бы в подтверждение своих слов он ерошит чуть отросшие волосы, некогда сбритые под ноль. Сугуру, конечно же, понимает, что дело не в том, что пора обновлять андеркат, а в том, что без сопровождения Гето попросту никуда не отпустят. Он всё ещё под строгим домашним арестом и его всё ещё везде должен преследовать Годжо, лишь бы не было потом проблем и лишь бы ему не возобновили смертный приговор. Глупо было бы попасть на эшафот вот так, после всего того, чем они оба пожертвовали. Лицо Сатору за те несколько секунд, что они молчат, а он упорно смотрит в экран телефона, становится ещё сложнее, если не сказать, что откровенно злее. А это плохой знак. Он же всегда оперирует на хиханьках-хаханьках да на унижениях, он крайне редко злится в открытую, особенно в чьём-то обществе. — У меня плохие новости, — цедит сквозь зубы он. — Долбоёбы требуют нас с тобой через полчаса на очную ставку. — Опять?! — Сугуру чуть не роняет из рук коробочку с остатками лапши. Едва ли половину съел. Всё равно больше не тянет. — А не слишком ли они зачастили, нет? — Да, Сёко рассказала, что они тебя заебали на прошлой неделе, и да, они уже теряют границы, и ещё — они недовольны тем, что тебя не было на утренней лекции, а я был, значит ты был без присмотра. У Гето глаза закатываются сами собой. Ну что за клоунская ситуация. — Прости, я сам предложил. — Ты не виноват. И Гето реально не злится на него. Честно. Он зол на верхушку, которая считает, что за этот час с хвостиком он мог вернуться к старым привычкам, и теперь ему грозит полтора, в лучшем случае, часа отменного выноса мозга. Ещё и Сатору заставят оправдываться. Как же задрало то, что всегда и везде следят. Он устал, что каждый его шаг — неправильный. Сатору торопливо допивает свою зубодробительно-сладкую газированную жижу, раскидывает в одну сторону грязные коробки и палочки, в другую — документы, и, предупредив, что он ненадолго, убегает. Только останавливается в дверях на пару секунд. — Сугуру, я понимаю, что ситуация паршивая. Если хочешь… — Сугуру уже не нравится это сочетание слов, плечи передёргивает. — Я завтра вечером еду в Киото по делам клана, поедешь со мной? Как будто бы у него есть выбор. — Там барьер, сможешь ходить где захочешь и начальство тебя не отследит, а ещё отоспишься на месяц вперёд. Хоть что-то хорошее. Но отсутствие выбора всё равно злит. Сугуру кивает, пялясь в свою лапшу. — Вот и славно, только поешь, я тебя прошу. Ха-ха, что-то эта ситуация ему напоминает. Сугуру научился отключаться. Ещё давно, незадолго до того, как покинул школу. Навык весьма полезный, если не нравится то, что происходит вокруг, то уходишь глубоко в себя, оставляя лишь минимально функционирующую оболочку, и смотришь со дна колодца. Тело ест, спит, делает повседневные дела, даже изредка смеётся, но человека внутри нет. И взгляд почти стеклянный. Сугуру прибегал к этому, когда самому от себя становилось противно, в самые острые моменты его сектантской карьеры, и чаще — в последние два года. Это странно. Под боком могут быть любимые дочери, которые обнимают и щебечут что-то своё, а рядом с ними пустой манекен, дежурно улыбающийся на мелочи. Может, в очередной раз приходит лучший друг, который чуть ли не на коленях умоляет вернуться, а смотрит на него бездна, жизнь в которой осталась на глубине метров ста или двухсот, до которой точно не добраться. Странно быть сторонним наблюдателем из собственной головы. Но это пригождается, особенно на встречах со старейшинами, отключить мозги и чувства — самый верный способ пережить это собрание, находиться на котором не рад ни один из участников. Там ещё пахнет всегда так мерзко, самыми жуткими благовониями, которые только можно найти, и от них постоянно тошнит. Сугуру со стороны слушает, как его отчитывают, или даже уже не слушает, просто плавает где-то на дне холодного и мрачного сознания, а просыпается уже в совершенно другом месте. Пару раз он обнаруживал себя в гостиной на диване-траходроме с Сатору, который, судя по всему, не видит разницы. А если, как гласит народная мудрость, нет никакой разницы, то зачем платить больше? И Сугуру отключается. Забывает о лапше, забывает об учениках и о своей «провинности», чувствуя только тягучую и вязкую усталость, захватывающую все его внутренности. Нет-нет, никакой чувствительности, никаких ощущений, просто онемение. Никто не догадывается. Конечно. Главное сделать виноватое и понимающее лицо, не произносить ни слова, но и не слушать. Периодически слышать голос Сатору, смазанный до фонового шума. Чувствовать запах, от которого голова кружится и мутит. И так не настолько больно. Зачем это всё было? Да, его репутация испорчена с концами, но ему не выдают ни малейшего кредита доверия, одно презрение и отношение как к животному. В их глазах он всегда будет поехавшим сектантом и мастером проклятий. Смысл ему пытаться исправляться и что-то доказывать? А ведь… Правда. Зачем пытаться быть тем, кем не являешься. За неопределённое количество часов, проведённых в колодце, Сугуру придумывает, как можно было бы вернуть всё на круги своя. Как он сбежит прямо из квартиры, соберёт немногочисленные шмотки, снова оставит Сатору позади, и исчезнет. Только так в этом будет смысл. — Сугуру? Всё окей? Мы вышли с собрания, ты в курсе? — обеспокоенный голос лезет прямо на глубину, даже если быть ему там не положено. — Ага. — Я знаю, что это отстойно, но ведь они скоро сдохнут, м? Сколько там старики живут, лет семьдесят? Тогда мы наконец-то будем спокойны и сможем делать всё, что считаем нужным. — Мгм. — Они же прекрасно понимают, что делают, и намеренно портят жизнь и мне, и тебе зачем-то. Я знаю, что они не простили меня за то, что я привёл тебя, и недовольны тем, что Яга нам потакает. Но блин, им нормально вообще со своей презумпцией виновности и нулевым шансом на исправление? Сугуру даже не кивает. — Эй? Сугуру, что за херня? А Сугуру под водой. В своей голове он уже давно следует дорогой безысходности. Думает о том как, когда и куда он будет убегать. Предстоящий выезд в Киото — идеальная для того возможность, тем более что над клановой резиденцией стоит собственный барьер, неподконтрольный совету. Следящую печать Сугуру тоже сбросить сможет: он сильный, охренеть какой сильный, а печать создавал невесть кто, явно не рассчитывавший на мага с подобным потенциалом. И вообще, единственная причина, почему он до сих пор под действием этой печати — это то, что Сатору прилетит, он разозлится, и полетят головы. А вот затеряться немного труднее, потому что Сугуру всё ещё личность достаточно приметная, и нужно будет сильно постараться… Его сильно трясут за плечо. — Это даже не смешно, Сугуру, ты меня слушаешь? — изгиб бровей настолько страдальческий, что ни очки, ни чёлка не скрывают. — Я всё понимаю, ты расстроен, но последние два дня ты как будто… не здесь. В точку. — Я тебя прошу, продержись сегодняшний день, а завтра смотаемся, ты отдохнёшь как следует, вернёшься, и всё будет намного лучше. Ты прав, конечно, будет намного лучше. Без него. Сугуру, будто отрезвлённый, выныривает. Подобные резкие манёвры провоцируют у него лёгкое головокружение, будто бы он действительно переживает какой-то внетелесный опыт, а не просто абстрагируется от мира до предела. И вот он снова смотрит своими глазами, чувствует всё от первого, а не от третьего-четвёртого лица, и чувствует, что мимо чужого взгляда это не прошло: Сатору выглядит немного озадаченным. Кажется, он видит, но не понимает, что происходит. — Понимаю, прости, устал очень. И я больше не соглашусь на авантюры с пропуском лекций ради сна, мне не нравится, что мы оба огребаем за это. — Сугуру-у-у, — ему на плечи закидывают руки, как на спинку стула. И кажется, кое-кого надо уговорить перестать чуть что повторять его имя. Не глухой всё-таки. — Мне достаточно три часа поспать, а ты выматываешься, и тебя специально пытаются вымотать ещё сильнее, прошу, только не глупи. До вечера осталось всего ничего. Сугуру кивает и пристыженно опускает голову. Он ненавидит, что Сатору несёт за него ответственность, как за дитя малое. Ему и так студентов достаточно. И как же тошно быть обузой. — Вот приедем в Киото, тебе там дадут комнату, и я скажу чтобы никто тебя не трогал, выспишься как следует, а завтраки сам тебе в комнату буду таскать! — Тебя там не засмеют? Не пристало господину какому-то простолюдину таскать завтраки в постель, — Сугуру смешит сама ситуация, и впервые за день он искренне хихикает. — И что мне? Обращаться к тебе «Годжо-сама»? О-о-о, вот это контрольный. Даже невооружённым взглядом видно, как волосы на чужой голове дыбом встали, а кончики ушей тронул румянец. — Нет. Категорически нет. Я тебе запрещаю. — Да? А то что? Сугуру невинно хлопает глазами. Дразнить Сатору весело — всегда весело, потому что он только снаружи весь такой неприступный и недосягаемый, а на деле он ведётся на любой подобный крючок, хуже ребёнка, которого конфеткой поманили. Впрочем, от конфетки он тоже не откажется никогда. — Давай пока отложим этот вопрос с хонорификом. Моя задача — отвезти тебя в Киото и создать тебе райские условия, а твоя — не мешать разборкам с кланом. Выражение его лица при одном упоминании становится холоднее, поза более скованной и будто бы деревянной. Гето, выросший вне клановых систем, никогда не понимал и не поймёт, как это всё работает, а главное, почему его друга настолько переполняет… а что его переполняет? Сатору неприлично мало рассказывал о своей семье, но и тех крупиц было достаточно, чтобы понять, что люди это не самые приятные в лучшем случае, а в худшем холодный пот от них бежит по спине. — Будешь меня как принцессу содержать, пока сам будешь биться с драконом? — Да. С драконом. Хорошо сказано. Никому никогда не было известно о том, что происходит в клане Годжо кроме них самих. Как сборище в несколько десятков человек умудрялось оставаться настолько скрытным при том, что у главы клана рот не закрывается вовсе, это феномен, достойный исследования. — Пойдём. Тоже хочу, чтобы день кончился побыстрее. День предсказуемо оказывается строптивой мразью и быстрее кончаться не хочет. Сугуру считал, что силы у него кончились уже давно, но вот он раз за разом продолжает находить в себе нечто, чтобы двигаться и думать. Когда он наконец-то грохается на гостевую, то есть, свою, кровать, то понять не может, как вообще дожил до этого момента. Возможно, он давным давно влез по уши в этот энергетический кредит, с которым до конца жизни не расплатится и будет уставшим даже в посмертии, каким бы оно ни было. На часах только семь сорок вечера, где-то в квартире вовсю шебуршится Сатору, но хочется только отвернуться к стенке, не снимая рабочей формы, и уснуть прямиком до завтрашнего вечера. Что Сугуру и делает. Просыпается он только, вопреки запланированному, по привычке к семи утра, слыша обычный грохот с кухни. Увы, кто-то временами не умеет — или не хочет — быть тихим. «Плевать», — думает Гето, встаёт с постели только чтобы скинуть с себя вчерашнюю одежду, и ложится обратно. Только сон не идёт. Он крутит в голове весь прошедший день. Пропущенный урок, тренировки, обед, сорокаминутное ссаньё в уши об ответственности, работа-работа-работа… Точно. Сатору позвал вместе поехать в Киото. И Сугуру решил, что пора бежать. Повернувшись на другой бок, он укладывается поудобнее, насколько это возможно, и чувствует бегущую по коже едва уловимую дрожь. Да, он сделает это снова. Как там говорят, привычка — вторая натуре. И если первая натура Гето быть вечно безответно влюблённым в лучшего друга, а вторая — бежать от него в том числе, то так тому и быть. Планировать с нулём информации на руках тяжело, с нулём мыслей в голове — ещё тяжелее. Пока что известно лишь то немногое, что Сатору когда-то говорил о своём доме: Киото, пригород, здоровенное поместье с огромной территорией. За те два дня, что они будут в отъезде, он должен достаточно хорошо изучить территорию, может, порасспрашивать постоянных жителей о том, что там есть, желательно обойти всё самому, выяснить, где будет достаточно скрытое от посторонних глаз место. А до этого нужно собрать необходимые вещи на первое время, как следует отдохнуть и не показывать виду, что что-то случилось. Нужно будет ещё каким-то образом вытянуть Годжо куда-то, где будет банкомат, и снять себе денег… которые у Гето, на удивление, есть. Сатору в обход любых запретов кидает ему значительные суммы — «ты заработал» и «на всякий случай». Вот случай и наступил, спасибо, Сатору. По обнажённой спине снова бежит холодок. Вот так он, значит, отплатит за всю доброту, которую ему подарили? Сатору никогда ничего не просил взамен и не ждал. Боже, да они даже спят исключительно потому что Сугуру на это согласен и хочет заполучить себе частичку недостижимого хотя бы так. Так значит, неблагодарный? Но Гето устал себя ненавидеть. Устал думать о том, как ему отплатить за это. И устал быть подконтрольным. Он устал быть преданным самим собой ради ничего. Лучше бы он умер с достоинством. По щеке холодной дорожкой течёт слеза. Годжо не трогает его до самого обеда, только к часу дня приоткрывает дверь и просовывает нос в щель между дверью и дверным косяком. — Доброе утро? Ты тут живой? — а голос-то не на шутку обеспокоенный. — Более чем, — бурчит Сугуру, скидывая с головы одеяло раздражённым движением. Он так и не уснул обратно. Все несколько часов думал, планировал и пытался предсказать реакцию Сатору, которому точно будет больно. Когда вихрастая голова уже увереннее показывается в комнате с улыбкой во все тридцать два Сугуру уже чувствует себя вселенски виноватым перед ним за всё то, что его ждёт. Он ещё слишком хорошо помнит то выражение его лица в Синдзюку. И глаза — посеревшие, пустые и полные боли предательства. Хорошо помнит, как он кричал, чуть не плакал, как поднял руку с печатью, грозившей смертью не только ему, а всей улице, а Сугуру просто ушёл. И сам ничерта не помнит, что он тогда чувствовал. Плакал он? Смеялся? Просто ни-че-го. — Вставать будешь? Я там завтрак и на тебя приготовил, холодный уже правда, — он чешет затылок, всё ещё не давая себе переступить порог комнаты. — Да и обед уже сейчас. — Спасибо, — выдыхает Сугуру, не осмеливаюсь смотреть собеседнику в глаза. Кажется, зрительного контакта он будет избегать ближайшие два дня. — Поезд в шесть, так что собирайся, и, пожалуйста, не проспи. — Мгм. — А то на работу идти придётся. — Твою мать, напоминать-то зачем, — он трёт переносицу, Сатору смеётся. — Я помню. Что с собой брать? — Ну, в целом, только себя, потому что всё необходимое на месте будет. Если только ты не против традиционной одежды, потому что с обычной там, ну… — и тут уже по его лицу пробегает раздражение. — Напряг. Сугуру поднимает бровь. — Нет, не пойми неправильно, тебе юкаты очень идут, но я не думаю, что ты променяешь спортивки на многослойные жаркие шмотки. А, так вот на что намёк. Последний раз Сугуру надевал юкату летом, когда они с другими учителями везли студентов на фестивали в городе, да на Танабату, а до этого… А до этого его любимый комплект многослойных жарких шмоток был почти полностью уничтожен кое-кем из его ныне подопечных. — Я понял, возьму с собой. — Эй, я тебя не отговариваю ни в коем случае! — Ты буквально этим сейчас и занимаешься. Сатору дует губы. — Иди на кухню лучше, а то я сам всё сожру. Атмосфера домашнего уюта потрясающая. Сатору неплохо готовит, но только когда хочет. Загвоздка в том, что чаще всего он всё-таки не хочет и тратит какие-то баснословные деньги на доставки, но что с него взять, может себе позволить. Сугуру себе таких вольностей не позволял и до сих пор не может привыкнуть. Он готовил всё сам, учил девочек, жёгся, резался, сжигал двухдневный запас продуктов, косячил как мог. А у Сатору всё как будто само получается хорошо, и это бесит. Пока Сугуру с кислой миной жевал рис с курицей, голову его продолжали наводнять мысли о побеге. Он же даже за полтора года почти не смог привыкнуть к такому ритму жизни, а значит, что ему тут не место. Сатору, гад такой, будто чувствует, что что-то с настроением его друга не то, что удивительно, ведь он на такие вещи слепой и тупой — проверено. — Съедобно хоть? — Очень вкусно, спасибо, — говорит Сугуру голосом довольно бесцветным и не поднимая глаз добавляет. — И не надо меня глазами испепелять. — Сугу-, — и осекается, недовольно фыркает и отводит глаза в сторону. — Я предупредить хотел. Мои родственники о тебе, ну… наслышаны. — Мне казалось, им глубоко плевать на дела колледжа. — Это-то да, просто, — он заламывает пальцы. — Некоторые из них на короткой ноге с нашим кругом старейшин. И искренне убеждены в том, что ты на меня плохо влияешь и я поэтому такой гад. — Им давно стоило запомнить, что гад ты сам по себе, без влияния, — Сугуру чуть усмехается, перемешивая палочками содержимое тарелки. — Ну, это я до них донести не смог. В общем, я постараюсь сделать так, чтобы тебе не пришлось ни с кем из них пересекаться, но уследить за всем я не могу. Поэтому если вдруг наткнёшься на кого особо фанатичного, то они могут поугрожать пытками и казнью, но сделать ничего не смогут без моего разрешения. Сугуру роняет одну из палочек. — И ты это называешь отдыхом от работы? Я лучше в колледже останусь. — Ты же прекрасно знаешь, какие проблемы потом у тебя будут из-за нарушения ареста… — Знаю, мне плевать. — Но ты же сможешь выспаться и спокойно идти куда тебе угодно! — Сейчас ты предлагаешь поменять одну тюрьму на другую, только в одной хотя бы вид делают, что я не монстр и в лицо этого не говорят, а здесь под соусом свободы мне будут высказывать всё, что обо мне надумали за десять лет. — Ну да, они идиоты, которые застряли в позапрошлом веке, но они дальше угроз не зайдут. Я не могу туда не поехать и оставить я тебя здесь не могу, понимаешь? Это нужно просто перетерпеть, и я постараюсь сделать всё, чтобы ничего не случилось, — он натыкается на ну очень уж красноречивый взгляд со стороны собеседника. — Ну пожалуйста, потерпи немного и будешь отдыхать от меня в том числе, обещаю! — Потрясающе, — бурчит ему Сугуру в ответ. — Сплю и вижу. И кажется, Сатору это задело. Обидело. Он со своим незакрывающимся ртом заткнулся, отодвинул стул и ушёл. Молодец, Сугуру, теперь ты расстроил друга, который для тебя всё делает, сволочь неблагодарная. Гето устало закрывает глаза и трёт их ладонями. Продолжай в том же духе, давай, разрушь остатки того хорошего, что у тебя есть, разрушь доверие единственного человека, который тебе настолько дорог. — Сатору, прости пожалуйста, я не хотел, — он стоит у приоткрытой двери спальни с опущенной головой и говорит вполголоса, не зная, слышат ли его. — Этого не повторится. Шуршание внутри комнаты прекращается. — Всё в порядке, — тон привычно беззаботный и спокойный, но Сугуру это вот вообще никак не успокаивает. — Не бери в голову. Мне нужно на час исчезнуть, ты пока вещи собирай. «Исчезнуть». Сугуру думает о том, чтобы в профилактических целях побиться головой об стену. День проходит довольно бестолково. Вещи Гето складывает минут за сорок, ещё десять занимает упаковка, после этого час он просто лежит на кровати, потом тоскливо смотрит в окно, как девица, запертая в башне, — и да, квартира на семнадцатом этаже ну вот вообще никак не помогает отбиться от этого ощущения. Годжо возвращается, покрывая кого-то с ног до головы по телефону самым нелицеприятным. Сугуру слышит, как он скидывает ботинки, как те ударяются о стенку, слышит, как он наворачивает круги по гостиной, делая в тираде периодические паузы только лишь чтобы опять собеседника перебить, как он роняет себя на диван и раздражённо стучит по подлокотнику, как он в конце концов бросает трубку и швыряет куда-то телефон. И только после пары минут затишья Сугуру находит в себе силы выползти из комнаты. — Кто опять накосячил? Сатору удивлённо оборачивается на него, будто не ожидал увидеть или услышать, а затем широченно ему улыбается — у Сугуру сворачиваются в узел все внутренности. Ему всегда улыбаются. Всегда. — Да ничего особенного, договаривался, чтобы нас встретили, — Сугуру по небольшой дуге подходит к дивану и медленно, неслышно садится. Как будто на него могут броситься. Господи, ну Сатору же никогда этого не сделает, только рефлексы никуда не денешь. — Ты собрался? Сугуру сидит на диване боком, скрестив ноги, Сатору развалился, закинув одну ногу на подлокотник, а голову на спинку. Тот самый диван. Всё как и обычно по вечерам когда… Может, получится хотя бы так свою вину загладить? Сугуру тянется рукой к чужой щеке и смахивает прядь волос, заправляя её за ухо, только прядь моментально вылезает обратно. У Сатору волосы, как у пластиковой куклы, застыли в одном-единственном состоянии и никаким исправлениям не поддаются. — Ага. Сатору не отстраняется, но и не смотрит. Сугуру придвигается чуть ближе. — Поезд через полтора часа. Нам ещё доехать нужно. Сейчас же пробки. — Говорит мне тот, кто умеет телепортироваться. Со стороны слышен смешок. Но Сатору перехватывает всё ещё путающуюся в его волосах ладонь, после чего поднимается с тупым кряхтящим звуком. Не сегодня, придётся отплатить в другой день. — Я на этой неделе уже достаточно выговоров от начальства получил, за телепортацию без «крайней необходимости» не хочу, — и, рисуя в воздухе кавычки, он уходит к себе. — Пойдём, не хочу опоздать. Всю дорогу до вокзала и всё время в поезде они молчат. Сугуру понять не может, винить себя или всю ситуацию сразу. Просто молчаливый Годжо Сатору это… не то, к чему он привык. Таким он остался только в воспоминаниях с начала первого года учёбы, когда он только уехал из клана. Он был серьёзным, грубым, мало разговаривал и совершенно не умел завязывать дружбу с другими. Но как только он оттаял и стал тем самым легкомысленным и дурашливым собой… всё. Сугуру пропал. И вот он опять такой. Гето хочется надеяться, что это из-за семьи. Сатору же и с ними не в ладах. Вот бы это было действительно просто из-за родни. Два часа тянутся хуже старой жвачки. А на вокзальной парковке Сугуру выныривает из своих мыслей, осматривается вокруг и его пробирает истерический смех. Сатору пихает его локтём под бок. — Эй, чё случилось, может поделишься? Но Сугуру поднимает взгляд на машину, которая за ними приехала, на её овальный логотип с углом посередине, и не может остановиться, снова складываясь пополам от скручивающего ржача. — Сугуру, мать твою! Ты несколько часов сидел весь такой трагичный, сейчас-то что… — Ты серьёзно? — перебивает его, задыхаясь, Гето. — Ты, блин, серьёзно? Сатору склоняет голову на бок. Выражение глаз не считать, как и обычно. Водитель с сомнением смотрит на них обоих. — В мире существует миллион автомобилей, а твой клан затарился этим? — в этот момент Сугуру казалось, что ещё немного, и конечности его подведут, и ржать придётся уже на асфальте. — У вас они все такие что ли? — Сатору неуверенно кивает. Сугуру ржёт ещё сильнее. — Я поверить не могу, что вы закупились не чем попало, а, блин, «Инфинити»! Сатору шмыгает носом. — Я подумал, что нам подходит. Тем более не я выбирал, я только бумажки подписывал. Ну… Это многое говорит о клане Годжо. А именно о том, как же они сами себя облизывают. Сугуру садится на заднее сидение блестящей чёрной «Инфинити», сдерживаясь, лишь бы не смущать ещё больше ни водителя, ни Сатору. Хотя он бы не удивился, если бы внутри тоже всё было как-то тематически заклеено, а на приборной панели красовались миниатюрные портреты каждого главы клана, начиная с чёрт пойми каких времён. И номера бы тоже в какой-нибудь акроним складывались. И, ну блин, теперь картинку из головы стереть никак не получается. Как и тачку с портретом Сатору в традиционных одеждах прямо на капоте. Сам же Сатору, кажется, уже привык, и смеха не разделяет, хотя бы не смотрит так же перепуганно, как водитель в зеркало заднего вида. Дом — хотя здесь корректнее сказать поместье или резиденция — с одной стороны и опрадывает ожидания Сугуру, и не оправдывает. Всё, как он и представлял, огромное, богатое, вычурное, но в своих фантазиях он крайне преуменьшил масштаб трагедии. Ещё издалека среди плотных зарослей деревьев высилась изогнутая серо-голубая крыша, которую Сугуру по глупости принял за храм, но в какой-то момент они проехали забор с табличкой «частная территория» и шлагбаум (которые и в городе-то мало где встретишь), а на парковке недалеко от этой самой изогнутой крыши красовались не две, не пять, а целых, мать их, девять сверкающих, как только из салона, «Инфинити» явно не эконом-сегмента, Сугуру понял, что ему пиздец. Он родился и рос в семье, которую можно было бы причислить к крепкому среднему классу, ну, может, чуть ниже, и деньгами они не разбрасывались, хватало на то, на что нужно, и он ой как не привык к таким вот проявлениям роскоши. Культ — другое дело. Там это была декорация, деньги ему были нужны на содержание своей тогдашней семьи и поддержание образа, а здесь люди, кажется, всем своим видом хотят показать, насколько же они шикарно живут. Сугуру косит глаза в сторону, на Сатору, и видит, как его выражение лица сделалось очень сложным, даже с ноткой отвращения. Что ж, по крайней мере Сугуру не один не хочет здесь находиться. Барьер беспрепятственно впускает их, на коже ощущается лёгкое тепло-покалывающее прикосновение, а печать, опоясывающая запястье, как будто бы перестаёт тянуть и доставлять неудобство. Купол действительно огромный, покрывает, наверное, не один десяток гектар. Водитель открывает двери машины, хотя Сугуру бы и сам справился, и позволяет ему выйти на улицу. Тревожно. Отчасти из-за того, что на крыльце здания с изогнутой крышей уже кто-то стоит. Сатору фыркает и, выдохнув, надевает на лицо выражение максимально спокойное и холодное. Дискомфортно. Сугуру не привык к такому Сатору. С другой стороны, может, он хотя бы так немного сможет заглянуть к нему внутрь? С тех самых пор, как он спас Сугуру от казни и своими руками дал ему второй шанс, он закрылся ещё сильнее и не говорит практически ни о чём личном. Или, по крайней мере, ни о чём, что его действительно волнует и трогает до глубины души. И, тем более, он ничего не говорил ещё во времена учёбы. Нечестно получалось: Сугуру знакомил Сатору и всех остальных своих друзей с родителями, тогда как Сатору молчал и говорил: «Ну, они говнюки, это всё».Что ж, вот они и доросли до закрытия этого гештальта. Сугуру всеми силами гонит от себя мысль, что это ощущается как какие-то смотрины. Он дёргает Сатору за рукав, заставляя остановиться на пару секунд. — Ты обещаешь, что всё пройдёт нормально? Сатору в непонимании хмурится. — Ну что меня не придушат за углом, раз они знают, кто я и что сделал? — А, ну без моих указаний они ничего не сделают. Тем более что причинение вреда невиновному без санкции главы карается каменными объятиями, — он пожал плечами, будто что-то подобное это обыденность. Для кланов, кажется, так и есть. — Не уверен, что хочу знать, что это, — Сугуру передёрнуло. — И правильно. Короче, не волнуйся ты так, всё нормально будет. Нормально, как же предсказуемо, не было. За почти что два года Сугуру крайне отвык от ощущения, что на него пялятся. Что следят за каждым его шагом. Он чувствовал себя как на досмотре, даже спиной ощущал, что его сканируют десятки глаз, показывавшихся тут и там. Первое, что привлекло внимание Сугуру — это количество беловолосых людей. Не все, но очень многие. Ха, как же. Смотреть прямо им в глаза Сугуру опасался, но догадывался, что он может там увидеть. Они очень похожи, некоторые — даже слишком. Он следовал за Сатору, который зашёл в приёмный, судя по всему, зал, бесцеремонно толкнув одну из дверей носком ботинка, а вторую придержав локтем для Сугуру, и, даже не взглянув на собравшихся людей, кратко и бессловесно поклонился. Даже так: быстро кивнул головой. В ответ все присутствующие человек двенадцать или пятнадцать синхронно поклонились в пояс. Тишина заполнила весь зал, как зелень в стоячем водоёме. Только шуршание юкат напомнило, что здесь находятся живые существа. — Сугуру, это мой клан. Клан, это Сугуру Гето, и он здесь гость. Примите его со всеми почестями, никому не позволено нарушать его покой. Каждый, кто тронет его пальцем, будет иметь дело со мной. От холодности тона подкашиваются коленки. После того, как эхо голоса Сатору затихает, к ним обоим по очереди подходят люди и снова кланяются, приветствуя. Сугуру знать не знает про местный этикет, так что просто повторяет за всеми, кто не Сатору, потому что до его положения он тут явно не дорос. — Приветствую, Гето-сан, — подходит к нему сразу после Сатору один из местных пожилых мужчин, после чего кланяется. Сугуру повторяет. — Приветствую, Годжо-сан. — Приветствую, Гето-сан, — далее идёт девушка, остановившаяся на его лице чуть дольше рамок приличия. Она невысокая, разодета в белое, а взгляд у неё холодный-холодный. — Приветствую, Годжо-сан. После была женщина за шестьдесят с невероятно сложной причёской, которая не потрудилась произнести слов, но поклонилась ниже, чем другие. Гето же её поприветствовал, как и остальных. — Приветствую, Годжо-сан. За ней друг за другом двое мужчин, один чуть старше другого, оба с оружием на поясах, будто они сейчас не в двадцать первом веке. — Приветствую, Годжо-сан. К девятому человеку спина Сугуру от регулярных поклонов сделала предупредительный выстрел залпом боли, попавшим прямо в верхние позвонки. — Приветствую, Годжо-сан. Это ощущается просто до безумия неловко. Неужели им всем более чем нормально повторять такое десятками раз? — Приветствую, Годжо-сан. Сугуру косит глаза на Сатору, а тот к последнему человеку уже даже не кивает. Просто взмахом ладони отсылает куда подальше. — Приветствую, Годжо-сан. И всё. Они, наконец-то, кончились, все отсалютовали, Сатору ещё недовольнее, чем был, а Сугуру и подавно. Что-то ему это всё напомнило, и отсылало это куда-то в сороковые прошлого века, из-за чего лицо скривилось ещё сильнее. Как только процессия с поклонами окончилась, Сатору, ткнув друга в плечо, указывает кивком головы в сторону других двойных дверей. Сугуру, выходя прочь, всё ещё чувствовал на себе пристальные взгляды, ни один из которых не был ни дружелюбным, ни гостеприимным. Он прямо как маленькая лодочка посреди океана, прямо под которой зияет пасть акулы. Но зато Сатору относительно спокоен — Сугуру старается ему верить. Ему обещано, что всё будет в порядке. Во всех этих лабиринтах коридоров он теряется сразу же, даже не запоминая дорогу. Поместье просто гигантское: сложно вообще представить, чем занять столько места, для чего оно вообще может быть нужно. Сугуру обязательно изучит это позже, когда время не будет понемногу клониться к ночи, а он сам не будет выжатым от дороги и серийных поклонов. — Можно вопрос? — голос едва заметно подрагивает, когда в конце коридора хлопает дверь. — Валяй. Думаю, сейчас у тебя их дофига и больше, — Сатору впервые с пересечения порога дома выдаёт что-то похожее на усмешку. — На всё не отвечу, но попробую хотя бы. — Сколько здесь вообще человек? У меня ощущение, что тут могло бы население крупной деревни поместиться. — Ну… Ты не неправ, — он достаёт из кармана связку ключей и проворачивает их на пальце. — В лучшие времена тут жило человек пятьсот. Сейчас от силы сотня, и то я бы сказал около восьмидесяти. — Ты не знаешь точное число? — Не-а, — тянет он абсолютно беззаботно. — Некоторых даже в лицо не видел. Оно мне не надо. — А родители твои среди них есть? — Есть, у меня все живы. И не только родители, в общем-то, — он чешет затылок и лихом меняет тему. — Тебе тут комнату подготовили, сейчас всё покажу. Ещё шагов сорок они идут молча. Сугуру делает ментальную заметку, что с темы родни Сатору сливается. К сожалению всё то, что пытаются скрыть, вызывает только больше интереса. Где-то в глубине Сугуру давит мысль о том, что среди всех них может быть его, ну… пассия. Может та, с холодными глазами, которая его этим льдом буравила? Внутренности тут же сжимаются в приступе не то боли, не то ревности. Вернуться в реальность заставляет звук повернувшегося в скважине ключа и открывшейся двери. Перед глазами предстаёт то, как примерно представлял себе во времена школы Сугуру шикарные отели с традиционным интерьером. Начиная с видного прямо из огромных окон заросшего деревьями обрыва, прямо под которым разливалось озеро, и заканчивая мебелью из дорогущей древесины. Сугуру вцепляется взглядом в большущую и на вид очень мягкую кровать лишь с одной мыслью: «Вот с кем я проведу следующие три дня». — Ванная за дверью налево, здесь переключатели, вот тут можно включить камин. — Камин?! — голос чуть не переходит на писк. — Ну да, если вдруг замёрзнешь. По ночам всё-таки довольно холодно бывает. Он, если что, электрический. Сугуру оставалось лишь челюсть с пола поднимать. — Я пока отойду. Если что, моя комната прямо по коридору в двух дверях от твоей, — пока Сугуру оглядывался и вис, вбрасывает Сатору, и чуть тише добавляет. — Чуть подальше, чем в общежитии, ха. Сугуру едва улыбнулся напоминанию. Дверь закрывается, и он остается один. На улице стемнело. Вокруг приятно пахло деревом, едва ощутимо хвоей и сандалом. Сил на какое-либо исследование округи не хватало. Сугуру делает только то, что у него в голове весь день: принимает долгую ванну, переодевается в прихваченную с собой домашнюю одежду, включает камин (всё ещё внутренне по-детски пища от восторга) и ложится на кровать лицом к окну. Месяц едва показывается на горизонте. Прямо под ним едва различимая дорожка по глади озера. Восхитительно. Краем глаза он подмечает на столике в углу графин с водой и набор для заварки чая — просто прекрасно. Даже из комнаты выходить не придётся. Чай очень хороший, пахнет ещё издалека. В голову лезут мысли о прошлом, о том, как он когда-то проводил чайные церемонии для самых преданных последователей в качестве награды. Как он выводил дочерей в кафе и рестораны. И как по вечерам в детстве им нужно было заваривать какао, иначе они отказывались спать… Они же ведь где-то здесь, в Киото. Может, при побеге их даже удастся увидеть. Может и к чёрту его, это исследование на сегодня. Чай тёплый, камин греет, тлеют на подставке палочки благовоний, за окном крайне умиротворяюще начинает капать дождь. Голова в кои-то веки перестаёт гудеть, и Сугуру с ощущением полной расслабленности и тепла проваливается в дрёму. Он давно подметил, что сны снятся ему всегда вот так — на грани реальности и пробуждения, и всегда так реалистично, что бешеное сердцебиение заставляет вскочить и ещё какое-то время пытаться отдышаться. В этот раз ничего нового: видится дом, чрезмерно похожий на этот самый, который он даже не успел толком изучить, только ещё более запутанный, тёмный и пугающий. Огромный и пустой. И его весь затапливает вода, шумно, бурно и страшно. Хлещет она не медленно, а громко, как пробоина в корпусе корабля, отовсюду: из дверей, окон, с улицы и из-под крыши. А потом стены сужаются, давят, потолок хрустит и крошится, и Сугуру пытается выбраться, даже, кажется, находит верное направление и выход из комнаты, похожей на эту, гостевую, только солёная вода захлёстывает его с головой, воздух быстро кончается, а сил бороться остаётся всё меньше. Последнее, что и выдёргивает из сна окончательно — это грубоватое касание, за руки тянущие вверх, на воздух, и в этот же момент глаза распахиваются, взгляд с трудом фокусируется, и оказывается, что никакого потопа нет, стены друг с другом не слипаются, потолок не рассыпается, а единственная вода в округе, это чай, пролитый из завалившейся на бок пиалы на полу. Сугуру как сидел, привалившись спиной к кровати, так, видимо, и уснул. Ещё и чай пролил, ну просто пиздец. — Эй, хоть бы лёг, тебе целую комнату выделили, а ты на полу сидишь и спишь, — тыкают его болезненно под лопатку, а потом прямо на ухо шепчут. — Ещё и жижа на полу, ай-яй-яй, Сугуру, всем расскажу, что ты… — Молчать, — уже на автомате Сугуру ладонью захлопывает чужой рот без фунции «заткнуться», и со вздохом встаёт с пола. Тело ответило невзаимностью и болезненно затекло. — Да я серьёзно, тебе так нравится на полу сидеть? — Сатору переворачивается на кровати на спину, раскидывая руки в стороны. — Ты что, из комнаты не выходил? — Не выходил, — Сугуру стягивает с запястья резинку, и, собирая волосы в хвост, оглядывается вокруг, разыскивая что-нибудь, чем можно вытереть с пола чай. — Сколько сейчас? — Почти десять. Значит, даже часа не прошло. Месяц ещё совсем не высоко поднялся над горизонтом. — А ты что тут забыл? — Напоминаю, что это мой дом, и я шатаюсь там, где хочу, — он беззаботно закидывает ногу на ногу, а руки скрещивает под головой, будто на пляже. — А сейчас я хочу шататься здесь. — У тебя же важные дела там какие-то были. — Они и есть, просто перенеслись на завтра. Семейка что-то там вспомнила, и хочет нам с тобой какую-то там церемонию провести. — Чё? — обернулся Сугуру, склонившись где-то на уровне нижней полки в ванной. Что-то похожее на свёрток бумажных полотенец нашлось хотя бы там. Потом переварил сказанное и чуть не поперхнулся от соседства «нам с тобой» и «церемонию». — Да чёрт их знает, они любят всякое пафосное дерьмо. Перед тем, как я в школу уходил, они целый парад забабахали, позвали представителей десяти с хером кланов, кучу крутых магов и вообще. А я просто уезжал учиться в другой город, — он неопределённо помахал одной рукой. — Хотя до этого с меня взяли письменное соглашение, что взамен на то, что меня отпустят, я стану в будущем главой клана и не буду иметь права из него выйти. Так что у этих просто так ничего не бывает. — И скоро ты собирался мне об этом рассказать? — Я не собирался, — он снова улёгся, будто бы над ним зонтик, а под — шезлонг. Коктейля только и шума моря не хватает. — Всё самое важное в моей жизни всё равно было после отъезда. Сколько же о тебе неизвестно, Сатору. — Если что, у нас есть час в запасе, но готовиться никак не надо. Сугуру повёл плечами. Значит, церемония. Если уж Сатору не сёк, что к чему, то он и подавно. ему до всех этих клановых устоев как Сатору до балерины. — Ладно, — как будто бы у него есть выбор. — Сугуру, у тебя всегда есть возможность отказаться, — Сатору приподнялся на локтях и пощёлкал пальцами, привлекая к себе внимание, видимо, заприметив чужое заметно погрустневшее лицо. — И стать ещё хуже в глазах твоей семьи? Ну уж нет. Сугуру сбежит, но оставит о себе хорошее впечатление. Хотя бы раз в жизни. Пусть Сатору тоже запомнит его хорошим, на какой-нибудь красивой церемонии, улыбающимся, пусть и натянуто, чем подзадолбавшимся и в домашних трениках с чайным пятном на коленке. Сугуру садится на край кровати, кладёт рядом рулон полотенец, и, оторвав одно, кидает поверх лужи на полу. — Я схожу, серьёзно, — Сатору хмурится в ответ. — Попробую взять от этой поездки всё. Надеюсь хоть кормить будут. И они оба смеются. Будто никакого напряжения и не бывало. — Раз уж ты собрался брать всё, то… — Сатору придвигается ближе, садится, выпрямляясь, и кладёт ладонь на предплечье Сугуру, затем скользит снизу вверх, по локтю, по плечу, по ключице, и останавливается, чтобы заправить прядку волос за ухо. — У меня есть одно предложение. — Ёбнулся что ли? — прошипел Сугуру, но не отстранился. — Мы в доме твоей семьи. Мысль о том, чего бы именно ему хотелось, его даже не посетила. Тем более, его позвали, пригласили и нарекли почётным гостем, как тут отказывать-то вообще. Сатору тут диктует свои порядки, он глава клана и всё такое, это его территория и… И Сугуру в принципе не привык ему отказывать. А если формулировать корректнее, от он отвык отказывать. Грустно, не правда ли? — Поэтому и предлагаю. Сугуру резко повернулся, чтобы посмотреть в бесстыжие блестящие глаза. Под рёбрами колотило какое-то предчувствие, и нет, совершенно не то, о чём можно было бы подумать. — Извращуга. — Ты не лучше. — По крайней мере, я не хочу случайно травмировать ничью семью. Чувство гложет и разрывает на куски. Сомнение? Может быть. Страх? Может быть. Какое-то ничуть не приятное предчувствие жжётся в районе диафрагмы, и, как удар под дых, мешает дышать полной грудью, да и дышать в принципе. Сугуру вдыхает мелко и поверхностно, на грани паники, но держит себя в руках, стараясь не выдать никаких переживаний и не подать смешанных сигналов. — Плевать на них. Мне нужен ты. Они уже достаточно давно «не». И постоянно из-за Сугуру. То он устал, то ему тревожно, то времени не хватает, то они не совпадают расписанием, и Сугуру спит по полдня, когда Сатору бодрый и весёлый уже поспав часа три. В воспоминаниях всплывают те холодные глаза, о существовании которых Гето предпочёл бы забыть. Почему его мысли утекают именно в эту сторону? Почему он не может взять то, что ему предлагают, без капли ревности? Она же ничего не сделала, слова не сказала, она просто существует, как и другие люди, но Сугуру прицепился к этому образу и не позволяет выпустить из своей головы. Он смирился с тем, что никогда не будет первым, только одним из. Ему важно просто быть рядом и не доставлять неудобств. Это всё, что он сейчас может. — Чего ты хочешь? Только не это. Не этот вопрос. Всё всегда начинается с него. Не сегодня. Сегодня Сугуру точно никого не разочарует. Он пялится в глубины пейзажа за окном секунды четыре. — А чего хочешь ты? Сатору заулыбался после этой длинной и дискомфортной паузы. По крайней мере одна в этом мире вещь стабильна: Сатору берёт на себя всю работу. То ли ему это нравится, то ли он не привык выпускать ответственность и контроль из своих рук, тем более что чаще всего люди вокруг неосознанно играют по его правилам. Сугуру давно это понял. Году на третьем их так называемого расставания. И он, в целом, привык, чаще всего Сатору действительно знает, как лучше, каков наилучший исход и для мира, и для людей вокруг, и, что реже, для него самого. Сугуру привык, и поэтому он старается просто не мешать. Поэтому ему с Сатору так хорошо. Его целуют с напором, но без агрессии, скорее просто настойчиво. Так, будто они скучали. — Подожди-подожди, — отстраняется Сугуру с полуиспуганным взглядом. — Ты говорил, что через час… — Мы успеем, — сверкают на него хитрющими и довольными глазами. — Но… — Потом, Сугуру, — и его переворачивают, откидывая назад, на спину. — У меня всё-ё-ё подготовлено, — и действительно достаёт из брюк презервативы и тюбик. — Я не с пустыми руками, — и этими же руками лезет под футболку, задирая её до ключиц. — А ты просто лежи и наслаждайся. И Сугуру честно пытается. Он смотрит, как Сатору красуется, расстёгивая рубашку на себе — это уже какой-то паттерн, он каждый раз так делает, если на нём рубашка — сам же приподнимается на локтях, стягивая с себя футболку, жестом зовёт наклониться, притягивает Сатору к себе и прячется в изгибе его шеи, легко проводя кончиком носа. Им обоим это нравится. — Хоть расскажешь о своих планах на меня? Сатору перекидывает ногу через бёдра Сугуру, усаживаясь поудобнее, чуть ёрзая на месте, и выжидающе следит за чужой реакцией. Она… вполне предсказуемая. — А ты как думаешь? — и, схватив Сугуру за запястья, роняет их обоих, нависая сверху. — У нас не так много времени на игры, ты же в курсе. Разумеется, Гето скорее для вида ворчит, но вопрос его действительно интересует. Почти всё недавнее время Сатору просто скидывал на него все свои фантазии, и его это устраивало. Впрочем, кажется, его и самое дикое устроит. Только бы это был он. — А я серьёзно. Просто кайфуй от шоу, — а потом шёпот куда-то в область ключицы, после которого взгляд устремляется прямо в душу. — Ты же разрешишь на себе прокатиться? Сугуру морщится от выбора слов. Но кивает. А Сатору, зараза, спланировал всё заранее и действует без промедлений, будто бы Гето хотел сбежать. Ну, точнее, хотел, но не прямо сейчас. Дело времени. И Сугуру не хочет совсем не участвовать, поэтому он отзывается как может, старается помочь, касаться, держать надёжно, так, чтобы показать, что он здесь, и что он чего-то стоит. Он же чего-то стоит, верно? Из раза в раз в голове пляшут противные одинаковые мысли, что Сугуру здесь не нужен. На его месте мог бы быть кто угодно другой. И совершенно не имеет значения. Сугуру цепенеет. И против воли проваливается в свой колодец. Совсем неглубоко, но всё же исчезает. Он со стороны смотрит, как Сатору стягивает штаны и с себя, и с партнёра. Наблюдает, как его гладят и трогают во всех тех местах, которые ему как правило нравятся и от которых мурашки от загривка по всему телу расходятся, но чувствует всё это как через пару слоёв полиэтилена. Чувствует, что сам тянется к седлающим его бёдрам, ведёт подушечками пальцев, прощупывая рельеф мышц и редкие тонкие неровности шрамов, потом переходит на колени, а потом обратно легчайшими прикосновениями к торсу, на котором он и оставляет покоиться свои ладони. Потом смотрит, как Сатору сосёт ему с таким выражением блаженства на лице, что и у самого зреет желание опрокинуть, склониться и продолжить, но при этом чувства его минуют, растворяясь в разогревающемся воздухе комнаты. Рефлекторно следит за тем, как Сатору почти без должной растяжки садится на него, морщит нос и закусывает щёку изнутри. Будь Сугуру вовлечён, он бы такого не допустил, хоть и понимал, что, скорее всего, Сатору не соврал о том что у него «всё-ё-ё подготовлено». Он даже изображает какие-то эмоции, которые не испытывает, а просто повторяет чужие. Смотрит на то, как-то и дело искажается лицо и притворяется. А потом Сатору склоняется ниже, теряя ритм движения и меняя его на более дёрганный, и, широченно улыбаясь, жарко шепчет что-то на ухо. Сугуру еле разбирает слова. Кажется, там что-то банальное про «хорошо», «по-другому» и «ещё». А затем он вообще слезает, тепло и вес тела исчезают, Сугуру видит, что он поворачивается спиной и повторяет свою позу. Красиво. У Сатору очень красивая спина. Только какой в этом смысл. Как только Сатору отвернулся, гоняясь за своим удовольствием, стонет во весь голос, двигаясь на члене рвано и нестройно, но всё равно в каком-то смысле красиво, как нравится Сугуру, закидывая голову назад и всё такое, то Сугуру сразу же теряет смысл траты энергии на это притворство. Ради чего? Так хотя бы Сатору видел иллюзию того, что у него, ну, живой партнёр, а не болванка. А сейчас ему и так хорошо, он пользуется только той частью тела, что ему нужна, чувствует себя превосходно и выглядит великолепно. Сугуру горько и противно от себя самого. Он даже не может отказать. Да даже оргазм прокатывается мимо него, настолько он жалкий. Он понимает, что что-то произошло, только по тяжёлому дыханию Сатору, тому, как он склонил голову набок и откинулся чуть назад, оперевшись на торс Гето, и по тому, как у того немного забрызганы спермой бедра. А тем временем где-то на дне колодца страдает один Сугуру Гето, которого охватила паника и сковало оцепенение прямо во время секса с его объектом вожделений и страданий более одной декады. Наверное другой Гето, тот, который двухлетней с небольшим давности, который абсолютно уверен в себе и своей цели, препятствий не видит и перед сильнейшими не стелется, увидь его сейчас, рассмеялся бы в голос. Может, назвал бы идиотом. Но скорее всего тихо бы презирал, как он это умел. — Где там полотенца? — Какие? — Ну ты же приносил для своей лужи, — Сатору, полежав несколько минут рядом и отдышавшись, завозился, оглядываясь по сторонам. У него смешно прилипли ко лбу волосы, складываясь в подобие эмо-чёлки, и Сугуру хихикнул на это и прикрыл глаза, немножко возвращая себе контроль над собой, будто на пару-тройку шагов приблизился к сцене со своего зрительского места. — Ай, иди в жопу, сам найду. Другой Гето бы наверняка не упустил возможности напомнить, кто тут шёл в жопу только что. И это шаг назад. Годжо крайне редко после всех их рандеву на диване-траходроме ведёт себя заботливо и спокойно, как хотелось бы Сугуру. Чаще всего он лежит минут пять, потом вскакивает и начинает носиться электровеником, списывая это на то, что его бесит беспорядок. Сугуру ещё со школы знает, какая у него на самом деле высокая толерантность к беспорядку, но принимает эту отговорку как данность. Он бы тоже не хотел с собой говорить. И он понемногу, по полшага, приходит в себя от этой резкой паники, пока на фоне быстрые шаги то в одну сторону, то в другую, то ворчание, то перекладывание вещей. — Сатору, угомонись, умоляю, — тянет он, чувствуя покалывание в пальцах, будто к телу возвращаются ощущения, которые никуда не девались. Слышатся быстрые шаги в его сторону. Сугуру только после прекращения этого угрожающего топота с трудом разлепляет веки. Сатору стоит над ним, голый, нависнув, с очень недовольным лицом, насколько оно может быть в этой ситуации таковым. Складка меж бровей это так, для вида скорее всего, но уж Сугуру-то видит, как пляшет в уголках губ и еле проявившихся ямочках на щеках довольная гримаса. — Не нравится, что я хожу туда-обратно? Замечательно, значит быстрее встанешь, чтобы дать мне по башке, а там, может, и соберёшься. Сугуру смотрит на Сатору, чуть приподняв брови. Сатору смотрит на Сугуру, карикатурно гримасничая. А потом резко наклоняется и клюёт — по другому, увы, и не скажешь — губами в лоб. Так он тоже делает, но редко, только если особенно доволен и особенно хочет отблагодарить. Запал благодарности закончится минут через пятнадцать, и он снова будет вести себя чисто как друг и коллега. — Сколько времени? — Десять минут. Так что, — Сатору распрямляется и, намеренно громко топая, собирает свои вещи, подбирает свою рубашку с пола и швыряет её в Сугуру. — Бесись быстрее. Спустя одиннадцать минут они оба стоят посреди зала, облачённые в расшитые золотом и серебром юкаты, которые на них надели при входе. Все молчат, но пожилой мужчина, который, судя по всему, и будет проводить церемонию, крайне нетерпеливо косится на часы, не решаясь вслух озвучить раздражение из-за опоздания, пусть и на одну минуту. Гето тоже не открывает рот, чтобы не сделать хуже. Сатору только машет рукой и шикает на окружающих, и всё вокруг приходит в движение, даже старик, кажется, перестаёт злиться. Их приглашают в центр комнаты, где уже постелен небольшой коврик, а по кругу расставлены палочки благовоний, от одного вдоха которых Сугуру становится не по себе — ему всегда становилось не по себе от закрытых пространств с сильными запахами. А тут ещё хуже, буквально один в один зал для встречи со старейшинами. Годжо жестом приглашает его присесть первым, и Сугуру опускается на колени, после чего садится, как можно сильнее выпрямив спину и сложив руки на коленях. Юката и правда будто металлическая, давит на плечи. Исподлобья Гето оглядывается вокруг, и обнаруживает одобряющие взгляды на себе, какие-то женщины даже слегка кивают, после чего он тут же вперивает взгляд в пол. Паркет, отполированный чуть ли не до скрипа. Благовония дымятся довольно сильно, сильнее, чем обычно. Взгляды заставляют плечи опускаться ниже, но Сугуру сопротивляется. Вряд ли он когда либо в жизни ещё так заботился о своей осанке. Годжо опускается рядом, где-то на расстоянии вытянутой руки. На нём очки. Когда только успел надеть? А ещё на нем такая же вышитая юката смотрится, кажется, намного лучше. Ему в целом идёт всё вычурное и дорогое. Только вот вид у него какой-то… сосредоточенный. Сугуру помнит, что так он выглядит в моменты, когда что-то может угрожать. Угроза? Сейчас? Тем временем пожилой мужчина то ли с седыми, то ли с белыми — не разберёшь — волосами начинает зачитывать будто бы какие-то стихотворные строки, но до того занудно и заунывно, что и слова между собой разделить не получается. Их и понять-то не получается: это точно не современный японский, не какой-то из ныне существующих диалектов, скорее что-то из глубины веков, а может уже и что-то мёртвое. Сугуру честно пытался вслушаться, но, пока он пялился в пол, в поле зрения попали проходящие ноги, очень много ног. Девушки кружатся вокруг них в медленном ритуальном танце, выполняя заученные движения, одна копируя другую. Их пятеро, они одеты в очень похожие друг на друга сиреневые кимоно с серебристо-белыми поясами, а выше поднимать глаза Сугуру не осмеливается. Чтение строк становится более ритмичным и превращается в песню, струящуюся в пространство комнаты, а смысл так и утекает мимо. Сугуру просто терпит. Терпит тяжесть, взгляды, тяжёлый аромат благовоний, от которого плывёт сознание, вьющихся девушек и их пасы руками и взмывающие в воздух полы кимоно, едва держит голову поднятой из-за давящего ощущения откуда-то изнутри. Тошно. Очень от этого всего тошно. За всё время что песнь звучит, а девушки исполняют какие-то немыслимые пируэты, Сатору даже не шелохнулся. Лица не видно, лишь где-то на периферии зрения удаётся уловить побелевшие как при боевой готовности костяшки. Сугуру чувствует, как колеблется его энергия. Но он держится, значит и Сугуру продержится. Они же ведь самые-самые… были когда-то. Сугуру едва чувствует знакомое подступающее к горлу нечто, душащее и отравляющее, но пытается дышать глубже и спокойнее, лишь бы не ощутить реальную тошноту. Этот в худшем смысле ни на что не похожий вкус от техники, заставляющий крупно содрогаться даже от одного его предвкушения. Звон мелких колокольчиков — и пение заканчивается. Гето резко выдыхает, будто выныривая из-под воды, и тут же озирается, проверяя, не осталась ли его реакция незамеченной. Сатору рядом сидит с опущенной головой и без капли сопротивления позволяет снять с себя юкату. Сугуру приподнимается, задирая руки примерно на уровень плеч, и с него тут же исчезает вся тяжесть. Как же сильно кружится голова. Он поспешно кланяется и быстрым шагом уходит, еле-еле разбирая дорогу, и каким-то чудом находит нужный коридор, ощущая, как комок всё ближе к горлу. Он не удосуживается даже осмотреться, там ли преследующая его девушка. Плевать. Когда-то было что-то в книгах о подобных практиках, вызывающих головокружение, тошноту, а иногда даже эйфорию просто за счёт сочетания визуальной и аудиальной стимуляции, а тут ещё и импровизированный элемент ароматерапии добавили в адский коктейль. Сугуру плохо переносит резкие запахи. Даже в его храме всегда использовались только самые лёгкие.Здесь же явно не пожалели палочек, либо взяли самые-самые бронебойные. Сугуру падает на пол в ванной, предвкушая, что его ожидают очень невесёлые полчаса в компании унитаза и раковины, и уже морально готовит себя к этой рутинной пытке. Только вот, ха-ха, он даже не поглотил ничего в этот раз. Его запели и затанцевали вплоть до блёва, потрясающе. — Сугуру? Он быстрым движением стирает испарину со своего лба. — Ты здесь? Если он откроет рот — будет хуже. По коридору и комнате очень торопливо ходят, чуть ли не бегом. — Вот ты где, — Сатору материализуется в дверном проёме и тут же присаживается на корточки. — Тебе плохо? Что-нибудь принести? — Сугуру слабо мотает головой. — Тогда подожди секунду, я открою окно. Створки деревянных окон распахиваются, впуская внутрь и лунный свет, и пахнущий хвоей и чем-то свежим и ночным воздух. Через пару вдохов голове становится легче, а желчь отступает из горла. — Спасибо, — давит Гето, прислоняясь спиной к ванной. Глубокое дыхание чуть успокаивает пульс и помогает охладиться, тело больше не ощущается горящим. — Эх, Сугуру, не думал я, что из нас первым залетишь именно ты, — доносится сверху. Сугуру осмысляет секунду, две, три, приоткрывает один глаз, и, только увидев ехидную морду, смотрящую на него с двух метров, собирает силы и пинает этого дебила в голень. И ржёт ещё. Идиот. — Идиот, — озвучивает свою мысль Сугуру, натыкаясь на ещё больший смех. В висках режет. — Потише ты, говна кусок, — Сатору возмущается такому пассажу в свой адрес и стихает. Чтобы оклематься и прийти в себя Гето обычно нужно около часа. Сейчас они в тишине (что удивительно!) сидят на кафельном полу ванной минут пятнадцать, и силы понемногу возвращаются: по крайней мере, доползти до кровати хватит. — Что случилось-то? Сугуру просто думает, что он слабак. — От благовоний голова закружилась. Не думаю, что твои родственники в курсе о том, что я их не переношу. Он понимает, что, скорее всего, испортил впечатление. Ладно, это поправимо. Он подумает об этом завтра. Завтра же он разделается с печатью, оплетающей его запястье. Сатору кивает. — Что это хоть за церемония была? — Сугуру подтягивает коленки к себе и поворачивается лицом к другу. Он внимательно окидывает взглядом его профиль в полутьме комнаты. — Расскажешь? Сатору косит глаза вбок и фыркает. — Специально для тебя спросил. В общем, это какая-то приветственная церемония символического очищения для приёма в дом кого-то важного. Что-то вроде «вот теперь ты действительно чистый, можешь заходить в наш дом», — он пальцами в воздухе рисует что-то вроде поднимающегося по лестнице человека. — Потому что, пока ты сюда доберёшься, ты, конечно же, задолбаешься, навешаешь на себя кучу грязи и нечистых помыслов, а сюда можно только праведникам, — сейчас он передразнивает кого-то из старших, скрещивая руки на груди и вжимая голову в плечи. — Нам нужны только самые невинные и не думающие ни о чём, кроме процветания клана. Желательно девственники. Они оба сохраняют серьёзное выражение ещё пару секунд, а потом синхронно хихикают. — А если серьёзно? — А если серьёзно, то они верят, что кто-то может притащить плохую энергию, — он показывает пальцами кавычки. — И клан разрушится. Поэтому они приезжающих вот так вот чистят. — И часто они это? — Сугуру, я понимаю, что тебе непривычно, но тебе реально интересно столько вопросов задавать? — А отвечать вопросом на вопрос это моветон, — парирует Сугуру. Ну, ему правда непонятно и хочется разобраться. Сатору на это высовывает язык и издаёт так называемый «звук брезгливости Сатору Годжо», который он использует по поводу и без. — Ну, достаточно редко. Обычно если я приезжаю надолго, что, ну… — он откидывает голову назад, опираясь затылком на стену. — Крайне нечасто. Сугуру молчит какое-то время, пока Сатору болтает и отвечает на его расспросы. Сатору же устраивает ему целый театр одного актёра, пытаясь хотя бы вкратце объяснить, зачем всё это надо — и, увы, он и сам не понимает, зачем. Он не уходит из комнаты, пока не удостоверяется, что Сугуру до кровати добрался, ничего не заблевав и не грохнувшись где-нибудь, что, в целом, довольно просто, ведь Сугуру не какая-то там хрупкая принцесса, а почти тридцатилетний мужик, которого бесит, когда к нему относятся так, будто он хрустальный и сломается от дуновения ветерка. Сугуру заворачивается в одеяло и ворчит, что Сатору бесит своими фонарями в темноте сверкать, а тот, зараза, не унимается, ещё и ресничками хлопает. У кого-то с предрасположенностью к эпилепсии уже бы припадок случился. Сугуру же просто отворачивается и ругается. — Поспать с тобой в обнимку? Щемит. — Заблюю, — рычит Сугуру, заодно пиная поднадоевшего гостя из-под одеяла. Ответом ему служит усмешка, медленные шаги и тихо щёлкнувшая дверь. Утром же Сугуру Гето обнаруживает, что следящей печати на его запястье больше нет.