Практическое решение проблем социального дарвинизма

В целом, утро в поместье не очень отличается от утра в квартире: холодный пол, остывшая комната, под одеялом очень тепло и уютно, отличие разве что в абсолютной тишине. Под окнами нет пробок и толп людей, только пейзаж и красивое небо, за которым можно и едва высунув нос из-под одеяла наблюдать. Смысла вставать нет никакого. У Сугуру планы на этот день. Он даже просыпается выспавшимся — потрясающе для кого-то, кто страдал от усталости последние несколько… временных единиц, потому что Сугуру не помнит, дней, недель или месяцев. Можно посчитать это за чудо. И пренебрегать таким нельзя — Сугуру вскакивает всего лишь на час позже своих обычных рабочих семи тридцати утра. Дом звенит от тишины, даже ничьих шагов не слышно. Нет смысла медлить, нужно изучить территорию и хоть чем-то себя занять. Сугуру одевается в взятый из дома (из гостевой комнаты, если точнее) комплект из треников и футболки, закрепляет волосы на затылке, накидывает сверху плед и, щёлкнув замком двери в его комнату, отправляется блуждать по коридорам. Там холодно, местами мерзотный сквозняк, от которого частично спасает плед: остаётся только гадать, как же сложно отапливать такую махину, как это поместье. Дома соединены между собой арочными коридорами, или, скорее, галереями с окнами в замысловатых резных рамах, за стеклом с одной стороны находится внутренний двор с небольшим садом, а с другой — ограда и лес с озером. Сугуру чувствует, что проходит уже около получаса, а коридоры так и не заканчиваются. Он мысленно пытается визуализировать карту здания — один этаж галерей и гостевых комнат, соединённые между собой проходами шесть зданий разного размера и назначения, у каждого есть второй этаж, в парочке ещё и третий, образуют между собой прямоугольник, внутри которого — открытый двор, почти как в храмах. Сугуру проскальзывает в одну из самых небольших построек, которая, кажется, имеет служебный характер: внутри очень вкусно пахнет едой, слышно, как кто-то суетится, а в коридоре, выходящем на другую сторону, сушатся распашные рубашки и верхние кимоно. Из-за арки его видит женщина лет за шестьдесят, но ничего не говорит, только качает головой и отворачивается. Сугуру спешит уйти. Спустя час блужданий он понимает, что осмотрел едва ли половину. Но, что самое главное, он обнаружил пару выходов, ведущих на задний двор, а оттуда уже рукой подать и до границы участка, заканчивающейся озером. Если, как только стемнеет, выйти там, то можно уйти незамеченным прямо вдоль каменной ограды, поймать какой-нибудь транспорт на шоссе, а из Киото бежать куда глаза глядят. Потом, как только всё образуется, можно будет забрать девочек из местной школы, и… Он с подозрением смотрит на своё левое запястье. Ещё вчера печать, представляющая собой видимый магам сгусток энергии, реагирующий на местоположение цели, была здесь. Она была здесь полтора года. Может, особенности работы местного барьера? Или опять Сатору со своим «угадай что выкину»? К десяти утра в коридорах начинают появляться люди. Большая часть приветствует Гето поклоном и отправляется по своим делам. Он даже рад тому, что его персона не так заметна, или его целенаправленно не хотят замечать. Так что он сидит во дворе на траве, наслаждаясь солнечным светом, потом поднимается на самую высокую точку дома и смотрит вниз с балкона, успевает прокатиться на качелях на заднем дворе, подбирает паровую булочку с подноса у кухни — и никто его не трогает, никто даже не осмеливается заговорить. Где-то на периферии сознания правда вертится мысль о том, что, возможно, кто-то вчера слышал, ну… Сатору, не его, потому что он-то звуков не издаёт и не орёт как сирена. Ни одного подтверждения не находится и в голову не приходит, но всё равно в глубине сидит тревога из-за того, что Сатору приспичило потрахаться и голосить на всю округу в доме, полном его не шибко-то открытых взглядов родственников, а расплачиваться теперь будет Сугуру. Но хотя бы никто косо не смотрит — уже неплохо. Во дворе сидит и ковыряется в игрушках ребёнок лет пяти или шести. Белобрысый, разодетый в тёмно-синюю одежду, и совершенно один. У Сугуру что-то ёкает внутри от вида, и он, поколебавшись секунды четыре, шагает несколько ступенек вниз, оказываясь под открытым небом и окутанным ароматом местных цветов. Ребёнок достаточно быстро оборачивается. — Привет, — Сугуру приподнимает руку и машет, после чего присаживается на корточки. Ребёнок смотрит на него с интересом. Как издалека и было видно, волосы от природы выбеленные, только вот глаза у него тёмно-карие, почти чёрные. Сугуру думает, выглядел ли так когда-нибудь Сатору, или это кто-то из совсем дальних ветвей семьи, которая с ним ничего общего не имеет. — Ты кто? — без задней мысли говорит мальчик, а Сугуру думает о своих девочках, когда те были ещё совсем мелкими. Один в один, такта ноль. — Я здесь в гостях. Можешь звать меня Гето. Мальчик смотрит на него, чуть улыбаясь. — И кто тебя пригласил? Ты ни на кого не похож. — Да, я не отсюда, — Сугуру немного неловко трёт затылок ладонью. — Ваш глава меня пригласил, — глаза у мальчика загорелись искренним интересом. — Да? Тебя? — он осматривает Гето с ног до головы. Ого, с обучением манерам здесь совсем всё плохо. — Ну вот… так получилось. — А ты с тварями дерёшься? — перебивает его пацан, кажется, не особо заботясь об ответе. — С настоящими? — Ага, это моя работа в том числе. — И как?! — он аж вскакивает со своего места. — Я вот когда освою технику, стану тут са-а-а-амым главным и сильным и тоже буду драться! «Это вряд ли», — с сожалением отмечает Сугуру. У него наметилось одно предположение, о котором он потом обязательно Сатору расспросит. Пока что ему просто жаль, что у пацана через несколько лет довольно ощутимо рухнут все его надежды стать главным. Прости, мальчик, с цветом глаз тебе не повезло, а у вас довольно жёсткие законы наследования преимуществ. Сугуру думает о своём культе. Как там он тоже делил последователей по достаточно простым и понятным признакам, но не считал это неправильным. А тут как-то… Он дёргает плечами, будто пытается что-то смахнуть с них. — Обязательно. Для этого нужно много учиться, но у тебя всё получится, — мальчик на эти слова широко улыбается беззубой улыбкой. Кажется, он всё-таки чуть ближе к школьному возрасту. — Я знаю! Так как это? Страшно? Сугру набирает в лёгкие воздух, чтобы ответить, но мальчик отвлекается на игрушки, а потом его зовёт куда-то, судя по всему, мама. Он бросает все свои дела и убегает, из-за плеча кидая только: «Я ещё приду!». Гето чуть лучше теперь понимает, откуда взялись все эти бестактные замашки в поведении Сатору, когда они только поступили на первый курс. Тут просто рядовой мальчишка, а что уж говорить о Сатору, которому с детства зад лизали с удвоенной силой, а изолировали с утроенной. И да, мальчик был совсем один. Сугуру не припомнит в клане других детей. Он встаёт, поправляет плед на плечах и идёт исследовать территорию дальше, уже за пределами зданий. Не так уж тут и плохо. Неведомая карма наказывает Гето чисто за саму эту мысль, потому что в коридоре он моментом позже встречает девушку с холодными глазами. Она кланяется ему и смотрит пристально, будто в самые глубины души. Гето хоть и убийца, но манерам научен, так что кланяется в ответ. — Держитесь от господина подальше, — на грани слышимости ровным тоном говорит она. — Вы отравляете его жизнь. Великолепно. Потрясающе. Нет слов. И вот уже ни булка не жуётся, ни улыбаться и наслаждаться времяпровождением не хочется, и вообще — не нужна ему эта поездка, этот клан, эта работа и эта жизнь. По спине ползёт знакомое оцепенение, но пока не достигает голосовых связок и самой души. — Приму вашу рекомендацию к сведению, — успевает ответить Сугуру, прежде чем он разворачивается и чувствует, что ноги уносят его прочь. Отличное начало дня. Сугуру выдыхает лишь когда за его спиной захлопывается дверь комнаты, любезно ему выделенной, а сам он прислоняется плечом к стене и немного скатывается вниз, так как коленки подкашиваются. У этой женщины какая-то потрясающая аура, работающая, видимо, только на Сугуру. Потому что среди всех остальных она не выделяется, да и не реагирует на неё никто, и только Гето крайне дискомфортно от одного присутствия. Теперь ещё в ход пошли какие-то угрозы. Сатору, конечно, предупреждал, что особым гостеприимством тут не пахнет, но до этого момента всё было как-то нормально, никто в него камнями не швырял и не угрожал, даже не беспокоили. Может, это-то и плохо? Он фокусирует помутневший взгляд на своей обуви. Они с Сатору выделяются. Сатору в неизменной форме колледжа, которая у него в шкафу, кажется, висит на каждый день недели одинаковая, а Сугуру в широких брюках, толстовке и массивных кроссовках — ботинки решил оставить в шкафу, на улице уже достаточно потеплело после недели июльских дождей — тогда как все местные обитатели носят традиционную одежду, сшитую, вероятно, чьей-то мамой или сестрой в одном из этих домов. Сугуру тут совершенно чужой. Как и во всём магическом мире. — Доброе утречко! А чего вскочил так рано? — помяни дьявола. Дверь распахивается с ноги, внутрь вваливается Сатору с довольной лыбой от уха до уха, как будто специально нарочито громкий. Сугуру бросает на него взгляд, полный недовольства. Он в форме, как и обычно, только куртку закинул на плечо, оставшись в одной рубашке. И Сугуру в пижамной футболке, завёрнутый в плед. Оба тут нарушают заведённый веками порядок. — Я давно не сплю. — И поэтому лицо кислое? Если кто мешал спать — скажи мне имя, фамилию, хотя я и так знаю, и отличительные приметы, я разберусь, — Сугуру смеётся. — Нет, просто рано проснулся. Обошёл почти всё, что тут есть. Видно, как за чёлкой и очками взлетают брови. — Да ну? То есть экскурсию проводить не надо? — Сугуру качает головой. — Блин, а жаль, я бы мог рассказать, где тут всё самое интересное, показал бы библиотеку и хранилище реликвий, а ещё места, по которым я в детстве отсюда сбегал в город. Сбегал? Отсюда? Гето целиком превращается во внимание. — А ещё есть возможность послушать про всё это? — Есть, только, — Сатору неловко чешет затылок. — Если ты в порядке после вчерашнего. Я попросил убрать все благовония в доме. Сугуру немного затравленно смотрит себе под ноги. Нервно стучит пяткой высокой подошвы по полу. — Какая честь. — Эй, тебе вчера стало хреново от запаха, я тебя таким зелёным не видел со времён учёбы! — но у Сугуру никак не вылетают из горла слова благодарности, хотя это проще простого. — Я думал уже тащить тебя обратно в колледж к Сёко, чтобы она выясняла, отравился ты или залетел! — Сатору, ну сколько можно, — ему физически хреново от всех этих шуток. — Никто не отравился и не залетел. Просто голова закружилась, — Сатору широко открывает рот. — Ещё раз про залёт пошутишь, и я тебе въебу, обещаю, — Сатору закрывает рот и куксится. — Может мне напомнить, кто из нас был с… — Да-да, я понял, заваливаю. Он молчит. Недолго, по обыкновению. — Так что, хочешь экскурсию? И Сугуру кивает, причём даже не столько из-за чувства обязанности, сколько из искреннего интереса. Ему хочется рассмотреть всё то, что скрыто от посторонних. Хочется нырнуть в эту бытовую жизнь людей, с самого рождения живших в мире, полном магии, в отличии от него самого. Ему не понятно, как вся эта махина работает, а главное, почему она такая, какая есть. Сатору варится в этом всю свою жизнь, и его голова тоже работает очень конкретным образом, и Сугуру держит где-то в глубине надежду, что это его приблизит на пару шагов к пониманию, почему он такой. Почему сохранил ему жизнь. Зачем держит при себе. Все в курсе про его великий план передела всего магического сообщества, ещё бы, он едва возможность появится об этом говорит, ещё и затыкает всех тех, кто пытается заткнуть его. Рассказывает, что он хочет, как он к этому придёт, и чем (или кем) придётся пожертвовать. Во всей этой схеме Сугуру не видит места только для себя: он наворотил дел и должен был быть казнён, но Сатору не захотел. Почему-то. Так было бы лучше для всех. А ещё он гад и даже на прямые вопросы уклоняется от ответа своим волшебным «ну надо». Гето так и не уверовал в великий смысл сего высказывания и решил, что Годжо просто вредничает или умалчивает что-то неприятное. Перед Сугуру открываются тяжёлые металлические двери, к которым вела помпезная каменная лестница в подвал, слышится скрежет железа о камень и скрип петель, едва выдерживающих гигантский вес. В голову лезут только картинки бомбоубежищ и катакомб с подобными дверями, но здесь всё ещё и очень старое и, что видно по количеству пыли, не особо часто использующееся. Внутри темно, но после щелчка пальцами зажигается голубовато-бирюзовый свет, мягко заполняющий прохладное пространство библиотеки. Пахнет здесь соответствующе — холодом каменных стен, старой бумагой и лишь немного пылью. Сугуру вертит головой из стороны в сторону, пытаясь сосчитать количество стеллажей, но не может. Здесь их, а также витрин и стоек со свитками, какое-то невероятное множество. — Я столько последний раз в археологическом музее видел, — вполголоса выговаривает он, не осмеливаясь говорить громко. Всё-таки библиотеки внушают какой-то иррациональный ужас перед громкостью и грубостью, книги такого не терпят. — Тут собрано почти всё, ещё две библиотеки есть в других городах, но что в них я не в курсе. Местные управляющие получше меня секут, — вот уж кому не страшно поднимать голос в библиотеке. Сразу видно, по рукам свёрнутой газетой не получал никогда. — В других городах? Ты не говорил об этом. — А, ну в Киото основной дом, есть ещё сторонние ветви семьи, и живут они не здесь. Сугуру закатил глаза и потёр переносицу. — Как же у вас всё сложно-то… — Я с некоторыми ветвями семьи вообще не знаком. Но и знакомиться там не с чем, сплошные слабаки, инвалиды и неучи. Это было… очень грубо. Сугуру чувствует, будто его силой за плечи утянуло в самое начало первого года учёбы, когда Годжо только так и изъяснялся, и в целом не стеснялся в выражениях. Вернувшись обратно в своё тело, Сугуру поёжился и нахмурился. — Что? Я просто называю вещи своими именами. Видел тех, у кого башка белая, как и у меня? — да, было такое, несколько людей были беловолосыми. — Они унаследовали бесконечность в том или ином виде, только для контроля нужны ещё глаза, а они только у меня есть. Так что техника имеется, а использовать её они не могут. И строят из себя чёрт пойми что, типа, техника у них есть. Да конечно. Удачи не взорваться. Сугуру выслушал это всё с крайне сложной миной. Вроде, конечно, и идиоты эти родственнички, но, с другой стороны, они хотя бы есть. А если вернуться на предыдущую сторону, то стоит вспомнить, что кроме оружия клан ничего в Сатору не видел. Сугуру проходит чуть вглубь библиотеки, трогает корешки книжек, сканирует всё глазами, ищет, за что бы зацепиться. — Я возьму? — он вытаскивает с полки плотный томик с тиснёным названием «Овладение техниками боя» на корешке. Сатору кивает и как ни в чём не бывало прислоняется спиной к стене. — Конечно, разглядывай что хочешь. Если понадобится — бери. Сугуру мельком пролистывает книгу. Похожа на ту, которую он читал в начале своей учёбы, там тоже было о боевых искусствах в сочетании с применением магии. Только ту книжку он так и забросил — не осилил. На соседней полке на на него любовался корешок очень знакомой книги, точно такую же ему выдавали на третьем курсе колледжа, считая, что «Полное описание проклятых духов» поможет ему развить свои способности, но он через три месяца… Ну… да. Книгу так и не открыл, кстати. Не до учёбы было. — А твои родители? — после долгой паузы негромко спрашивает Сугуру, держа в руках уже пару томов. — А что они? — Я помню, ты говорил что вы не близки, но… — ему как будто неловко расспрашивать что-то настолько личное. Ещё и лицо Сатору ничего не выражает, что, блин, редкость. — Они здесь? — Понятия не имею. Наверное. Мне не попадались во всяком случае. Они раздражают. Из горла Гето вырывается нервный смешок, расцветая клацающим смехом. — Меня вот тоже бесили родители, и знаешь, что я сделал? — Сугуру, не смешно. Руки идут ходуном, а плечи трясёт. Прошло больше десяти лет, но Сугуру, кажется, так и остался в том дне. По крайней мере оставил там своё сердце и свою человечность. Если так подумать, то у Сатору всё тоже ничерта не радужно — он бы, наверное, тоже мог выдать что-то убийственное, если бы поехал кукухой, и если бы не его тотальный самоконтроль. Сугуру в курсе об этих агрессивных тёрках уже очень-очень давно. А в его случае виноват он сам. Книги мелькали перед глазами, какие-то даже рукописные, но большая часть даже отдалённо не была бы Гето понятна. Что-то было просто переписанными заметками о клановых техниках, которых больше одной, и названия которых ни о чём не говорят. Тема родителей все ещё висела в воздухе, оставалась открытой, как незажившая рана, которую регулярно посыпали солью и обновляли скальпелем. В этом учебном заведении у всех были те или иные проблемы с родней в целом, но тут случай особенно хреновый. Не все приходят к мысли, что они с родителями совершенно разные биологические существа, что каким-то образом от курицы произошло не яйцо, а целый, мать его, хищник. Может, даже хищник, которому вручили ствол, если судить по убойной мощи. И как бы не было позорно сравнение с волками, насколько бы не опопсели все эти картинки в интернете, это было правдой — волки куриц жрут, а не живут с ними в одном доме, празднуют дни рождения и звонят по праздникам. Что ещё хуже, так это то, что Сугуру, по сути, был для своей семьи таким же хищником. Ни один из его родителей никогда бы не смог его понять, так просто не бывает, рано или поздно его хищническая натура дала бы сбой. Они совершенно разные во всём, начиная с базовой биологии и устройства тела. Как Сугуру раньше и считал: нет магии, не выгравирована в мозгу техника — катись к чёрту, годишься только на то, чтобы приносить деньги. Сугуру, конечно, под давлением обстоятельств своё мнение изменил, но ставить в один ряд себя, Сатору и, скажем, кого-то из обитателей этого поместья, техник не имеющих, ему сложно. Эти люди могли бы просто иметь поменьше гордости и не тешить себя иллюзиями о том, что похожи на кого-то из них. — Я верну когда будем уезжать. — Забей, возьми в Токио, я как-нибудь отвезу обратно. Нет, Сатору, прости, ещё и книжки он с собой забирать не будет. И так уже много всего висит грузом на плечах. Сугуру просто кивает. Вернёт завтра вечером перед отъездом, а что-то важное сфоткает и прочтёт с экрана когда-нибудь потом. — Ты ещё обещал показать хранилище, — он с охапкой книжек вернулся к входу в библиотеку; теперь, если смотреть отсюда, она кажется ещё внушительнее и ещё больше похожей на лабиринт. — Мне всё ещё интересно, каких скелетов вы там прячете. — Лично я там ничего не прячу, — Сатору поднимается с насиженного стула у входа, чуть кряхтя: заждался, видимо. — А остальное проблемы местных управляющих. Мне просто важно, что то, за чем я приехал, лежит на месте. — А ты за чем-то приехал? Надо же, первый раз слышу. Годжо фыркает и показно отворачивается. — Помимо получения под зад от клановых старейшин, у меня есть и свои нужды, иначе бы я сюда не попёрся, — он потягивается. — Пойдём, а то сейчас нахлынут. Сугуру морщится в непонимании, но потом, на выходе из библиотеки, видит четверых собравшихся молодых людей, будто ждущих своей очереди. У всех очень смущённый вид, в глаза они не смотрят категорически, а стоит Гето переступить библиотечный порог, тут же подскакивают и исчезают среди полок. Видимо, заходить куда-то, пока там находится глава клана, запрещено. — Это я обхожу запреты на посещение чего-то, пока там ты? Так это у вас устроено? — Ага. Не поперхнись привилегиями. Сугуру не давится, только закатывает глаза и следует по пятам. Сатору, как и обычно, болтает обо всём подряд, о том, что попадается ему на глаза, про каждый чих в доме и за его пределами. Сугуру слушает. Он честно пытается разобраться в том, как и что здесь работает, но сложно вникнуть в систему, возникшую задолго до его рождения, и в которой он не вырос. Путь до хранилища какой-то ужасно извилистый, даже пытаться запомнить будет бесполезно, не то что можно было строить какие-то злодейские планы, там наверняка охрана уровня в три. Потом Сатору переходит на болтовню о предыдущих владельцах его техники и том, что они сделали для этого дома. Спойлер — почти ничего, все сравнительно рано умирали. Как и говорят, живи быстро, умри молодым. — Слушай, а можно тупой вопрос? — Смотря насколько тупой, — Сатору вертит на указательном пальце связку ключей, те громко звякают в эхе коридоров. — А что будет, если, допустим, тебя, ну или любого другого шестиглазого, посадить в камеру сенсорной депривации? Они шагают по коридору вниз, дальше идёт лестница, ведущая в сравнительно более узкий коридор, идущий, кажется, где-то под землёй, определить уже сложно. Шаги звучно отражаются от стен, пока они проходят с пару десятков метров в тишине и звяканье ключей. — Понятия не имею. Взорвусь, наверное, — он задумчиво подбрасывает связку в руке. — Знать бы ещё, как это. — Ну… странное чувство. Всё настолько одинаковое, что в какой-то момент уже жаждешь хоть каких-то ощущений. Чем дольше — тем сильнее едешь головой. Сугуру с этим сталкивался, ой как близко сталкивался. В момент, когда его ещё не освободили под личную ответственность Сатору Годжо, и он сидел, ожидая своей участи, случилось почти дословно то же самое. Камера, блокирующая проникновение любой энергии, находится глубоко под землёй, в стороне от здания колледжа, покрыта охранными печатями снаружи и внутри, а также полностью изолирована от общих помещений. По итогу там нет ни звука, ни света, пока его не зажгут, ни запахов, кроме около-пещерного аромата холодных пола и стен. Сугуру провёл там всего ничего, меньше недели, после чего его отвели уже в человеческие условия, но это он запомнит на всю жизнь. Сначала становится слышно сердцебиение, потом шум крови в голове, потом в углах комнаты начинает видеться всякое. Сугуру неплохо переносит одиночество, но тогда был готов на стенку лезть от изоляции, а под конец его посещали и мысли о том, как можно себе навредить, лишь бы что-то почувствовать. И нет, он не злится за это, он знает, что это протокол и обязательство, но приятного в этом всё равно ничего нет. — Мне просто вот что интересно, если изолировать тебя от визуальных стимулов, ты всё ещё будешь видеть что-то? Не знаю, по остаткам энергии на предметах? Кажется, Сатору крепко так задумывается. — Ну… Не знаю. Не пробовал, — у него смешное крайне сосредоточенное лицо, будто где-то в своей голове он пытается себя поместить в подобную камеру и провернуть эксперимент. — А это ты к чему? — Ты рассказываешь, как вы всё круто видите, даже то, что другим магам недоступно, вот мне и интересно, есть ли у этого ограничения какие-то. Допустим, есть ли разница между тем, как ты видишь меня сейчас, и как ты видишь меня не под землёй? Экспериментатор херов. Но Сугуру поделать ничего с этим не может, потому что хочет разобраться в устройстве всего того, что не понимает. И точно не хочет выглядеть совсем безучастным. Ну и как не поддаться духу исследования, когда твой друг — первый такой за четыре сотни лет, а те, что были до, редко дотягивали до тридцати пяти. Сатору поворачивает голову на Гето, осматривает с ног до головы, потом приподнимает очки, смотрит ещё. Снова опускает очки. Снова поднимает. Хмурится в непонимании и морщит нос, как он это всегда и делает, когда до него не доходит с первого раза. — Знаешь, ты прав. Походу разница реально есть. — Да? И в чём? Он держит ключи в руке, заламывая пальцы одной руки ладонью другой, плечи напряжены, голова склонена набок. Он сначала замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается и просто откровенно пялится. Сугуру мысленно даже немного радуется, что обнаружил чужой мелкий недостаток, не такой уж он глупый и бесполезный. — Я ничего не вижу. Надо будет сравнить потом, — Сугуру почему-то дёргается. В каком это плане? — В каком это плане? — озвучивает он повисшую мысль. Да быть не может, чтобы от простого факта нахождения не на уровне земли техника давала настолько мощный сбой. Он же сам помнит, хоть Сатору и не спускался в гробницу тринадцать лет назад, но был потом в зале культа, который точно был чуть ниже всего остального здания, и всё у него прекрасно работало, ни на что не жаловался. Сатору вздыхает и снова подбрасывает ключи в руке. — Забей, наверное я ошибаюсь. Так не бывает. Чтобы Сатору? Ошибся? И признал это? Своё мнение Сугуру держит при себе. Хранилище представляет собой гигантских размеров зал в два уровня, уходящий под землю, уставленный разного рода витринами, стеллажами и оружейными стойками. В целом, состояния тут явно не на десяток миллионов. Хорошее оружие высокого класса может стоить и миллион, и пять, и все десять, если только владелец пожелает, только Сугуру со школы запомнил слова Яги: «Всё самое полезное пылится в кладовках великих кланов, и с действительными магами они этим делиться не хотят». Что ж, теперь Сугуру осознаёт масштаб трагедии. Если бы он попал сюда в свои пятнадцать-шестнадцать, то, может, и не стал так напирать на рукопашный бой и сосредоточился бы на каком-то виде оружия. Боевые посохи ему всегда нравились, ещё и выглядят зрелищно, и позволяют держать какую-никакую дистанцию. Здесь же одних посохов стоит с дюжину, и это лишь открытая часть хранилища. Сугуру спускается на нижний уровень и шатается в лёгком шоке от всех вещей, которые видит. Некоторые он считал чистой выдумкой или артефактами из учебников, а они здесь, зарыты в облагороженном подземелье. — Ты ещё говорил, что есть закрытая секция? — Ага. Но туда вход разрешён только мне и только по праздникам. Захожу на день рождения и на рождество, — он корчит лицо и высовывает язык. — А что там? — Пушки, деньги и ядерная бомба, — явно раздражается и переступает с ноги на ногу. Сугуру лишь поднимает бровь. — Что? Сам не помню, я не занимаюсь инвентаризацией. Мог бы и просто сказать, что зайти туда нельзя и показывать её нельзя. Сугуру поднимает бровь чуть выше. — Может, объяснишь? — Не, просто завали шароприёмник свой и смотри давай. Он так дразнился разве что на первом курсе. Вспомнил, блин. Сугуру сдерживает смех. Сугуру бродит по хранилищу, заглядывая то в одну витрину, то приоткрывая стекло другой, убеждаясь для начала, что никаких ловушек и лазеров тут нет. Глупо, конечно, может, несколько наивно, но Гето уже во что угодно готов поверить. Сатору всё время остаётся у выхода на верхнем ярусе и наворачивает круг за кругом мелкими шагами, раздражающе звякая ключами в руке. — Странно, что вы даже никаких охранных печатей не повесили на это всё. Неужели за своё добро не трясётесь? Тишина. Затем Сатору перегибается через ограду на верхнем ярусе, пытаясь рассмотреть, что же там внизу. — В смысле нет печатей? — голос полон нехорошего такого подозрения. — Они всегда здесь были, — потом бегом спускается вниз и в пару мгновений оказывается у соседней витрины. Тыкает в неё пальцем и осматривает со всех сторон, приоткрывает и закрывает. — Печати все на месте. С легкомысленной усмешкой Сугуру отворачивается и аккуратно опускает стекло витрины. — Да? Я ничего не вижу. И потом снова чувствует это. Подозрительный взгляд. На этот раз ещё и полный беспокойства. Сугуру не поворачивает головы и делает вид, что не замечает, как фонарями сверкают в полутьме чужие глаза, и что его это ни разу не беспокоит. — Пойдём наверх. Быстро. Даже не давая ответить, Сатору тянет его за собой, ухватив за запястье, и быстрым шагом тащит по лестнице вверх, затем по коридорам, по ступеням, ведущим в поместье, затем снова по коридорам, Сугуру не успевает и слова сказать о том, что дверь в хранилище осталась открыта. Он видел на лице Годжо настолько паникующее выражение всего дважды, и ни один из них не закончился чем-то хорошим. Останавливается он лишь когда за ними обоими захлопывается дверь гостевой комнаты Сугуру, а сам он усажен на кровать, пока Сатору подпирает спиной дверь. — Скажи, что ты чувствуешь. О господи. О блять-блять-блять, прямо сейчас? Щёки резко багровеют и плавятся. В горле даже не ком, его просто сводит, и ни слова выдавить не получается. Да и что тут отвечать, если в голове совершенно пусто? — Ещё раз, Сугуру, я сейчас не шучу. Ты нормально себя чувствуешь? А. Ну да. — Нормально, — выходит хриплым, резкий спазм так и не прошёл. — А не должен, — Сатору вьётся вокруг, нервный как чёрт, наворачивает круги вокруг кровати. — Скажи, что ты видишь. Он встаёт прямо перед Гето и разводит руки в стороны, будто заслоняя собой весь обзор. Сугуру складывает руки на груди. — Дебила психованного вижу. — Неверный ответ. Где я сейчас сконцентрирую силы? Сугуру смотрит на каждую часть тела и хмурится. Ничего. Совсем. — Э-э-э… Нигде? — И снова ответ неверный, — Сатору панически выдыхает, трёт лицо руками, оборачивается несколько раз, смотрит то в пол, то возводит взгляд куда-то к высшим силам. — Не хочу разводить панику и преувеличивать, но, — он нервно топает ногой, и только потом, чуть тише, выдаёт. — Я в тебе тоже ничего не вижу. Ни капли магии. Сугуру долго пялится на Сатору. Потом долго сверлит взглядом свои руки, в особенности ту, на которой последние полтора года болталась невидимым и невесомым грузом отслеживающая печать. Снова на Сатору. И понимает, что не видит и не ощущает его внушительного силуэта энергии, который всегда был где-то на периферии. Он хотел бы закричать, только перепугает всё поместье. Вместо него психует Сатору и орёт как резаный. Так, в час пополудни, не пробыв в гостях и суток, Сугуру Гето выясняет, что больше не видит следов проклятой энергии, а главное, не видит её в себе.

Акт второй.

Ничего смешного.

Также он выясняет, что Сатору Годжо пиздец какой громкий, особенно когда одновременно бесится и паникует, а ещё как ему плевать на сохранность семейного имущества, если оно подвернулось под горячую руку. Небеса не разверзлись, лава не брызнула из земли, не посыпались из космоса метеориты, мировой баланс сил не сдвинулся, даже медведь в берлоге не сдох — просто Сугуру теперь никто. Наверное. Он пытается обратить внутренний взор на свой крайне поскромневший арсенал проклятий — и ничего не чувствует, будто их там и не было никогда. Чувство пустоты жжёт и тянет вниз, заставляет опять посмотреть на собственные руки, которые абсолютно бессильны. Сила не концентрируется, техника не отзывается, ни-че-го. — Так, может, это какая-то иллюзия, или что-то подобное, и всё на самом деле в порядке, или меня правда глаза подводят, — Годжо курсирует по комнате без какого-то чёткого направления, просто быстро вышагивает круги, заламывая пальцы в немыслимых жестах. — Но всё остальное в порядке, эффект я вижу только на тебе, значит, кто-то что-то применил или скрыл. Так, какой у нас может быть список подозреваемых? Мы буквально вчера были на собрании у старейшин, которые в очередной раз угрожали отменой отложенного приговора, после чего сказали, что издадут новый приказ о твоей казни, но… — он задумчиво вертит сложенные очки вокруг указательного пальца, а сам останавливается и смотрит куда-то в потолок. — Там же был не такой серьёзный косяк. С другой стороны, твоей смерти хочет чуть ли не весь магический мир, что существенно расширяет круг подозреваемых… Может, всё-таки, это я что-то упускаю, может, спал херово… — Годжо останавливается, наклоняется, смотрит Сугуру в лицо, а тот не выдаёт никакой реакции. — Да нет, вроде вижу… Или нет. Так, ладно, исходя из того, что ты у верхушки враг номер один был когда-то, это точно какой-то заказ, но вот когда и как… Может, печать? Сугуру, тебе когда последний раз накладывали печать? Хотя нет, какая разница, если… — Ты можешь заткнуться хоть на секунду?! — Сугуру не поднимает головы. Чужой топот и не закрывающийся ни на секунду рот хоть и выдают нервозность, но тут явно не Сатору должен переживать в первую очередь. Сугуру устало выдыхает, не в силах выдать никакой адекватной реакции кроме повышения голоса. Всю утреннюю лёгкость как сдуло, разве что книжки рядом лежали напоминанием о том, насколько Сугуру был, оказывается, счастлив полчаса назад. Сатору тут же замирает на месте и вытягивается стрункой от испуга. Лицо ошалевшее, разве что глаза бегают туда-сюда в попытках усмотреть в Сугуру что-то. Отвернувшись, Сугуру вешает голову, его тянет на какой-то истеричный смешок. Хочется надеяться, что это всё какой-то неудачный прикол или действительно косяк Сатору, но только что-то совсем не смешно, да и Сатору не ошибается в таких вещах. Бесполезно пытаться спорить с ним и с фактом того, что Сугуру и сам ничерта не видит и не чувствует. Теплится ещё надежда, что это всё несерьёзно и не по-настоящему… …А потом Сатору тащит его во двор и просит призвать что-нибудь этакое. Просит напасть на себя и ударить. Просит рассмотреть границы бесконечности. Ничерта не выходит. Гето садится прямо на траву, скрещивая ноги, и опускает взгляд вниз, ведь травинки такие интересные, и нет ничего важнее них сейчас. Середина лета же, как раз всё цветёт, вот и в траве колышутся крошечные голубые цветочки. Сатору в ещё более нервозном темпе нарезает вокруг круги, рассуждая вслух. Сугуру не слушает. Он просто чувствует, как вновь погружается внутрь себя, уж это у него не отнять. Глупость, какая же глупость. Может, он уже давно такой, и только сейчас внимание обратил? Он был приписан к какой-то миссии последний раз три с половиной недели назад, а потом почти всё время торчал в колледже и возился со студентами. Он духов-то вытаскивал на дневной свет последний раз где-то в том же временном диапазоне, а потом как-то не до того было, нужно было выживать в графике шесть на один с восьми тридцати до в лучшем случае семи. Да и память его тут подводит — всё смазалось, и неясно, где, когда и что он последний раз вызывал. А сейчас даже присутствия духов в себе ощутить не может, дурак такой. Всю жизнь плевался от того, как его природа одарила, а как только дар исчез — всё. Пустота. — Сатору, я тебя прошу. Сатору останавливает свой круговой забег, но всё равно бесит. Даже провалиться в свой колодец страданий не даёт. — Я не знаю, что делать. — Не поверишь, но я, блять, тоже! — восклицает Сугуру, чувствуя, как теряет контроль над самообладанием. Бесит, бесит, как же бесит эта ситуация. Тишина сохраняется не больше минуты. — Я что-нибудь придумаю, — осторожно начинает Годжо, снижая громкость голоса почти до шёпота, кажется, опасаясь, что Сугуру укусит в любой момент. Сейчас он не ручается, что не укусит. — Я обещаю. Ну конечно, придумает. Должен же великий и ужасный Годжо Сатору снова спасти своего тупого нерадивого друга, который сам не может нихрена. Так же заведено, что Сугуру всегда на роли принцессы, которую надо спасать, и которая повлиять на сюжет не способна, чтобы оттенять своего прекрасного рыцаря в сияющих доспехах и очках. Сугуру третий день подряд вселенная тычет носом в его бесполезность, что он удивлён, как не нашёлся кто-то ещё более дикий, кто отнял бы у него титул худшего мага, и как ещё не убрали отметку в документах об особом уровне. Хотя в свете последних событий даже это произойти может. И ведь как назло рушится весь план побега. То, что он печать не видит, не значит, что её нет, и избавиться он от неё не сможет. Вряд ли сможет выбраться и скрываться, ведь у круга старейшин на него все ищейки натравлены: стоит ему чихнуть на другом конце света, это тут же станет повесткой дня. И уж тем более его тут же отыщет Сатору, который опять разноется и будет страдать. Сугуру хорошо помнит его выражение лица. Преданное, с дрожащими губами и совершенно пустым взглядом. Да блин, даже в мыслях всё всегда сводится к нему! Вот тебе пожалуйста — действительный главный герой истории, Сугуру же должен быть покорной и верной женой, желательно мёртвой, чтобы главного героя мотивировать. Это удар в сердце, где-то прямо между левым предсердием и левым желудочком, или чем-то в таком духе, насколько это может помнить человек, бывший по биологии крепким середняком и даже не окончивший толком старшую школу. Глаза начинает щипать. Сугуру закончил школу экстерном за несколько месяцев — в двадцать семь лет, пока сидел под строгим арестом. Чтобы учить кого-то, нужно иметь образование самому, или хотя бы бумажку об образовании. Наверное, мама бы им гордилась. Может быть, потрепала бы по плечу за метафору про анатомическое устройство сердца, и добавила сухим учительским голосом, сложившимся в сознании, что совсем не важно, в какой желудочек попадать — всё равно без помощи истечёшь кровью и умрёшь. Сугуру чуть приподнимает взгляд и смотрит на мир вокруг себя. Новый. В котором он больше не высшее существо, по его же собственному мнению. — Надо спросить у Сёко. Может она что толковое скажет, — Сугуру не смотрит в его сторону, но слышит телефонные гудки. Он тонет, не разбирая суть разговора. Он снова в своей спирали, снова лежит в чёрной вязкой жиже, которая держит его на дне. Злиться сил нет. Справедливо ли это всё? Возможно. Он, в конце-концов, был во всей этой эпопее злодеем. Злодеи получают по заслугам. Может, так и нужно. Он со стороны наблюдает, как ноги несут его обратно в комнату, а руки закрывают дверь на замок. Как он остаётся один, не обращая внимания ни на солнце за окном, ни на тлеющие угли в камине, ни, уж тем более, хороший настрой утреннего Сугуру. Он тяжёлым грузом падает на кровать и отворачивается от двери, попутно сооружая себе кокон из одеяла. Всё. Ну, то есть, реально всё.                                                                         Пустота.                                                             Ничего.                                                 Ноль.                                     Зеро. Как это ещё описать-то.             Сгнить и пустить корни здесь не такая уж и плохая мысль.                               По-прежнему ничего.                                           Чернота.                                                             Мрак.                                                                         Ледяная пустошь. Равномерный стук.             Возможно сердца.                         Возможно становится реже.                                           Возможно угасает.

Стук крепчает.

Крепчает и                   ударяется об стену. — Сугуру, еб твою мать, ты жив?! — его против воли переворачивают на спину и смотрят в глаза. Ну конечно же. Опять пришёл спасать. Рыцарь хренов. Сугуру медленно моргает и строит недовольное лицо. — Будто у меня был выбор, — бухтит он на грани слышимости. — Твою же, ну что это такое! Знаешь, как ты меня напугал? — Годжо, кажется, даже не картинно кладёт руку на грудную клетку и тяжело выдыхает. Глаза лихорадочно сияют. Сугуру смотрит из-под полуприкрытых век. Комнату затопил закат. — Нельзя же так со мной… Я думал, что ты заперся и тут мало ли что с собой сделал, — он судорожно выдыхает. — Я же больше не вижу. Ну да. Точно. Спасибо за напоминание. — Сколько времени? — Почти восемь. — Я есть хочу. Сатору встаёт в ступор на пару секунд. Потом чешет затылок. Вид у него потерянный, даже несмотря на то, что Сугуру его пока что не собирается покидать. — Я принесу что-нибудь сюда. Сил не хватает даже на толковое возражение. Дверь с тихим щелчком закрывается, и Гето снова остаётся один. За окном розовеют облака и макушки крон деревьев, отдают бирюзой холмы вдалеке и приятно шелестит листва. Красиво. Сугуру садится на кровати и осматривается, будто в комнату зашёл впервые. По потолку ползут очень чёткие и графичные тени, рисующие контур оконной рамы и перекладин, красно-золотистым светом покрыты деревянные доски, в камине ничего не горит, кувшин с водой по-прежнему на столике, вещи сложены аккуратной стопкой на прикроватной тумбе. Ничего не изменилось. Сугуру пытается всмотреться, увидеть какие-то следы, отметки, хоть что-то, но только слишком сильно щурится, аж голова разболелась. Ничего. Выдыхает, глубоко вдыхает и пытается призвать что-нибудь самое простое — тоже ничего. Никакого выхлопа или искорки, даже ощущение в теле не меняется, только правое плечо ноет. Ха-ха, потрясающе. Интересно, через сколько бы он заметил, если бы не этот тупой разговор? На часах восемь двенадцать, Сатору аккуратно поворачивает ручку двери толкает её плечом, руки заняты подносом. Пахнет очень вкусно. Сугуру валяется на кровати морской звездой с полуприкрытыми глазами — все его тревоги о сбитом режиме сна и хроническом недосыпе как-то померкли. Тихое позвякивание тарелок друг об друга заставляет его приподняться, а потом и сесть, протирая глаза будто от долгого сна и потягиваясь, практически сразу под нос ему суют еду. Соба. Очень-очень хорошо. Сугуру с кивком принимает еду и осматривается с некоторой неловкостью. — Что, прямо в кровати будем есть? — Считай, что это ужин в постель. Ты хоть ел? — Утром последний раз. Сугуру цепляет лапшу палочками, только сейчас ощущая, насколько же пуст его желудок. На вид и на запах просто волшебно, на вкус тоже должно быть, но это он уже не особо разбирает, поглощая еду так, будто последний раз ел не несколько часов, а несколько дней назад. — Как ты себя чувствуешь? Ну конечно. Опять это поведение неравнодушного рыцаря. Сугуру подавляет смешок. — Не знаю. Обычно. Ну разумеется, никаким «обычно» его состояние не охарактеризуешь. Сугуру выбирает отточенную годами стратегию — игнорировать и отстраняться от всего, что в его картину мира не вписывается. И делать хорошую, или, по крайней мере, нейтральную, мину при плохой игре. У самого же немеют пальцы. — Обычно? Ты уверен? Сугуру ненавидит, когда его переспрашивают. В особенности о его уверенности в том или ином деле. Он подавляет едва заметное подёргивание мышц. — Закроем тему. Сатору, о ужас, слушается и покорно молчит. Даже в его сторону смотрит с опаской. Сугуру чувствует себя артефактом под стеклом витрины. «Раньше ценный, но время его прошло». Что делать? Да чёрт его пойми. У Сугуру был прекрасный план, который он должен был исполнить сегодня, завтра — край, потому что билеты в Токио уже куплены, полтора дня из чуть менее трёх прошло, время утекает сквозь пальцы, но теперь и этого нет. Сугуру вернётся обратно в гостевую комнату, будет работать без зарплаты, будет ловить на себе презрительные взгляды, держаться только на редком внимании со стороны Сатору и благосклонном отношении от второго курса, медленно загибаясь от отсутствия смысла, как грибница без деревьев. Сугуру цепляет палочками лапшу, помешивает, закручивая её в вихреобразный узор, и думает о том, когда он вихрем в последний раз пользовался-то. Кажется, в тот же день, когда всё пошло в известном направлении и против его планов. Тишина в комнате вязкая и почти сформировавшаяся во что-то дискомфортное, что лезет под кожу. Воздух как-то заметно потяжелел с момента, как в комнату зашёл Сатору с едой. Сейчас же он сидит, опустив голову вниз, грызёт кончик одной из палочек, в задумчивости пялится куда-то в угол комнаты, а вид почти что потерянный. Сатору Годжо никогда не теряет самообладание, все же в курсе. Где-то в глубине своей чёрной души Сугуру радуется, что рядом с ним он такой. Отпустивший контроль, хоть и самую малость. Но день проходит, заходит солнце, после часа, а то и двух, железного молчания темнеет совсем, и Сатору, так и не сказав ничего, не задав больше ни единого вопроса, уходит, бросив через плечо «спокойной ночи». — Спокойной ночи, — эхом вторит Сугуру, отворачиваясь от двери. Только сейчас он чувствует, как горло сдавило невидимой верёвкой. Хоть бы надлом и остался незамеченным. Он смотрит на своё запястье. Пустое. Слышит, как тихо щёлкает дверной замок, и ничего не может с собой поделать, отпускает литься ручьём скопившиеся слёзы. Не истеричные, он даже не всхлипывает, лишь смотрит вниз с застывшей на лице маской стоического спокойствия, а капля за каплей падает на ткань покрывала. Такой беспомощный. Ему снова семнадцать. Отличие в том, что семнадцатилетний Сугуру мог на что-то повлиять и не раскопал могилу для всего, что было ему дорого. Двадцатидевятилетний же сидит на кровати и плачет — чего другой никогда бы себе не простил. Сон не идёт часами, спуская Сугуру в самый низ колодца пролёт за пролётом. Вот и всё, Сугуру, вот и всё. Тот, идеальный Сугуру, никогда не позволял себе думать «ну вот и всё». Когда уснуть всё-таки получается, силы уже на нуле, тело скрипит и ноет, а устроиться выходит лишь калачиком, поджав под себя всё одеяло и покрывало в придачу, иначе тело против воли начинает потряхивать. Вся остальная кровать пустая, занят только один угол, где оградой друг на друга сложены подушки, комом лежит одеяло, а где-то под ним мелкий и ничтожный Гето. Организм даже как будто сжаливается над ним и не посылает никаких сновидений, достаточно и ужасов наяву. Утром Сугуру никак. Он сидит, обнимает собственные колени и смотрит на пейзаж за окном, который день ото дня красивее, но и отталкивает сильнее. На часах — почти одиннадцать, его до сих пор никто так и не тронул, даже Сатору. Он наверняка уже на ногах по меньшей мере три или даже четыре часа, потому что он зараза, которая игнорирует человеческие лимиты и ограничения. Сугуру еле заставляет себя встать, дойти до ванной, умыться, — лицо с синяками и опухшее от вчерашнего экспресс-плача, — а потом привести себя и комнату в какой-никакой порядок. Сегодня в ночь они должны уехать обратно в Токио. Сугуру решает делать вид, что всё в порядке. Что ничего не произошло. Может, они с Сатору оба ошибаются и с ним на самом деле всё нормально, главное переговорить с Сёко и убедиться в этом. Даже если нет — он редко пользуется своей техникой по назначению, искусно владеет ближним боем и несколькими видами оружия, так что, может быть, этого и не заметит никто, а Сугуру так же искусно, как и дерётся, внушит себе, что так было всегда. Он собирает вещи, бегло пролистывает книги, взятые вчера в библиотеке, понимает, что никуда он не денется, и вполне сможет вернуть их потом, кидает книги в сумку, переодевается, приводит себя в относительный порядок, даже волосы целиком убирает в пучок — получающийся размером с половину его головы, но это мелочи. Сатору обещал записать их обоих на стрижку, и, раз уж он тут усердно делает вид, что всё нормально, он будет придерживаться этого и прикинет, насколько хотел бы облегчить свою голову во всех смыслах. Это наилучшее, что он сейчас может сделать. Просто делать вид, что ничего не изменилось. Под дверью, оказывается, уже какое-то время сидел Сатору. Сугуру открывает дверь, скептично смотрит на него сверху вниз и, тяжело вздохнув, собирается закрыть её обратно. — Притормози, — Сатору сидит на полу скрестив ноги, но одну из своих длинных конечностей тут же просовывает в просвет между дверью и дверным косяком. — Во-первых, доброе утро. — Мгм, — Сугуру оставляет просвет достаточным, чтобы видеть собеседника, но дверь держит, и выходить уже никакого желания не имеет. У Сатору опять эти его ботинки лакированные с шестизначным ценником, жалко же поцарапать. — Ты не скажешь мне «доброе утро»? — он приподнимает брови в своем классическом полуобиженном выражении, появляющемся каждый раз, когда он натыкается на отказ. — Зачем? — Потому что я твой лучший друг и уже давно наступило утро, — он толкает носком ботинка дверь в попытке открыть её сильнее. Сугуру не сопротивляется и отпускает ручку двери. — Так что? — Утро, — нехотя отвечает Сугуру, опираясь плечом о дверной проём. Сатору так и сидит на полу. — Ты так и будешь сидеть на полу? — Пока не впустишь в комнату — буду. — С каких это пор тебе нужно приглашение? — За ночь вампиром стал, теперь могу зайти только по твоему приглашению. — Вот оно что. По моему, значит, — Сугуру возводит глаза к потолку. — А к другим ты, значит, зайти можешь? — Ну, они моего расположения не заслужили, туда я заходить не хочу. — Может я тогда рассыплю перед тобой крупу, и ты от меня отстанешь? — Сугуру говорит это серьёзно, настолько серьёзно, насколько может. — Я неправильный вампир, крупу я не пересчитываю. Только прошу впустить в комнату и сосу. — Жаль, — какой же тупой этот разговор. У Сугуру аж заныло в висках. И всё. Сугуру по-прежнему стоит в открытой распахнутой двери, Сатору по-прежнему сидит на полу в дорогущем костюме. — Чеснок от тебя тоже не поможет? — предпринимает последнюю попытку Гето. — Если я весь им натрусь, ты уйдёшь? — Если ты весь им натрёшься, то будешь вонять, — лицо каменное. Как и у Гето. — И я уже сказал, я неправильный. Сугуру трёт переносицу. — Ладно, — он вздыхает и поднимает руки. — Только пойдём, куда скажешь, меня уже тошнит от этой комнаты. Сатору кивает и тут же вскакивает на ноги, охнув от подкосившихся коленей, и, отряхнув брюки, оглядывается вокруг, будто кто-то мог стоять за пределами коридора и наблюдать. Он жестом позвал за собой, и Сугуру пошёл, вяло оглядываясь вокруг. Всё на своих местах, всё так же, как и было, только скребущее ощущение вылезло из недр лимбической системы и ноющей болью засело в грудной клетке. Пожалуй, и хорошо, что сегодня вечером они отсюда уедут. Сугуру скорее предпочёл быть под арестом в той самой тесной камере, опечатанной со всех сторон, чем свободным, но здесь. Они вышли на улицу, в огромный колышущийся на ветру сад, залитый солнечным светом. Сатору ни разу даже не обернулся и ни слова не проронил, быстрым шагом удалялся вглубь сада и, судя по всему, ожидал, что Сугуру последует за ним. Сугуру и следовал. На воздухе ощущение в груди чуть поутихло, дышать стало легче, а груз на плечах ослаб. Ровно до тех пор, пока Сугуру не увидел в саду троих людей. Твою же мать. — Уйдите с улицы, — очень громко приказал им Сатору, не заботясь о том, чтобы подойти ближе. Можно даже сказать, рявкнул, потому что Сугуру точно уловил в голосе раздражение и недовольство. И так он, значит, может. Люди поспешно откланялись на звук голоса и исчезли в недрах дома. Сугуру беззвучно похлопал с удивлённым лицом, на что Сатору закатил глаза и прошипел «ай, иди ты». В саду спокойно, стены не давят, интерьер не напоминает о двухдневном позоре. Сатору садится на одну из лавочек, расставляя ноги и занимая собой где-то две трети пространства, кивком просит присесть рядом. Сугуру садится у края, засовывая руки в карманы. Сатору чуть пододвигается. Стрекочут цикады. — Ну что? — после длительного молчания спрашивает Сатору скорее у кроны возвышающегося над ними дерева. — Что «что»? — Я имею в виду «ну что, ты как?». Зачем лишние слова говорить? — он закидывает руку на спинку скамейки. — Чтобы я понял, например. От ветра бархатно шуршит крона дерева. Такое огромное, ствол даже вдвоём вряд ли получится обнять. — Я решил, что лучше всего будет не сообщать старейшинам, — Сатору несколько раз поправил дужки очков, словно они до ужаса дискомфортно сидят. — Мало ли как старики отреагируют. Сугуру молчит, сжимая руки в карманах штанов, цепляя ногтями образовавшиеся на ткани катышки. — Я попытался изучить вопрос. Магов лишённых техники и при этом выживших по пальцам пересчитать можно, но по логике кодекса и законодательства таких могут приравнять к гражданским и судить по гражданским законам. Я этого не хочу, — он постукивает по спинке скамейки. — Вариант второй: такого мага признают бесполезным для сообщества и казнят за проступки. Это ещё хуже, — ни разу даже не повернулся в сторону Сугуру. — Ну и третье, но возможное. Они решат, что прецедента в кодексе нет, а значит будут ориентироваться на какой-нибудь похожий случай пятисотлетней давности и писать норму на основе этого решения, что, как по мне, самое отбитое из списка, и что никак предсказать не получится. Не знаю, на что они ориентируются, никогда не был силён в юридической стороне вопроса, — закончил свою речь он последним ударом по спинке скамейки, после чего отвернулся в противоположную от Сугуру сторону. — Мы ничего не сообщим, а сами будем искать решение. Несмотря на то, что Сугуру и сам пришёл к аналогичному выводу, пусть и другим путём, под диафрагмой всё равно очень сильно тянет. Разве что план Сугуру не включал в себя поиск решения — пока что. Повисшие в воздухе слова заставили шестерёнки в голове закрутиться усерднее. Нужно сделать хоть что-то самому. Пускай сбежать не получилось, он всё ещё может вернуть право на своё тело таким, каким оно было всю его жизнь. Сложно сказать, как именно, но он должен попытаться сделать что-то сам и не ждать, пока его спасут из башни. Принц слишком занят, да и нет ему дела, раз он даже обратиться по имени к Сугуру не может. — Ладно, — после неприлично долгой паузы спокойно ответил он, сжав кулаки в карманах так сильно, что, наверное, остались следы от ногтей. — Ладно? — повернулся к нему с каким-то чуть поникшим видом Годжо. — Я всё равно не собирался им докладывать. Дальше разговор совершенно не клеится. Остаток дня Сугуру сидит на улице глубоко в саду, где его никто не видит, и читает библиотечные книжки. Сатору к нему даже не подходит. Странно сидеть и читать то, что было задано прочесть больше десяти лет назад. У Сугуру хорошая память, но с учёбы в ней сохранилось не так уж и много, учитывая что он не доучился ещё полтора года из четырёх, так что его теоретические знания напоминают скорее решето, чем прочный фундамент. До большей части того, что он знает, он доходил случайно, пока охотился за более мощным арсеналом и держал культ в узде, но и этого недостаточно. Разница между ним и Сатору с Сёко огромная, у него не было столько времени на совершенствование навыков и практику в относительно безопасных условиях. Сугуру так никогда и не обзавёлся территорией, а духов объединял за всю свою жизнь раза два или три. А ему в следующем году тридцатник. Тяжеловато не пытаться надеяться, будто это поможет ему вернуть всё на круги своя. Будто какие-то знания могут сами собой сделать его снова великим. Сугуру думает о своей отметке «особый ранг». Думает о том, что их таких всего четверо. Главный критерий — потенциальная способность уничтожить небольшое государство в одиночку. Опасность. Сугуру думает, что из всех них он и так был, наверное, слабейшим, а сейчас он даже не имеет права себя так назвать. К чёрту. Сугуру чуть трясёт головой, стараясь затолкнуть мысль куда подальше. Самобичевание ему сейчас никак не поможет. С наступлением темноты они с Сатору покидают особняк, затем владение, возвращаются в город. Сугуру глазами ищет какие-то указатели на дорогах, прикидывая, сколько добираться до киотского колледжа. Увы, но названия улиц ему ни о чём не говорили. В поезде он сидел, прислонившись лбом к окну, наблюдая, как мимо проносится сначала город, потом смазанное пятно зеленеющих зарослей и полей, сменяющееся небольшими поблёскивающими рыжими фонарями населёнными пунктами, где поезд снижал скорость. Стекло неприятно вибрирует, но Сугуру не двигается с места. Он чувствует еле заметное покалывание на коже там, где по нему скользит скрытый за очками взгляд, но даже это не заставляет его пошевелиться или хотя бы повернуть голову, бросить ответный взгляд или что-то сказать. Потом он прикрывает глаза, и раздражитель исчезает — так получается хоть ненадолго абстрагироваться от мира вокруг. Два с небольшим часа, и поезд останавливается в Токио, Сатору ловит им такси, ещё полчаса — и Сугуру лежит в гостевой комнате в обнимку с сумкой и книгами из клановой библиотеки. Ну вот и всё. Кончился отдых. Всё, что хоть как-то привлекло его внимание, это сидевший в поезде двумя рядами дальше незнакомец, зачем-то вылупившийся на него тоже. Ладно Годжо, ему по долгу службы надо следить, но не совсем же незнакомый человек в капюшоне. Сугуру хотелось бы встать и отчитать его, спросить, учила ли мама манерам, но человек вышел на ближайшей станции. Всё равно не очень-то и хотелось. Сугуру ни слова не проронил за полдня с разговора в саду и не горит желанием говорить и далее. Завтра на работу. Снова не высыпаться и торчать в кабинете часами, пытаясь совладать с подростками. В висках закололо, а на тело нагрянула такая волна слабости, что, если бы Сугуру уже не лежал, свернувшись калачиком, то наверняка бы свалился с ног. Его ночь опять проходит без сновидений. Утром за добрые полчаса до необходимого времени прибытия на работу Сугуру уже у кабинета Сёко, сидит, качает ногой, стучит носком кроссовка о пол, крутит меж пальцев пряди волос, считает перекладины на потолке, потом считает их обратно, будто количество могло измениться, встаёт, разминается, громко хрустит шеей, садится обратно и принимается стучать подошвой другого кроссовка по полу с завидным ровным ритмом. За углом коридора слышится мерный цокот каблуков спустя целую вечность, звенит связка ключей, и только потом показывается Сёко, которую, судя по уставшему и безразличному выражению лица, не волнует прибывший к ней незваный посетитель, ещё и в настолько раннее время. Сёко терпеть не может вставать рано, но всё равно встаёт, и весь колледж знает, что до десяти утра её лучше в принципе не трогать. — Утро, — спокойно тянет она, позвенев связкой ещё раз, дважды проворачивает ключ в дверном замке и с некоторым усилием открывает толстую металлическую дверь. — Доброе? — пожимает плечами Сугуру, приняв приветствие за разрешение зайти в медчасть. В нос тут же бьёт стерильно-медицинский запах, перебитый хлоркой. — Не смеши меня, — Сёко заученным взмахом руки щёлкает выключателем, кабинет вспыхивает белым светом. Сугуру прикрывает глаза. — Ну, присаживайся. Гето искоса посматривает на то, как она методично раскладывает оставленные предыдущим днём бумаги, она не выглядит удивлённой или даже как минимум тронутой фактом его здесь присутствия, даже не смотрит в его сторону. Их с Сатору разговор по телефону он благополучно пропустил мимо ушей, был занят более важными вещами, а именно самоедством. Сейчас он неизящно садится на самый край стула, будто спинка может его обжечь или уколоть, неловко складывает руки на стыдливо сведённых коленках. Голосовые связки сводит, тогда как пауза повисает в воздухе и звенит люминесцентной холодной лампой под потолком. — Не вижу страдающей мины, — начинает она, перед тем тяжело вздыхает и складывает одну руку на другой. Один в один врач с социальной рекламы, только выражение лица менее дружелюбное и не отретушированное, а тон у неё в противовес всему мягкий и располагающий. — Я и не страдаю. — Да что ты говоришь, — хмыкает она, Сугуру пристыженно отводит взгляд. — Ты приехал заранее, чтобы просто посидеть у кабинета? — Ладно, — Сугуру сгорбился и опустил голову. — Я хочу, чтобы ты меня осмотрела. И я не страдаю. Сёко подняла руки с раскрытыми ладонями. — Верю-верю. Что осматривать-то нужно? — У Сатору спроси. Тебе же уже отчитались. — Думаешь я разобрала хоть что-то из его тирады? — она откинулась на спинку кресла, Сугуру скопировал движение, спинка не обожгла и не уколола. — Тебе всё равно виднее. Вдох, выдох. Это всё равно нужно будет озвучить. Он трёт лицо ладонями и ощущает, будто поднять плечи становится в разы тяжелее с каждой секундой. — Позавчера я обнаружил, что не могу пользоваться техникой и не вижу никаких следов. Печати на себе не вижу. Духов не чувствую. Не знаю, сколько уже это. Всё, — почти что не дыша заканчивает он и не выдерживает прямого взгляда на себе, отворачивается и как-то скукоживается в пространстве. — Всё ещё не страдаешь? — Не страдаю. Чувствую себя как обычно, только без техники. Трещат лампы. По коридору кто-то пробегает. — Ещё что-нибудь? — Нет… нет, не думаю. У Сёко крайне спокойное выражение лица с отпечатком недосыпа. Сугуру видит в её глазах мыслительный процесс, ценит то, что она ведёт себя профессионально, но чувствует, будто это не совсем то, чего ему бы хотелось. — Ложись. Попробую кое-что. Сугуру послушно ложится на кушетку у стенки, чувствует, как свисают ноги, и пытается устроиться поудобнее, хоть мебель на его рост и не рассчитана. Свет больно бьёт в глаза. Сёко шумно копошится в коробочках на одной из множества полок, цокает пару-тройку шагов, что-то металлическое ударяется о что-то другое металлическое и отчётливо и очень характерно звенит. — Ты что, резать что-то собралась? — глаза Сугуру распахиваются и в панике ищут силуэт подруги, он в и без того едва ли комфортном положении задёргался и заёрзал на месте. — Пх, вот ещё. Есть же во мне человечность, — повернулась она, натягивая на руки перчатки. — Кому говорю, закрой глаза. Голова закружиться может. Сугуру послушно закрывает глаза, ощущая себя крайне неуютно. Он чувствует, как над ним порхают руки Сёко едва ощутимыми колебаниями воздуха, слышит, как раздражающе скрипят лампы, пытается сконцентрироваться на том, что чувствует, и чувствует только то, что в медкабинете довольно холодно. В какой-то момент он и правда замечает неприятное головокружение, будто его подвесили вверх ногами, и чуть хмурится от усилившегося дискомфорта. — Больно? — Нет. Голова просто. — Скоро закончится. Сеанс чего-бы-то-ни-было длится около десяти минут, хоть и сложно отсчитывать время с закрытыми глазами в почти полной тишине. Сугуру думает о том, что он должен чувствовать. Сёко латала его множество раз, и он запомнил ощущение от её манипуляций — прохладный и чуть колющийся поток энергии, как физраствор в венах прямиком из холодильника, или как минералка из автомата в жаркий день, выпитая залпом. Сейчас же он понятия не имеет, что именно делает Сёко, ещё и ничего не чувствует, только неудобство и растущий стыд. Её всегда было трудно читать, с её-то вечно сложным лицом и запечатанной на подсознательном уровне маской усталости и разочарования. Сугуру помнит, что она не стала осуждать его в школе за всё содеянное, напротив, отшутилась и отнеслась спокойнее всех, а сейчас она не подаёт никаких знаков и тем более не говорит напрямую. Первое время ещё можно было то тут, то там поймать теплеющий взгляд, едва заметное дёрганье уголков губ вверх, частые предложения выпить после рабочего дня, смешки и закатывания глаз, сейчас же ничего этого давно нет. Либо Сёко действительно зачерствела, либо Сугуру слепой чёрт. В любом случае, быть на этой кушетке в этом кабинете его точно не должно. А где должен?

Не здесь. И нигде.

— Вставай, — прохладно бросает голос сверху, слышится звук стягиваемых с ладоней перчаток, затем захлопывается металлическая крышка, цокают каблуки по полу, за стеной слышно, как кто-то проходит мимо. Сугуру приоткрывает глаза. Свет по-прежнему слепит. Он медленно поднимает себя в сидячее положение, плечи затекли от здешней мебели,.а в голову дал неприятный спазм, последовавшее за ним головокружение и кратковременно поплывшая комната. Стоило только стенам встать на место, а шкафам прекратить вертеться, часы тоже встали на место, обрели контур и стрелки, оглашающие, что прошло от силы минут семь-восемь. — Кружится? — и. не дождавшись кивка, который тут же последовал, заключила. — Посиди пока не пройдёт. Должно быть быстро. Быстро не получается. Сугуру сидит, едва болтает ногами, насколько это возможно, но шумная голова от него никуда не девается. Не худшее, что он переживал. — Что скажешь? — несмело начинает он, когда тишина длится уже чрезмерно долго, боль в висках никуда не девается, а до первого урока остаётся всего ничего. — Что влип ты крупно, — без предисловий начинает она, строча что-то полувысохшей гелевой ручкой на листочке для заметок. — Понятия не имею, что с тобой сделали, или ты с собой сделал, чтобы такого добиться. Он молчит, поджимая губы. — Лечить в тебе нечего, это очевидно. Ты здоров. Дальше я, конечно, не эксперт, но раз Годжо говорит, что ничего не видит, я ему верю. Техники у тебя и правда нет, либо она изощрённым образом блокируется настолько, что я не чувствую никакого выхода твоей энергии. В общем, есть с чем сравнить, но моё сравнение тебе не понравится. Он хмурится, царапая запястья повторяющимися движениями. — Сам сообразишь, или мне рассказать? — Рассказывай. Хотя нет, — чуть не вскочил с места Сугуру, каким-то неизвестно каким чувством уловив подвох. — Не говори. Лучше напиши, а я прочитаю. «Если наберусь смелости». — Я уже, — и протягивает ему сложенный вдвое листок между пальцев. Сугуру неуверенно выхватывает ярко-фиолетовый листок и прячет во внутренний карман куртки. Молчит. — А делать-то сейчас что? До урока пара минут. — Всё, что сам пожелаешь. Не знаю, обсуди это с Годжо, придумай сам, можешь вообще ничего не делать. Я поищу прецеденты чего-нибудь похожего, но гарантий, сам понимаешь, никаких. Сугуру встаёт с места и с подгибающей колени тяжестью заставляет себя выйти из кабинета. — Не понимаю, как ты до сих пор жив, — догоняет его уже почти в коридоре.

«Я тоже, Сёко».

День без спроса продолжается. А за ним следующий. И ещё один. Сугуру продолжает быть, как ни в чём не бывало. Тренирует студентов, живёт в квартире у Сатору, готовит ему еду, когда есть силы и время, избегает каких-либо разговоров, не смотрит в сторону Сатору, тратит неприличное количество время на бумаги и документацию, пару раз до вечера остаётся со своим вторым курсом, которые смотрят на него так, будто всё по-прежнему. Сугуру горько улыбался. Для студентов ведь действительно ничего не изменилось. «Прочитала, что лишение техники влияет на мозг напрямую, и каждый такой случай заканчивается смертью. Поздравляю, ты либо ходячий труп, либо не всё безнадёжно», — пишет вечером четвёртого дня Сёко. Сугуру с кислой миной отвечает ей: «Ха-ха, спасибо за комплимент». Самому, очевидно, не смешно. В тот же момент он вспоминает про бумажку-стикер во внутреннем кармане. Вертит её в руках, складывает ещё пару раз, потом разворачивает, но не до конца. Чернила чуть просвечивают символами, которые ему абсолютно не нравятся. Первые слоги фамилии одного из студентов вкупе с контекстом не добавляют ему поводов для радости. На пятый день Сугуру чувствует в теле слабость, а конкретно — в правом плече. Ему ещё в декабре того года сказали, что как прежде уже не будет, чувствительность потеряется, придётся поддерживать функциональность конечности энергией. Сугуру тогда внимания этому не придал, решил, что раз у него энергии в избытке, как и подобает особому уровню, то никаких проблем не грозит. Как же. Поначалу это похоже на тянущую боль от затёкшей конечности в неудобной позе для сна, потом руку сводит лёгкой судорогой по локоть, позже — по запястье и ниже. В какой-то момент у него из рук выскальзывает папка. Не страшно. Утром обжигается горячей сковородкой. Тоже терпимо, в основном из-за того, что ощущения притупились. Но последней каплей становится выскользнувшая из руки кружка, подаренная в этом году вторым курсом ему на двадцатидевятилетие. Он долго смотрит себе под ноги на осколки, лежащие в почти чёрном ореоле из кофейной лужи, на остатки рисунка, перетекающие с одного кусочка на другой, понимает, что склеить так же, как раньше, не получится, и… всё. Сползает на пол по стенке и вперивает невидящий взгляд в пол, левой рукой неосознанно сильно сжимая правую. Почти до самого вечера он сидит крайне подавленно, пропускает мимо практически всё ему сказанное и сам ничего не говорит в ответ. Ловит на себе неизвестный науке взгляд Сатору, когда отказывается от написания отчёта. Наверное, так хищник мог бы смотреть на жертву настолько впавшую в кататонию, что сопротивления оказать не в состоянии. Сатору, кажется, всё-таки не хищник, потому что по прошествии минуты или полутора молчания от Сугуру сдаётся, пожимает плечами и забирает папку обратно. Сугуру же два часа собирается с силами для уборки осколков кружки. Годжо его, кажется, игнорирует, или в упор не замечает. Сугуру сидит в комнате отдыха и вертит между пальцев осколок кружки, который не смог себя заставить выбросить. Чувствительность медленно покидала всё тело, как в моменты сомнения с ним всегда и бывает. История, значит, повторяет сама себя. — Сенсей! — слышится из-за спины, а затем раздаются торопливые шаги. Сугуру вздрагивает, далеко не сразу понимает, кто и откуда обращается, растерянно вертит головой из стороны в сторону. — О, Юджи, — выдыхает он, увидев в дверном проёме взлохмаченную голову и раскрасневшиеся щёки ученика. На улице, кажется, начинало темнеть, а он только возвращался в общежитие, ещё и с растрёпанным видом. Юджи почти не устаёт, это он уже понял, но тем не менее… — Перед кем провинился? — Поспорил, потом проспорил, потом получил выговор за то что спорил. Сугуру коротко посмеялся впервые за пять дней. — И кто? — Третий курс. — Весь? — спрятать удивление не получилось. — Разом? — Кроме Инумаки, он отказался. И директор от себя добавил. О эти знаменитые наказания в пятьдесят кругов вокруг территории колледжа, как знакомо. Сугуру растянул губы в понимающе-сочувствующей усмешке, помолчал секунды четыре, потом похлопал по месту на диване рядом с собой. — Присядь отдохнуть, если уж тебя так замотали. — Да всё в порядке, я не устал! — но всё равно в пару шагов преодолевает расстояние от двери до дивана и как-то неловко садится на краю. — Завтра ещё с вами отрабатывать, тогда, может быть, устану. Жужжит холодильник, из приоткрытого окна слегка дует ветер, спасение в подобные жаркие дни. — А что завтра будет? — Не знаю. Ещё не придумал. Посмотрю на то, какое настроение будет утром, — полушутливо ответил Сугуру. Он качнулся и откинулся на спинку дивана, всё ещё вертя осколок меж большим и указательными пальцами, коротко посмотрел куда-то вдаль глазами человека обречённого на верную гибель. Это всего лишь кружка. Юджи рядом теснится на месте, где едва ли поместится ребёнок. Сугуру краем глаза смотрит на это, отсаживается чуть дальше, принимает позу более расслабленную, чуть свободнее расставляет ноги, пытается отпустить напряжение с плеч и даже расслабить сжатую уже чёрт знает сколько лет челюсть, а потом возвращает взгляд ученику. Тот, уловив намёк, двинулся ближе, давая себе больше места, повторил позу, в которой сидел Гето, положил руку на подлокотник и вытянул ноги. Сугуру удовлетворённо кивнул. Юджи чуть повернул голову и достаточно надолго зафиксировался на чём-то позади Сугуру. Он догадывался, на чём. Между бровей у студента залегла смешная морщинка, а сам он как-то смешно нахмурился, стал чуть больше похож на ребёнка. — Что это? Сугуру прикрыл глаза, сползая вниз по дивану, откинул голову на спинку и прикрыл глаза ладонью. Во второй руке всё ещё лежал осколок, который он зачем-то спрятал между ладонью и плотным материалом брюк, будто показать его как-либо зазорно. Он выпустил долгий и шумный выдох, прежде чем вообще открывать рот, но, стоило открыть рот, слова не пошли. Ну правда, а как объяснить шестнадцатилетке, что его уважаемый учитель здесь ловит экзистенциальный кризис из-за разбитой чашки. — …Ничего катастрофического, — выдаёт он наконец, сформулировав хоть что-то внятное и похожее на осмысленную речь. — Просто чай пролил. Он чуть раздвигает пальцы и косится вбок, где его встречает чуть ли не карикатурное выражение недоверия. Юджи всегда из тех, у кого мимика настолько активная, что лицо хуже рекламного табло и бегущей строки вместе взятых. — И разбил кружку, которую вы мне зимой подарили. Мне… — выдавливает он из себя, хотя дальше отнекиваться некуда, небольшие осколки всё ещё лежат на полу. — Очень жаль. — Так мы другую вам купим, ещё красивее. Такую же, извините, не найдём, она единственная была. Сугуру закусывает щёку до боли. Он так не хочет чувствовать себя виноватым даже за такую мелочь как разбитая кружка ручной работы. — Я скажу ребятам, когда в следующий раз поедем в город. Юджи выглядит довольным и чуть улыбается, тут же достаёт телефон из кармана и что-то усердно печатает, и ему невдомёк все те слои стыда и вины, через которые в метре от него проходит его учитель. — Спасибо, Юджи, — чудом выговаривает намного более тихим голосом Гето, чувствуя ком в горле. Как-то слишком душно, совсем как перед грозой. Может, ночью наконец-то начнётся ливень — последние две с половиной недели жарило нещадно. — Сенсей? — М? — Мы вас бесим? Конечно же. Всегда прямой как палка, всегда своими дико искренними вопросами выбивает из колеи. Интересно, умеет ли он вообще закладывать смысл между строк и врать? — Нет, с чего бы такие вопросы, — Сугуру убирает с лица ладонь и прячет её в карман. Пальцы опять неприятно колет. — Расскажешь? — Ну, вы какой-то отстранённый в последнее время, на наших уроках вы как будто не в классе. Не знаю, может мы провинились в чём-то. Вас ещё не было пару раз на неделе. Вы выглядите уставшим. Сугуру и правда дважды пропустил уроки. Сугуру несколько раз уходил в себя настолько глубоко, что был, разве что, подставкой для голоса с теорией, да для силы с практикой. Сугуру и правда чувствует себя хуже, чем обычно, в разы хуже. Беда только в том, что он сам недооценил, что дно ещё не до конца пробито, есть ещё пара уровней, видимо, которых он не достиг. Только теперь его состояние заметили и ученики, которым, блин, шестнадцать. А кое-кто всё ещё слепой. — Это просто жара и стресс от работы так влияют. Ты сам, наверное, заметил, что у нас бывают более насыщенные периоды, летом всегда завал. — Весной во время экзаменов тоже завал. — Как и в ноябре с похолоданием, но да, летом особенно тяжело. Ты привыкнешь со временем. — А вы привыкли? Сугуру качает головой. — Летом всегда хуже всего. Перед глазами мелькает каждое удушающее лето, что было в его жизни. Каждый год хотелось спрятаться и не вылезать как минимум до сентября, сейчас же он второй год вынужден держаться и храбриться перед студентами, смотрящими на него во все глаза, перед которыми точно нельзя давать волю захлёстывающим эмоциям. — Не знаю, — тянет Юджи. — Мне нравится лето. Всегда тепло, можно много гулять и купаться, солнце почти не заходит, всё зелёное. Вот зимой как-то. грустно что ли. Сугуру всегда по душе были зима и тихая смерть, что она несёт природе. — Это хорошо. Просто душно, — Сугуру поёрзал на месте, спрятав осколок в карман куртки, повернулся к месту с мокрым пятном на полу. Нужно с ним что-то сделать. Хотя бы убрать остатки керамики. — Как думаешь, ночью будет гроза? — Должна быть, — Юджи наклонился, заглядывая в почти тёмные окна. –Во-о-от с той стороны тучи были, думаю, завтра весь день будем в классах. «Станет немного легче. До осени недалеко. Обязательно станет легче», — думает Сугуру, вставая со своего места и делая шаг к мойке. Он вздыхает, берёт в руки тряпку и принимается собирать более мелкие осколки, так и не попив чай. — Вы не против, если я нам налью чай? Какой вы больше любите? Сугуру кажется, что в способности Сукуны входит чтение мыслей, хотя это, очевидно, не так. Либо у Юджи какие-то не учтённые в карточке студента таланты, о которых никто не в курсе. — Чёрный, пожалуйста. Сугуру усердно подбирает с пола осколки, самые мелкие сметает в кучку, чтобы потом подобрать и выбросить. Рука его, конечно, слушается, но тяжеловато оперировать конечностью, которая ничего не чувствует и будто принадлежит кому-то другому. — Вы же не против, что я составлю вам компанию? — Ты уже её составил, поздновато спрашивать. — А, ой, — и никуда не двигается, продолжая разливать чай по обычным «гостевым» чашкам. — Ну тогда вы не один сегодня. Они сидят за столом в комнате отдыха и пьют горячий чай, Юджи болтает об учёбе, о прошлой жизни и о доме, Сугуру внимательно слушает, в очередной раз убеждается, что с пацаном жизнь тоже обошлась не слишком-то легко. Мало к кому в этом учебном заведении жизнь в принципе была благосклонна. Но он какой-то совершенно неубиваемый, стоит отдать ему должное, потому что даже со всем, что на него свалилось, он может улыбаться и видеть хорошее, даже игнорировать предстоящую когда-нибудь чёрт знает когда казнь. Сугуру знает, что Сатору этого не допустит, но юнцы-то об этом не в курсе. — И ты серьёзно умер? Как это вообще случилось? — Сугуру выгнул бровь, покачивая из стороны в сторону чашкой. — А, ну я тогда чуть меньше месяца здесь был, нас отправили на задание, я выпустил Сукуну, а следующее, что помню — это как Фушигуро на меня в ужасе смотрит. Ну и я с достоинством и умер у него на глазах. Сугуру замирает и выпрямляет спину, каждая мышца в его теле напрягается от услышанного, а на лице застывает лишь слегка удивлённое выражение, но на деле Сугуру в ужасе. Почему он вообще говорит об этом так легко? Плевать, что выжил, а если бы этого не случилось? Когда Сугуру раскрыл перед собой двери и увидел с головы до ног окровавленного Сатору, но живого, он думал, что сейчас и сам отдаст душу высшим силам. Стоит отдать Фушигуро должное, он справляется с пережитым прекрасно. — Подожди, то есть… Ты «того», — он большим пальцем провёл поперёк своей шеи. — на глазах своего друга в первый месяц учёбы? Я правильно понимаю? — Ну да. А вы не слышали? — Нет, я в это время сидел в заключении в подземелье. И он понимает ошибку слишком поздно. Никто из студентов не был в курсе, как и откуда взялся Гето. Ну, почти никто, кроме третьего курса. И уж точно никто не был в курсе, что перед загадочным появлением нового учителя этого учителя трижды судили, оставляли в карцере на пару месяцев, заставили сдавать полуторалетний материал в трёхмесячный срок, а ещё налепили на него несколько печатей и заставили дать клятву. Ну нынешний третий курс, вероятно, догадывался обо всём лучше всех, но выбирал молчать либо ради своего же благополучия, либо потому что их кое-кто очень-очень сильно попросил, и с тех пор и Сугуру, и третьекурсники играли в великих слепых и игнорировали существование друг друга. И у них это получалось больше года. Лицо Юджи сменяет несколько выражений за короткий срок: от удивления перешло к неверию, потом к чему-то похожему на отвращение, а потом он крепко задумался, воздав глаза к балочному потолку. Сугуру прикусывает себе язык, чувствует, что прокусил кожу до крови, морщится от своей же выходки и очень сильно хочет надавать себе по голове, но вместо этого стискивает чашку в руках настолько, что та грозит треснуть. В следующее мгновение предмет исчезает у него из рук — забрал Юджи. Лицо у него уже не фонтанирует эмоциями, скорее спокойно-доброжелательное, но с явным отпечатком шокирующей ранее информации. — Сенсей. — Юджи, давай забудем об этом, прошу те… — Это та полностью увешанная печатями комната со свечами? Сугуру замирает, чуть вытянув руку, чтобы забрать свой недопитый чай. Он корчит лицо, сводит брови так сильно, что аж лоб начинает болеть. — Ну да. — О, я там был. Меня туда притащили первый раз вообще, как раз тогда Годжо-сенсей и сказал мне, что меня казнят в ближайшее время. А потом вернулся и сказал, что не казнят. А потом меня приняли сюда учиться вместе с остальными. Сугуру припоминает. В какой-то момент его содержания в изоляции, примерно в марте, его резко перевели в более человеческие условия, а потом и отпустили. Где-то недели через две с половиной его обрадовали будущим учительским постом и невероятно проблемным и опасным учеником. Вот оно что. — Вот оно что, — вполголоса повторил свою мысль он, но потом его язык, кажется, тоже перестал поддаваться контролю. — Ты занял моё место. — В смысле ва… О, — Юджи шумно опустил на стол обе чашки и отвернулся, думая какую-то очень сложную мысль, это всегда было написано на его лице. — Получается мы… Сокамерники? Ладонь Сугуру впечаталась ему в лоб. — Получается, что так, — он медленно выдохнул и дал себе немного подумать. Юджи не имел ничего такого в виду. Он периодически говорит безобидные глупости без задней мысли. А ещё получается, что частично из-за появления Юджи его судьба стала такой, какой стала. Возможно, не появись на горизонте этот пацан, суд над Сугуру затянулся бы на месяцы, а то и на годы, он бы гнил в сухой и душной камере три на четыре метра, ожидая милости старейшин, которые бы, может, и вспомнили о нём однажды. Или у Сатору бы не хватило бы терпения и он уничтожил Совет — всё равно никогда не считался бы с ними. Но это маловероятно, в таком случае он бы подверг всех студентов опасности, а другие маги осудили бы его за бесцельные жертвы. Но нет, суд завершили на удивление быстро, ещё и с положительным вердиктом, только преприняли все возможные меры предосторожности, лишь бы Гето не взялся за старое, а камеру освободили под новую и более актуальную угрозу. Проклятий у Гето на тот момент всё равно не было, а вот пробуждение Сукуны — это серьёзно. Как же хорошо, что тот самый Совет решил не инвестировать во вторую камеру для особо опасных — самую изолированную и опечатанную, — и постояльцы там не задерживаются. Мысль течёт дальше: если Сатору настоял на оставлении Юджи в живых, поставил на него и его потенциал, то в этом был смысл, ведь, насколько Сугуру помнил, рано или поздно техники объекта передадутся и сосуду, а Сатору мечтал о новом поколении магов совершенно другого уровня. Только подобного уровня сила и потенциал требуют и должного уровня контроля, а ещё поначалу у Юджи не было ни следа техники, только потрясающие физические данные и способность от природы неплохо махать кулаками. По крайней мере в токийском колледже никто не специализировался на ближнем бою, Сатору излишне полагался на технику и раздавал лещей по-своему, и под рукой был всего лишь… Сугуру. Который зарекомендовал себя отличным спецом по боевым искусствам. Это всё так хорошо сошлось, что Гето хочется ударить себя по голове ещё раз. — Сенсей? Он поднял голову. На улице двадцать пятым кадром сверкнула молния. — Можно вопрос? — Можно. — Как вы там оказались? Сугуру прикусил губу. Болтать дальше — крайне хреновая идея, без последствий точно не обойдётся. Не то чтобы Юджи был замечен за разбалтыванием секретов, но лишние предосторожности не помешают. Тем более, он ребёнок. Хуже не придумаешь, чем болтать о своих душевных ранах с ребёнком, которого тебе ещё учить два с лишним года. — Я сейчас понял, что ничего о вас не знаю. К счастью. Сугуру осмысляет всё произошедшее. Да, они с Юджи похожи сильнее, чем он думал, и связывает их похожая участь, ведь Сугуру тоже держал голову на плахе десять лет, и продолжает подставлять шею теперь, но уже по собственной воле. Чёрт знает, может его оставляют в живых только для воспитания Юджи. Глаза Гето распахиваются. Ему нужно делать что-то самому. — Верно. Обо мне мало что говорят студентам, но, — он делает паузу, чувствуя, как в горле формируется ком в попытках предотвратить то, что он собирается сказать дальше. — Я могу рассказать кое-что. — Так расскажите! — Но, — поднимает вверх указательный палец он, чувствуя в теле лёгкую дрожь.

Плохая-плохая-плохая идея!

Других нет.

— Мы обменяемся. Ты разузнаешь и расскажешь мне что-то, взамен я рассказываю немного о себе. Юджи щурится. — Я начну, чтобы ты мне поверил. На моё имя тоже есть приостановленный приказ о казни, — вдох-выдох, вдох-выдох. — И я очень тебя попрошу, расспроси, что твой друг слышал обо мне. — Фушигуро? — Гето кивает, а самого передёргивает. — А причём здесь он? — Он вырос с Сатору, а Сатору знает достаточно много того, чего не знаете вы. Я просто стимулирую твоё любопытство, — он разводит руками и ведёт себя совершенно спокойно, но самому до жути неуютно, будто на внутренней стороне футболки чудом обновились все ярлычки, а брюки стали маловаты на пару размеров. Затея совершенно тупая и провальная. Он не может выезжать на своей загадочности вечно. Тем более, если вдруг руководство узнает, ему точно несдобровать. — Я согласен. По всему двору колледжа прокатывается внушительный раскат грома, от которого сотрясаются стёкла в окнах. — Тогда договорились. И, ну, думаю ты понимаешь, что всё, что мы тут говорим, остаётся здесь? — Да, без проблем, — студент протягивает руку. Сугуру тоже тянется чтобы скрепить договор. — Ой, сенсей, у вас кровь. Сугуру оборачивает правую ладонь, осматривает со всех сторон, и видит, что на ребре красуется неглубокий, но крупный порез. Он даже не почувствовал. Он трясёт ладонью, будто может стряхнуть порез, промакивает ранку салфеткой, и возвращает взгляд к Юджи. — Ничего, просто царапина. Юджи вскакивает с места. — Я расспрошу Фушигуро и расскажу вам завтра, я обещаю! А вы допейте чай, он, наверное, уже остывает. Чай и правда уже холодный. Ночью Сугуру чувствует себя так, будто он в квартире совершенно один. Не слышно никаких шебуршений, упавших предметов, никто не докапывается к нему по фигне, ничего. Сатору точно дома, они же возвращались вместе, в конце-то концов, только не говорят ни слова они уже третьи сутки. Сугуру слишком гордый, чтобы завести разговор, а Сатору. скорее всего, это не нужно. Плевать.

Неправда, ни капли не плевать.

На следующее утро он в доме действительно один, и в один момент его даже охватывает паника. Окна оставлены на проветривании — Сатору терпеть не может спать в духоте, хоть и мёрзнет постоянно, — на кухне непомытая посуда на столе, зарядка не вынула из розетки, кабель грустно валяется на полу. Сугуру протирает глаза и потягивается, из чистого интереса подходит вплотную к двери в спальню и застывает. Он туда не заходит. Не потому что Сатору не впускает, а просто, ну… Как-то так у них сложилось. Сугуру ненамеренно задерживает дыхание и толкает дверь вперёд. Не заперто. Он не уверен, запирается ли спальня на замок. Внутри закрытые плотные шторы не дают ничего рассмотреть, в комнате будто поздний вечер, но видно одно — рабочая форма висит подготовленная и нетронутая. Где-то за рёбрами очень сильно ноет. Опять. Кофе и завтрак он готовит себе в неосязаемом ощущении грядущей катастрофы. До работы ещё час двадцать, времени хватит на всё, но как-то оно совершенно не успокаивает, а внутреннее чутьё трубит на всех возможных частотах — это не к добру. Входная дверь ударяется о стену спустя минут пятнадцать. Сатору с отпечатком величайшего неудовольствия на лице пулей вбегает в свою комнату, игнорируя шум на кухне, даже не здоровается, а возвращается уже переодетым в рабочие брюки и рубашку. Губы, правда, всё ещё едва искривлены чем-то ядовитым. — Доброе, — бросает он, приводя в порядок всё, что оставил ранее. — Прости за бардак. — Ничего, — кивает ему Сугуру и допивает кофе, перехватывая кружку поудобнее, в левой руке она как-то совершенно по-чужому чувствуется. Сегодня у него дико ноет плечо, то, которое с большим и уродливым шрамом. Сёко рассказала ему, что конечность ему когда-то восстановили по чистой удаче и энергии — без неё же теперь всё разваливается и болит. Сугуру жалеет, что не остался калекой. Сатору с угрюмой миной продолжает намывать посуду, совершенно игнорируя присутствие посудомойки, да так, что пару слоёв глазури с керамики и фарфора он уже точно стёр. — Всё нормально? — начал Сугуру спокойным тоном. Кидать предъявы за исчезновение с утра пораньше и ругаться сильнее ему не хотелось, Сатору и так игнорирует его уже почти неделю. — Да. Относительно. Может быть. Сугуру вспоминает — такое же сложное лицо у него было во время поездки в Киото. Сложить два и два труда не составляет, интересно только, ради чего это в такую рань. Сугуру не спешит комментировать. В глубине души всё равно скребётся чувство, что от него скрывают нечто очень важное. Или не нечто, а кого-то. — Даже не спросишь, где меня носило? — Догадываюсь. Сугуру делает вид, что не заметил повышенных ноток в голосе друга. Разговор не продолжается. День тянется без конца, даже на улицу выйти не выходит. Снаружи жуткий ливень и почти плюс тридцать, всё то, что Сугуру ненавидит, всё, ассоциации с чем старательно от себя гонит. Студенты сегодня ужасно сонные и вялые, тормозят на всём подряд. Сугуру и сам тормозит. Весь день его преследует молчаливый взгляд Сатору, будто чего-то от него ожидающий. В обед его немного приободряет сообщение от Сёко, и то ненадолго. «У меня есть одна идея. Скорее всего не сработает, но попытаться стоит, так что зайди ко мне вечером». Отвечает он отдающим честь эмоджи. Он не верит в возможность чудесного исцеления ни капли. В перерыве Сатору сверлит его взглядом, даже с десяти метров чувствуется. Они в каком-то из помещений, наспех переделанных под учительские комнаты отдыха — старые закрыты на ремонт из-за очередных студенческих инцидентов — Сатору наигранно громко жуёт вафли, весь перепачкавшись в ягодном сиропе, и ни на секунду глаз с Сугуру не сводит, гипнотизирует можно сказать, чем бесит только больше. — Гляделки спрячь, — бросает ему через плечо Сугуру, уставая от своеобразной пытки и от того, что Сатору похож на чумазое чудовище. Тот проносит кусок вафли мимо рта и пару раз тыкает себе в щёку. — Неприлично пялиться на людей в общественных местах. — Мы не в общественном месте, это раз, — он описывает уже новым кусочком десерта какие-то круги в воздухе, тот едва не падает на пол. — Во-вторых, я не на людей пялюсь, а на тебя. — Ах вот оно как, я не считаюсь? Сугуру голоса не повышает, он привык, что у Сатору периодически просыпается мерзковатая подростковая часть его личности, которой лишь бы побесить кого-нибудь да спровоцировать на конфликт, он привык с этой частью справляться, как со студентом, просто терпеть закидоны, пока это не пройдёт. Он спокойно наливает себе кофе из кофеварки, всё ещё привыкая к пользованию левой рукой как основной, и краем уха улавливает, как Сатору ругается — всё-таки уронил вафлю на пол. — Ну ты же сам себе культ создал имени высших существ, то есть нас всех.Так что нет, ты не считаешься. Сугуру даже оборачивается. Тот сидит на корточках, подбирая с пола щедро политый сиропом кусочек, меж бровей морщинка полного сосредоточения, взгляд из-под очков наконец-то сосредоточен на другой цели. Сугуру выдыхает. Хороший, блин, вопрос, а ответ ещё краше. Теперь, наверное, он считается за человека? Интересно, что сейчас бы сказала его паства, узнав, в каком положении он оказался. Смогла ли бы его семья назвать его сильным? Вряд ли. Он подумает об этом потом. Горечь от осознания несоответствия своим же критериям всё равно обжигает внутренности, и Сугуру чувствует, что плывёт, что вот-вот окажется в своей яме. Он так отчаянно не хочет быть человеком. Так не хочет быть недо- особью. — Эй, хватит меня игнорировать! Сугуру будто током бьёт. — Ты так и не спросил у меня, где я был! — А я обязан? — он натурально возмущён такому прерыванию тревожной спирали самоунижения, насколько же кое у кого совести не хватает. — Я вижу, что тебе интересно, но ты меня игнорируешь! Щёлкает переключатель кофеварки, включающий подогрев. — Я тебя игнорирую? — повышает голос Сугуру. — Ты последние дни ходишь и игнорируешь моё существование, слова лишнего не скажешь, будто меня здесь и не было никогда. Только пялишься издалека и предъявы кидаешь, долбоёба ты кусок. Сатору протягивает ему полусмятую салфетку вместо ответа. Сугуру изгибает бровь и брезгливо отшатывается чуть назад. — Это что? — Кусок, — как ни в чём ни бывало отвечают ему, и градус внутри начинает падать. — Долбоёба или нет — не знаю, проверь сам. — Идиот, — шипит Сугуру. В груди у него щемит, а плечи покрываются противными мелкими мурашками. Молчание не длится дольше пяти секунд. — Так чт… — Я не буду спрашивать тебя, где ты был! Хотел бы — сам рассказал и показал во всех красках, я не хочу из тебя вытягивать всё клещами. Задрал. Ситуация так его выбешивает, что на остаток обеденного перерыва он уходит к Сёко вместе со своим остывающим кофе. Сугуру не хочет вести диалог вот так, где, оказывается, это ему всё нужно, а Сатору, молодец такой, всё это ему с барского плеча отдаст. В последнее время так и получается, что Сатору вынуждает за собой бегать, потом ходит загадочный несколько часов или на сколько его там хватает, и делает вид, что так и надо, что Сугуру плетётся за ним хвостом. Нет-нет-нет, это всё участь всех тех недо-, которых Сугуру презирает, он не опустится до такого пресмыкания. Он же ведь всё ещё не недо-, правда? Потому что все, кто так незначителен, кто ползает по земле, для птицы настолько высокого полёта не важен. Сёко видит друга в таком состоянии, которое описанию не поддаётся, и тактично молчит, только предлагает опробовать что-то там, что пришло ей в голову. У неё не получается. Сугуру был морально готов, но в глубине души всё равно теплилась надежда, что целых двадцать минут какого-то до сих пор неведомого ему колдовства чем-то да будут полезны. Увы, Сугуру чувствует себя абсолютно идентично, только ещё и с поганым привкусом рушащихся иллюзий. Сёко говорит только, что попытка влить в него проклятую энергию извне может слегка помочь с самочувствием, но не вернуть ничего к исходной точке. Сугуру понимает это как «дай себя ударить и тебе полегчает». Вдохнуть снова у него получается только вечером, когда в коридорах, ведущих из учебного корпуса, его ловит Юджи громким «сенсей!» с другого конца здания. Сугуру сначала застывает на месте, чувствуя себя провинившимся из-за ничего, а потом быстро оттаивает, вспоминая, что он сам же договорился вчера о разговоре. Этот день выбил его из колеи без особых усилий. — Гето-сенсей! Заварить вам чай? И он смягчается впервые за много-много часов. — Разумеется. И студент рассказывает. Тянет за собой в зону отдыха, разливает чай по двум одинаковым гостевым кружкам, болтает ни о чём, приберегает самое важное напоследок. Начинает издалека — с того, как отловил одноклассника вчера вечером в комнате, озадачил своим вопросом, и как Фушигуро вообще не понял, откуда у этих расспросов ноги растут. Гето и сам чуть побаивается пацана, по крайней мере того, какой у него всепонимающий и всеуставший взгляд, а также его чудовищных отцовских генов, вызывающих у почти тридцатилетнего Сугуру оторопь и первородный ужас, но, стоит отдать Мегуми должное, он догадывается до многих вещей без слов, и потому не отсвечивает лишний раз. Но Юджи припёр его к стенке своими вопросами, что вызвало закономерную реакцию. — И тут он такой «Если тебя Годжо-сенсей подослал, то я отвечать не буду». Ну я и сказал, что нет, а он на меня посмотрел так, ну, как он умеет, и сказал, что я отвратительно вру. Но я же не врал! — он достаточно активно машет руками и пытается повторить спокойно-отстранённую манеру общения друга, что выглядит комично и провоцирует на улыбку. — Мне теперь кажется, что он что-то подозревает. — Имеет право. Думаю, он и так понимает, что это кто-то из нас. — Да, он и спросил потом про вас. — И, — Сугуру подносит кружку к лицу, пряча за ней ломаную усмешку. — Что сказал? — Сказал, что вы его как будто избегаете, прямо как Годжо-сенсей, пока Фушигуро был мелким. Что ж, одна догадка подтверждается. Сугуру делает пару крупных глотков, пытаясь распробовать чай, но никак не может сосредоточиться на вкусе, мысли витают вокруг факта того, что Сатору тоже избегал Мегуми. Может, он всё-таки и переоценил чужую неуязвимость. — А вы его избегаете? Сугуру и самому уже неловко от затянувшегося молчания и отсутствия реакции. Он качает кружкой с чаем, смотрит на расходящиеся на тёмной жидкости круги. — Это не совсем правда, — круг за кругом отталкиваются от керамических стенок, возвращаясь к центру, а потом стихают, растворяясь в таких же кругах, вещество кажется вязким и тягучим, горьким. — Я поговорю с ним об этом когда-нибудь. Может, когда вы станете старше. Он уже пытался вообразить себе этот разговор. Ему бы точно пришлось держать лицо и заставлять себя не отворачиваться, уговаривать своё нутро, что это совсем другой человек, ни разу не ответственный за шрам на его груди и за несколько часов, когда его лучший друг был мёртв. Юджи в непонимании сводит брови к переносице, но не продолжает эту тему. Он продолжает: в подробностях пересказывает всё то немногое, что добровольно передал ему Фушигуро, описывает, какое у него было сложное лицо, и как он закатил глаза, когда упоминалось что-то о Годжо. Фушигуро, видимо, искренне считал своего опекуна дураком по многим пунктам, особенно во всём, что касалось толковой межличностной коммуникации, и упомянул, что ему было бы лучше поменьше ныть и побольше обсуждать с окружающими то, что у него на уме. То ли Юджи умолчал о контексте, то ли Мегуми не дал его самостоятельно, но Сугуру остался в некотором замешательстве. — Что он имел в виду? — Не знаю. Просто сказал, что Годжо-сенсей придурок, и что ему надо научиться разговаривать с людьми, иначе от него так и будут сбегать каждый раз. Чашка опускается на стол слишком громко. Сглотнуть долгие несколько секунд почти не получается, почти что до кашля. — Вообще я считаю, что всегда сначала должен идти разговор, а потом уже обиды. Но Годжо-сенсей не похож на обидчивого человека. Может, и не похож. — Спасибо, Юджи. Знаешь, давай ещё завтра вечером попьём чай. А как-нибудь потом, если ты не против, позовём твоего друга, хорошо? — голос к концу фразы как назло садится и чуть ли не хрипит. — Конечно, я только рад! Чаепитие они повторяют почти каждый вечер. Даже когда они не говорят ни о чём важном, это ощущается приятно и правильно. Сугуру успевает согласиться потренировать Юджи отдельно вне сетки расписания, помочь ему отточить навыки и драться с умом, хоть он и крайне неплохо освоился за два прошедших года. Юджи просит подтянуть и теорию местами, ведь он же, в отличие от остальных, не с детства знаком с магией — и Сугуру признаётся, что до своих пятнадцати тоже не был знаком ни с кем похожим на него, просто видел нечто ужасное, обитающее в мире, и был уверен, что медленно сходит с ума. Сугуру выделяет время специально после всех уроков, чтобы остаться с Юджи и месить друг друга кулаками до зашкаливающего пульса. Он чувствует, что конечность мешается, как мёртвый груз, но всё равно умудряется наподдать студенту, у которого и шило в заду будет посвежее и позаводнее, и мотивации хоть отбавляй. Юджи в восторге, и это ещё слабо сказано. Гето надеется, что регулярность тренировок принесёт свои плоды и подтянет пацану навыки, чтобы тот опять не лез безрассудно на амбразуру и не пропадал потом в лазарете на пару недель, или чего ещё похуже. Сугуру очень не хочет, чтобы он погиб. Может, из эгоистичного желания не умереть самому, может, из каких-то других чувств. Так и проходит неделя и пара дней сверху. Спарринги пока семь потов не сойдёт, потом чаепитие. Сугуру нравится такая рутина. Ему нравится Юджи, который раскрывается с совершенно новых сторон. Например, его студент терпеть не может находиться в тишине, а потому уроки всегда делал под телевизор или радио, что были в доме. Теперь ему, правда, тишины не достаёт, потому что в голове почти всегда присутствует чужой голос — об этом он рассказывал и раньше. Что у него есть привычка мыть руки по несколько раз, даже когда это совсем не нужно, и Сугуру покивал, потому что тоже этим страдал. А ещё он долгое время жил совершенно один, пока его дед лежал в больнице, и рассматривал возможность, что заканчивать старшую школу он не будет, а сразу пойдёт работать, чтобы обеспечить себя и дедушку. Правда, одним днём он лишился и дедушки, и привычной жизни, повстречал Фушигуро, умудрился съесть проклятый объект и попасться на глаза Годжо, который, будучи уж слишком сердобольным, не дал казнить несчастного ребёнка, оставшегося совсем одного. Сугуру помнит, что где-то в тех же датах Сатору приходил к нему в камеру и плакался, как одной головной болью станет больше, но как он не бросит пацана на растерзание старейшинам и сделает всё, чтобы он дожил до момента, когда чужая техника отпечатается в мозгу, а там они что-нибудь придумают. Гето тогда ни на секунду ему не поверил, ведь это всё звучало как полный бред, а потом вышел из-под стражи, и ему тут же всучили улыбающегося загорелого Юджи, которого, кажется, никакое давление сломить не могло. — Скажи, — тонкая металлическая ложечка бряцает по стенкам чашки, скорее всего той же самой, что и обычно, и закручивает поток чая, на этот раз зелёного. — А каким был вкус у пальца? Юджи посмотрел куда-то наверх и в угол, высоко под потолком, нахмурился. — Не помню… Мерзотно было, хуже всего, что я в жизни пробовал. Как кусок грязи и мыла. — Мыла? — Сугуру приподнял брови. — Неожиданно. — Почему? А должно было быть на вкус как брауни с орехами? — Нет, конечно, но… — он болтает ногой под столом, понимая, что пора держать слово и открываться самому. — Ты знаешь что-нибудь о моей технике? Юджи чуть качает головой и чуть машет ладонью из стороны в сторону в жесте «так себе». — Это, конечно, не тайна, но при вас я её использовал крайне редко, и вы об этом не знали. А посему, если уж ты расспросил своего друга, то вот тебе кусочек информации, — он даже заулыбался, ведь всегда приятно строить из себя кого-то загадочного и недосягаемого, прикрыл глаза, чтобы потом смаковать реакцию. — На некоторых миссиях не было никаких проклятий. Их призывал и управлял ими я. — Чё? Да ладно? — грохот кружки о стол заставил открыть глаза, реакция долго ждать себя не заставила, и Сугуру расплылся в широкой лыбе от чужих вылезших орбит. — Там же первые уровни были! — Ага. Я их приручаю и манипулирую. Немного похоже на то, с чем имеет дело Фушигуро. — Так, а… в чём подвох? Сугуру сложил руки на груди и чуть съёжился в своей позе. — Прежде чем заполучить проклятие себе, его нужно поглотить. Так же, как и ты поглощаешь пальцы. Знаешь, — он отвернул голову в сторону окон, где сегодня было ясно и безоблачно. — То, как это ощущалось, во многом привело меня туда, где я сейчас, и это не в хорошем смысле. Юджи молчал, не переспрашивал. Сугуру не говорил столько, сколько ему было нужно. В голове формируется очень странная идея. — На вкус полное дерьмо и помои, но про мыло я слышу впервые. Пора было разрядить обстановку и закрыться, на сегодня достаточно. И так рёбра разошлись слишком широко, Гето от подобных ощущений отвык. Последний раз он так впустил Сатору и своих дочерей — и где все они теперь. — Да я вам говорю, мылом отдаёт! — Ты кусал мыло? Боже, Юджи, что с тобой творилось в Сендае? — Да случайно в рот попало, ничего я не кусал! И они оба смеются так, будто не Сугуру тут тщательно запихивает свою душу обратно в мелкий ящик, где ей тесно. — Но спасибо, что поделились, сенсей. Я ценю ваше доверие. Сугуру дёргает одним плечом. — Я обязательно уговорю Фушигуро прийти. Вы же расскажете ещё что-нибудь, да? — Я подумаю. Может, он ошибался насчёт Юджи. Он, конечно, подросток, но он выглядит надёжным и какой-то неведомой аурой провоцирует на доверие к себе. А ещё он впервые встречает кого-то, кто тоже чувствовал это в горле. Ни семье, ни друзьям, ни даже коллегам он это объяснить не смог, это, видимо, можно только почувствовать на своей шкуре. Они прощаются и договариваются на очередной вечер в компании друг друга. Всё равно Сатору практически не бывает рядом. Интересно, в курсе ли он вообще, какое сокровище скрывается у него среди студентов? Кстати, о Сатору. Он пропадает. Уходит по вечерам без предупреждений, и нет, это не классические собрания руководства или старейшин, куда его зовут ради галочки, ну или же чтобы в очередной раз костерить за незначительные косяки в работе. Сугуру уверен в этом, потому что иначе Сатору бы сказал, может, даже позвал бы с собой. Вариантов много, даже очень, но хлеще всего по самочувствию бьёт тот, от которого Сугуру давится ревностью. Его никогда не посвящали в дела клана, что, возможно, всё-таки к лучшему, но сейчас он крайне об этом жалеет, ведь сейчас бы мог быть уверен, что Сатору просто со своей, ну… женщиной. Может, даже женой. Сугуру уговаривает себя, что у Сатору язык как помело и он бы проболтался. С другой стороны, он своими глазами видел, что для семьи у Годжо припасена совсем другая личность. Этим вечером Сугуру едва не захлёбывается слезами в пустой квартире над кофеваркой, долго курит у окна, хотя вроде бы бросил, а потом лежит в гостевой комнате на спине, раскинув руки в стороны, и пребывает вне своего тела. Может, час. Или два. До тех пор, пока опустошённая оболочка не засыпает под тяжестью слоистых тревог, что переживает личность. Сугуру снится, что всё хорошо. Ничего конкретного, просто… просто всё будто так, как надо, нет никаких болей, переживаний и неопределённости, и душа на положенном ей месте. Наутро у него до ужаса болит плечо, до кончиков пальцев онемела рука, а в квартире нет её хозяина и центра тяжести. Сугуру так больше не может. Вчера в голове мелькнула мысль, что любимый ученик некогда тоже был совершенно без сил и без знаний, и оказался здесь из-за неправильного с точки зрения регламента обращения с проклятыми объектами. Утром он думает её дальше, пока не приходя к очевидному решению. Квартира обретает тяжесть спустя полчаса после его пробуждения. Сатору вваливается внутрь, и лицо у него не хмуро-сосредоточенное, как в последние несколько дней, а вполне себе довольное. Сугуру терпит укол прямо в сердце и в очередной раз думает о холодных женских глазах. — Ты встал уже? Замечательно, — он подскакивает к кухонному гарнитуру, достаёт чашку, заливает ровно две трети напитка, а потом кидает сразу четыре кубика сахара, старательно размешивая. — Ты же помнишь, что у нас сегодня поход на стрижку? Конечно же, он забыл. Были дела поважнее. — А доброе утро? — вылетает у Сугуру изо рта вместо любой другой осмысленной фразы, будто он обижен на такое небрежное к нему отношение. Сатору потирает затылок, видимо, пытаясь нащупать отросшие волосы, оборачивается к столу, где с поникшим видом сидит его сожитель, затем в шаг преодолевает расстояние, носком подцепляет стул, чтобы отодвинуть его прочь, и бесцеремонно плюхается, при этом охнув и скрипнув, как древний дед. Перед собой он ставит чашечку ядерной жижи, к которой Сугуру бы и ложкой не притронулся, складывает ладони друг на друга, а на них сверху кладёт подбородок и выдаёт одну из своих самых лучезарных улыбок. — Доброе утро, дорогой мой Сугуру, надеюсь, ты выспался, — пропевает он, а затем чуть серьёзнеет. — Вот что мне было бы приятно от тебя слышать тоже. Сугуру замирает, потому что единственное, что бьётся у него сейчас в голове это: «Как же я тебя люблю, мне плевать, что ты можешь быть с кем-то другим, просто будь рядом и улыбайся так, пожалуйста». Он не думал так уже… давно. Он думает о своей тупой влюблённости всё реже и реже, и хотелось бы надеяться, что она наконец-то разжимает свои цепкие лапы. Если это случится, уйти будет намного проще. — Доброе, Сатору, — выдавливает из себя он, пытаясь выдать из себя что-то похожее на тёплую улыбку, но вот улыбнуться глазами у него явно не выходит. — Надеюсь, ты прекрасно провёл время. Годжо улыбается в ответ ещё сильнее, довольный получением желаемого. — Я правда прекрасно провёл время! — опять укол. — Поэтому хотел сказать, что завтра утром мы опять едем в Киото. Руководство я предупредил. — А я тебе там зачем? — взгляд прячется на дне кофейной кружки. — Ну как это, — погода за окном такая хорошая, аж тошно. — Будем решать нашу небольшую проблемку. Я кое с кем поговорил, и, думаю, есть вариант, который вернёт тебя в строй. У Сугуру в голове тоже есть вариант, который вернёт его в строй, но он никому не понравится. Семь сорок утра, на улице наконец-то терпимая температура, адекватная влажность и приятный бриз, только кайфовать и отдыхать в такой день. Взгляд Сугуру мечется по горизонтали стола, лишь бы не поднимать головы. Он так боится увидеть счастье в глазах Сатору, что лучше не будет смотреть на него и его улыбку вовсе. — И ты даже не спросишь, как я себя чувствую? — Уверен, что паршиво, но, — интонация один в один, как у доброго утра. — Как ты, дорогой мой Сугуру? — Это лишнее. — Ты сам попросил. — Только первую часть, — птицы ещё так щебечут. — У меня онемела рука, я почти ничего не чувствую. Он слышит, как сжимается на несчастной чашке чужая хватка и как напрягается всё тело. — Подожди, какая? Правая, где… — Да, всё, что ниже шрама. — Только сегодня? Это случилось после того, как ты проснулся? — Чувствительности не было полторы недели. Сегодня её нет совсем. — И ты молчал всё это время? — А у меня был выбор? Раненые животные, к сожалению, почти всегда погибают. Слабым в сообществе места нет. Нужно избавляться от таких ради выживания и общего благополучия. Они могут сгодиться на корм в трудные времена, но не более.

Смерть таким, как ты.

— Выбор есть всегда, и если ты терпел до последнего, то твой выбор — говно, — он подскакивает с места, сразу же несётся к телефону, потом возвращается обратно на кухню, злобно что-то печатая. — Ты был у Сёко? — Был. — Что сказала? — Бесполезно. Она держалась на усилении энергии, а нет энергии — нет нервной проводимости. — Твою же, — Сатору бьёт себя ладонью по лбу. Сугуру в очередной раз чувствует себя виноватым. — Тебе больно? — Немного. — Продержишься до завтра? — Да. — Хорошо, — он глубоко вдыхает и выдыхает, набирает номер, из динамика слышны приглушённые гудки. — Тогда попроси у неё обезболивающее, я что-нибудь придумаю, а завтра будем решать это всё. Сугуру больше не видит беззаботной улыбки на его лице, только застывшее в скелете напряжение, с которым он держит прямой спину и прячет руки в карманы. Как же хреново ощущать себя причиной чужих проблем. Быть обузой. Быть кем-то, из-за кого страдают сородичи. Для кого уже больше двух недель «что-то» придумывают, а становится только хуже. В детстве он никогда не доставлял семье особых проблем, был тихим и смышлёным, с примерным поведением, разве что проклятых духов видел, чего семья побаивалась, но и это поправимо. Сугуру же прекрасный и удобный сын. Он сделал вид, что ничего больше не видит, и перестал всех беспокоить. Может, и сейчас прокатит? Годжо всё равно больше не увидит разницы, в его поле зрения Сугуру перестал существовать. Обычно это от Годжо одни проблемы. Он умудряется их решать, конечно, но и создавать тоже мастер. Гето за титул биться не намерен. Он говорит Сатору забыть про это. Чуть позже, уже в парикмахерской, он ловит на себе взгляд Сатору через зеркало. Очки ему пришлось снять, и, о ужас, сверкать своими глазищами и собирать комплименты от людей обоих полов, повышая свою и без того до стратосферы задранную самооценку. Сугуру же обошёлся парой комплиментов в свою сторону от девушки, готовящейся его стричь. Она распустила пучок на его затылке, чуть растрепала спутанные пряди, обхватила обеими ладонями, взвесила и прошлась по ним до кончиков пальцами. — Надо же, у вас просто потрясающие волосы, — в голосе её сквозило неподдельное восхищение. — Такие густые, и ещё длину вы поддерживаете! Как вы только справляетесь с ними, я не представляю. Сколько ухода требуют? — Спасибо, но больше, чем хотелось бы, — он кратко улыбается и смотрит девушке в глаза через зеркало. — Я хочу их укоротить. У парикмахерши на лице мелькает сущий ужас, глаза округляются, а упомянутую копну она выпускает из рук. Сугуру ловит на себе взгляд Сатору, не скрытый за очками, а потому ну очень легко считываемый. Он хмурится и кривит губы. — И какую длину вы хотите? — говорит она медленно, будто рассчитывая, что Сугуру передумает и откажется. — Чуть ниже плеч, — он тянет руку за спину и показывает на точку где-то у начала лопаток. — Примерно так. Такая длина у него была последний раз, когда всё было хорошо. Годжо не скрывает недовольства и язвительного смешка. — Тебе же уже не семнадцать, — выплёвывает он. — Отвали, — плюёт в ответ Сугуру. Парикмахерша осматривает одного, затем другого, на лице её отображается некоторый мыслительный процесс, но вслух она ничего не высказывает. Побрить отросший миллиметров на пять затылок — дело максимум десяти минут. Сатору уходит с соседнего кресла, устраивается где-то позади и ещё полтора часа смотрит на то, как одна за другой длинные пряди падают на пол. Сугуру видит его взгляд над своим плечом и не чувствует ничего хорошего. Он же пытался его отговорить и переубедить. Своими методами, криво-косо, но высказал мнение. Но ни разу не сказал, что ему нравится, как выглядит Сугуру и как ему идёт его грива, так что пусть заткнётся и не говорит об этом вовсе. Голове становится легче. В зеркале будто бы последняя сохранившаяся версия, не уничтоженная внутренним миром, только внутренний мир и шрамы никуда не делись. Насрать. Скажите спасибо, что не каре. До уровня девушки из ромкома с разбитым сердцем он ещё не докатился. На работе сегодня скучно. Сёко обновку в его имидже комментирует сухим «готова поспорить, что Годжо недоволен», приглашает сходить вместе с ней на перекур между третьим и четвёртым уроком. — Ты же бросил. — Как и ты, — он цепляет сигарету из её пачки, зажигалку протягивает свою, хранящуюся на всякий случай. — Что теперь, подерёмся? Сёко щёлкает зажигалкой, подносит сначала к своей сигарете, потом к его, длинно вдыхает. — Ладно ещё я, но тебя-то куда понесло? Сколько ты уже в завязке? — Пять лет была, — она подтолкнула пепельницу между ними. Теперь приходится носить с собой, потому что Яга устроил ей выволочку за тушение сигарет об перила балконов корпуса. — И какая разница? — Вообще-то большая. У нас никто не умирал и не был серьёзно травмирован в последнее время. Она смотрит на него теми же глазами, какими смотрят учителя на закоренелых двоечников. — Ты тоже считаешься. — Я? — Ты-ты, — Сёко затягивается так, будто это её последний вдох на земле, прикрывает глаза. — С меня Годжо взял обязательство найти решение. В курсе мы трое, больше никто. У меня уходит многовато времени на поиски ответов, а ещё я волнуюсь, что с тобой что-то случится, потому что лишение техники… — Означает смерть, да, я помню, — заканчивает за неё Сугуру и смотрит на то, как тлеет кончик сигареты. Он, конечно, пока не подаёт признаков умирания, но немеющая конечность не сулит ничего хорошего. — Ну вот. Я бы всё-таки хотела, чтобы ты жил. И Годжо тоже. Он же не покладая рук вне учебного дня над этим сидит, по всей стране мотается. Ну и по башке получил от начальства ещё как. Что? — Подожди, — Сугуру быстро вдыхает и выдыхает дым, толком не впустив его в лёгкие. — В смысле? Ему сделали выговор? — Да, официальный. Не будь он тем самым Годжо, уже бы вылетел с отвратительной рекомендацией. Он впервые об этом слышит. — Он ничего не говорил. Сёко снова глубоко затягивается, а взгляд меняется так, будто ему сказали, что солнце завтра взойдёт на западе, а день поменяется с ночью. — С каких это пор он не говорит тебе о чём-то? — Ты мне скажи. Когда это было? — В понедельник, — три дня назад. — Старейшины вызвали его, Ягу, обругали обоих, Годжо вынесли предупреждение за многократные прогулы и переносы уроков, а ещё за то, что оставлял тебя без присмотра и находился не в непосредственной близости. Цитирую: «Не лезьте не в своё дело и займитесь работой». Такие сегодня новости. — Может, он просто сбежать от меня хочет? — дым улетает в высокое голубое небо. — Кто угодно кого угодно возненавидит за два года в одном помещении без возможности уйти, — он как будто игнорирует ту часть про «не своё дело», в которой велика вероятность, что Совет что-то знает. — Кто из вас ещё более тупой, — она смахивает пепел, тот устремляется вниз крошечными хлопьями. — Он с тобой носится как мамашка. Думаешь, он просто взял бы и кинул тебя помирать от неизвестного проклятия? Сугуру неуверенно кивает. Сёко рассыпается в скромном смехе. — Ну у него же клан там, семья… — начинает он, но Сёко рассмеялась ещё сильнее. — Да что ты ржёшь? — Ты себя слышишь вообще? Какая, нахрен, семья? — Жена и дети. Наверное. Сёко закрывает глаза ладонью, плечи у неё ходуном ходят. — Это невозможно, — она тушит сигарету о край пепельницы. — Разберись со своей ревностью, поговори с ним нормально и не мешай нам спасать твой зад. Сугуру смотрит на оставленный ей фильтр, на свою почти что не тронутую сигарету, слышит цокот каблуков и стук закрывающейся двери. Опять он узнаёт о своём спасении последним. Может, он действительно неправ со своим беспочвенным поведением. Может, Сатору старается как лучше. И может, Сугуру стоит уже отпустить тему его личной жизни и позволить каждому из них жить свою собственную.

«Вообще я считаю, что всегда сначала должен идти разговор, а потом уже обиды».

Есть что-то мудрое в высказывании, что и учителя должны учиться у учеников. Сугуру обещает себе, что вечером он пригласит Сатору в гостиную, они сядут пить каждый своё — кому кофе без сахара, кому газировку с приторным персиковым ароматизатором — и он спокойно и без упрёков спросит, что его волнует. И сам Гето тоже расскажет о своём состоянии честно, ничего не утаивая, и не постесняется попросить помощи. Либо хотя бы попросить не спасать его без его на то желания. Он отдаёт себе отчёт в том, что после разговора вся полутора-с-чем-то-летняя идиллия может разрушиться, диван-траходром в гостиной превратится просто в диван, и Сатору никогда его больше не захочет, скажет, что он всё испортил, и вообще, у него чудесная жена с прекрасными глазами, не то что у Сугуру. Какими-то задворками разума он понимает, что выводы его абсолютно беспочвенны. Но лишиться даже этой тонкой ниточки, связывающей их, смерти подобно. Пока есть ниточка, есть и надежда.

Надежда — самый страшный наркотик.

Интересно, в какой момент человечество подсело на надежду и стало тем, чем оно является сейчас?

Сугуру-то часть человечества, как бы он от этого не отнекивался, и ему присущи все те же пороки и зависимости. Не будь он человеком, он бы отыскал какого-нибудь духа, воплощающего надежду, и поглотил бы его к чёртовой матери, чтобы подчинить её себе и избавить себя и всех вокруг от такой гадости.

Через несколько часов после обеда второй курс вызывают на срочное задание в пригороде. Предположительно, первый или особый грейд. По регламенту с ними должен быть преподаватель-куратор для поддержки. Вне регламента — ещё и его надзиратель. В этот момент они оба ехали на вокзал для поездки в Киото, и Сатору даже заикнулся, что, вероятно, понял, что с Сугуру не так и как это исправить. Договорить ему не даёт звонок. Когда они едут на двух машинах друг за другом, Сугуру абсолютно спокоен. ведь он уверен в своих учениках, даже не берётся читать папку с документами, думая, что ознакомится с ними уже при заполнении отчёта. К сожалению, Годжо тянет свою тупую длинную ногу к нему через всё сиденье и пихает каблуком ботинка в бедро, а на возмущённый взгляд Сугуру, которому не дали созерцать пейзаж за тонированным окном, молча, но очень красноречиво кивнул на папку. Сугуру закатил глаза, пнул его в ответ и открыл документы, лишь бы от него отстали. «Предположительно, первый, пред-особый или особый уровень. Несколько выпущенных группой людей духов. По свидетельствам, в группе присутствуют бывшие члены организации [], также известной ранее как «Объединение Вместилища Времени». Возможна атака на гражданских с целью террора». Ох ты ж блять. Сугуру давно не видел своих… подчинённых. Тянет рассмеяться, только вот ничего смешного нет, да и остальные в машине не поймут. У Сатору характерное «я же говорил» выражение. Сугуру закрывает глаза ладонями и подавляет желание длинно страдальчески простонать, но в зеркале заднего вида всё равно ловит на себе водительский взгляд с приподнятой бровью. Они с подчинёнными… расстались не очень хорошо, о чём нетрудно догадаться. В тот день, когда Сугуру за четыре секунды принял одно из самых трудных решений в своей жизни, он ради протянутой ему руки отвернулся от десятков прибившихся к нему магов и мастеров проклятий, под которыми было ещё с несколько сотен простых людей, существовавших как источник денег и проклятий для Сугуру. У него нет иллюзий насчёт того, какими словами его обложили. Скорее всего, им всем сообщили, что он либо гниёт в тюрьме, либо казнён, и организация будет вынуждена прекратить своё существование. Он только сейчас понимает, что ни разу за всё это время не спрашивал, что стало с его детищем. Всё как-то так закрутилось, и потом его назначили учителем, и потом было совсем не до того, а жизнь главы культа оказалась чем-то ужасно далёким и недосягаемым. Сейчас он практически не вспоминает ни о ком, кроме близнецов. В них он уверен — они тоже скучают, тоже ждут встречи, хотя, может, и недовольны расставанием. Остальные? Что ж, он предполагает, что для них он либо святой мученик, ставший жертвой системы, либо предатель. Если вдруг окажется, что первый вариант, но он при этом жив-здоров и на эту систему работает, то сразу же станет вторым. Предатель он так или иначе. Потрясающе, просто потрясающе. Сатору сбоку отвернулся к окну со своей стороны, а Сугуру смотрит на коленки и гадает, к чему это всё приведёт. Он смотрит на свои руки, совершенно бессильные, и видит, что кожа на правой чуть бледнее обычного, едва заметно, и то только его глазам. Что бы они сказали, если бы узнали, что всё это время слабаком, достойным наказания, был он? Они же верили, что любви заслуживают только сильные. А Сугуру теперь человек, в котором не осталось гордости. Нет смысла загадывать. Он с честью примет любой исход, кроме того, в котором ему придётся оправдываться. Его нельзя ни с кем перепутать, внешность всё-таки очень приметная; оправдаться, что он пытается разрушить систему изнутри для их же блага тоже не выйдет. Вот бы все маги уже оттуда сбежали, оставив только проклятия, которые без труда перебьют второкурсники. Бесит, бесит, бесит. Место назначения встречает недружелюбным и тёмным районом плотной застройки, по каким-то причинам полупустым — Сугуру крайне плохо знаком с этой частью пригорода. К вечеру погода стала портиться, утреннее солнце и приятный бриз превратились в виснущие чернильными потёками тучи, резко пахнет грядущей грозой, душит густой летний воздух, а райончик до ужаса пыльный, в поле зрения не попадает даже никакого деревца или не жухло-охристой травы. Сугуру неохотно вылезает из машины и тут же повыше подтягивает воротник формы, закрываясь от пыльно-тяжёлого ветра. С другой стороны машины хлопает дверь, из второго автомобиля высыпают на улицу студенты, все с единой маской неудовольствия от потоков воздуха, кто щурится, кто прикрывается ладонями. Один Годжо стоит как ни в чём ни бывало и, задрав подбородок повыше, придирчиво оглядывается. — Они там. «Они», значит. Вот бы это были только духи и никого более. Сугуру пропускает половину инструкций для учеников — те уже достаточно опытные, успели всё запомнить, да и смысла из раза в раз работать диктофоном ему нет. — Документы читали? — кивок, затем чуть более сильный порыв ветра. — Есть что-то непонятное? — Вообще да. Написано, что там могут быть другие маги, — Юджи поднимает руку, отворачивается от летящей в лицо грязи, закрывает голову капюшоном. — Что нам делать, если встретим их? — Не маги, а мастера проклятий, — вклинивается в разговор Годжо. Отлично. Гето всё равно бы не смог выговорить ничего внятного. — Если случится так, что они не сбегут, то обезвреживаете и зовёте нас. Вас трое. Двое следят, третий идёт к нам. В крайнем случае, Мегуми вышлет кого-то из своего зверинца. Фушигуро скрипит. Годжо лыбится. — Теперь точно готовы. Удачи. Сугуру провожает взглядом их удаляющиеся спины в узких переулках, полных проводов и металлических подвесных коробов, в груди собирается ком из беспокойства и нехорошего предчувствия. Почему они объявились сейчас? Чего хотят? Они же никогда не выпускали духов в жилых кварталах намеренно, тем более с целью запугивания, кроме, разумеется, того раза, когда Сугуру объявил «хорошим» магам войну. Но это уже прошло. Забыли всё. Плохие ребята разбиты, культ обезглавлен, все разбежались кто куда, смысла нападать на кого-то у них нет. Сугуру искренне не помнил, чтобы кто-то там жаждал крови вот настолько. Или, может, он где-то просчитался. — Завеса, — пихает его под бок Сатору. — Сам ставь. Я не могу, забыл? — они смотрят друг на друга секунды четыре, потом показывают друг другу языки. Сатору, наверное, забыл, что даже такие мелочи требуют, ну… сил. Куда ему с его-то высоты помнить о таких нюансах. Тот вздыхает и поднимает сложенную печать. Сугуру перетряхивает всю свою память, зрачки лихорадочно бегают. Может, он что-то упустил? Может, они как-то узнали о нём? Может, хотят отомстить ему лично?

Бред, бред, просто сущий бред.

Это невозможно. В последние дни до своего поражения Сугуру просчитывал всё что мог, и, несмотря на не слишком высокие шансы победы, был в себе уверен. Старался передать это чувство своей семье, своим подчинённым и пастве, чтобы они не потеряли голову в случае провала. Надеялся, что они продолжат его дело тем или иным образом, или же разойдутся и будут спасать свои жизни. Он не хотел, чтобы кто-то из них клал на алтарь свою жизнь. Не хотел, чтобы были бесцельные жертвы. Он поговорил по отдельности со всеми, с кем только успел, чтобы внушить мысль, что его вероятный конец — не конец всего и сразу, что они должны жить несмотря ни на что. С декабря семнадцатого он ничего ни о ком не слышал. В марте восемнадцатого, когда ему разрешили общаться с посетителями, Сатору обрадовал его тем, что одним из условий освобождения станет разлучение с Нанако и Мимико, и те отправятся в киотскую школу. Он смирился не сразу. Сатору пообещал переговорить с Утахиме, чтобы та позаботилась о них настолько, насколько сможет, и только тогда Сугуру согласился. С тех же пор… ничего. И никого. Может, он просто себя накрутил. Или же осведомители ошиблись. Столько всего в каждом из звеньев этой цепи могло пойти не так. Сатору толкает его локтем в бок. — Хватит так сильно думать, морщины появятся. — Зато ты без мыслительного процесса надолго останешься молодым, конечно, — огрызается Сугуру и суёт руки в карманы куртки. Нащупывает пачку. Очень вовремя. Он на автомате открывает крышку, достаёт сигарету, тянется за зажигалкой в карман брюк, где она всегда и хранится, едва не поджигает, и только тогда просыпается чужая бдительность. — Э, это ещё чё такое! — Сатору тянет свою километровую ручищу, пытаясь поймать сигарету. — Ты же бросил! Убери! — Времена меняются, — уворачивается Сугуру и таки поджигает кончик. — Отвали. — Не отвалю! — тот кидается уже всем телом, и никакого расстояния между ними нет, Сатору отплёвывается от пыли. — Мы уже говорили об этом! Сугуру делает два шага назад, уклоняясь от попыток забрать у него изо рта подожжённую сигарету, потом наклоняется, слыша свист пролетающего над ним кулака, зажимает сигарету между пальцами и вытягивает руку за собой, чтобы добыча оказалась как можно дальше от Сатору и его загребущих ручищ. Второй рукой он хватает Сатору за челюсть, оттаскивая подальше от себя, пока тот его не покусал или ещё чего похуже. — Тебе нельзя курить! — Этого нет в тексте моего условно-досрочного, значит можно, — Сугуру отклонил корпус назад, наклонившись к своей правой руке, и затянулся, потом вернулся в исходное положение. — Ты что, моя мама? — Отдай сюда и никто не пострадает! Сугуру хмыкает, чуть отталкивает его от себя рывком, а потом выдыхает дым в лицо. Годжо, не переносящий сигаретного дыма на дух, громко закашливается, хватаясь за горло. Сугуру с довольной миной закуривает ещё раз, засовывая вторую руку в карман. — Сильнейший называется. Это он зря сказал. Даже с дебаффом в виде сигаретного дыма он, блин, всё ещё Годжо Сатору, и Сугуру как-то отвык от этого факта. Он отвык, что Сатору никогда не использует свой арсенал против него. Фигура сразу оказывается позади него, буквально одномоментно, быстрее взмаха ресниц, и разворачивается в стойку для захвата. Сугуру не теряется, реагирует быстро, уклоняется и приседает, прячет сигарету за спину, отклоняется ещё пару раз от летящих в него возможных ударов. Его одним движением тянут ближе — Сугуру не видит техники, но чувствует неестественные колебания воздуха — он пируэтом увеличивает дистанцию до нескольких шагов, зажимает сигарету губами, руки выставляет перед собой, демонстрирует готовую к бою стойку. — Сугуру. Отдай по-хорошему, — цедит посерьёзневший голос. Сугуру ныряет вниз, на землю, подсекает и выводит Сатору из равновесия, умудряясь закуривать при этом, пару раз ударяет ногой по корпусу, попадает один из них, за что Сатору ловит его за лодыжку и опрокидывает обратно вниз. Он не теряется, отталкивается от земли и возвращается на ноги — прямо перед лицом пролетает раскрытая ладонь, не доставая до сигареты совсем чуть-чуть, благо, Сугуру успевает поднять подбородок вверх и не отдать своё сокровище. — Какой же ты, — выдох. — Упрямый. Сугуру зажимает фильтр зубами и смеётся. Ему всё ещё удаётся вывести из равновесия самого Сатору Годжо! Это чешет ему самолюбие недолго, секунд пять, пока его самого не опрокидывают на стоящую неподалёку машину. Ассистент отшатывается. Сугуру встряхивает головой, берёт сигарету обратно меж пальцев, занимает нужную позицию, опять пропускает руку, кончиком пальца задевающую фильтр. Сугуру отталкивается от багажника машины, проводит пару простых атак кулаками, оба раза натыкается на барьер, пока отклоняется кратко закуривает. — Ещё раз! — Многовато хочешь. — Я хочу как лучше. Он входит в поворот перед атакой и краем глаза цепляет движение, которое не похоже на обычный удар, скорее на попытку захвата. Он уклоняется раз, другой, видя разочарование на лице Сатору. И до него доходит — тот пытается схватить его за волосы. Только вот он привык к длине, а длины не хватает. Сугуру ржёт в голос, чуть не роняя сигарету к чёртовой матери, но быстро приходит в себя, отвечая похожей атакой, пытаясь схватить за волосы уже Сатору чисто из вредности. Не получается. Только он касается кончиков белоснежных волос, как натыкается на невидимый барьер и на чужую ядовитую усмешку, а пальцы проскальзывают по гладкому затылку. Ну конечно. Он снова увеличивает дистанцию, успевая перегруппироваться и закурить, осматривает стойку Сатору и пытается оценить, схватит ли он его за волосы. Сугуру бросается вперёд, снова выдыхает в чужой приоткрытый рот, дезориентируя тем самым на пару мгновений, пока Сатору кашлянет, затем, дабы освободить руки и нормально вдохнуть, с размахом подкидывает сигарету над собой, закручивается в одной из позиций, проводит две прямых атаки, одну с подсечкой, не встречает сопротивления, затем подпрыгивает и пинает чуть ниже солнечного сплетения, где у него ещё со школы слабое место — Сатору, кажется, всхрипывает и падает на колени. Гето делает шаг назад, отклоняет голову и, в последний момент вспомнив о предмете текущего скандала, ловит сигарету губами. Эффектно получилось, интересно, видел ли Сатору. Он опускает взгляд на поверженного соперника: Сатору тяжеловато дышит, одной рукой упирается в землю, смотрит недовольно-недовольно. Сугуру решает, что сейчас хороший момент напомнить, кто и что он вообще такое. Подходит вплотную, так, чтобы возвышаться над ним, а взгляд упёрся в носки кроссовок. Сатору поднимает взгляд. — Может, расскажешь, кто ты мне, чтобы указывать? — цедит Гето с догорающей сигаретой в зубах. И чувствует себя ужасно крутым.

Давно такого не было.

Сатору даже возразить нечего. Действительно. Водители оба пялятся на них в немом ступоре. Сугуру дико доволен тем, что до сих пор может посоревноваться в ближнем бою с отпрыском одного из великих кланов. Ему, кстати, почему-то очень подходит слово «отпрыск»: кто-то в кого-то прыснул и от теперь проблем-то у всех. Ещё и у Сугуру дополнительная головная боль. Он же встаёт с колена и отряхивает брюки, морщит нос и на грани слышимости что-то бурчит в воротник куртки. Сугуру решает не добавлять. Хватит с него на сегодня. Спустя полчаса ожидания становится не по себе, где-то в груди стягивается тугой комок множества ниточек беспокойства, тянущихся, кажется, отовсюду. Перед глазами проносится всё: сегодняшние бумаги, последние встречи культа, разговоры с его тогдашней семьёй, с девочками, потом длинная вереница событий, смазавшаяся временем, и вот ему семнадцать, вокруг множество мертвых, он держит за руки двух детей, потом монтажная склейка, похороны младшеклассника, чуть раньше он стоит над ним в морге, а ведь он когда-то его знал, дружил, носился, учился бок о бок, творил всё то что творят подростки, и вот его… Трупы трупы трупы трупы Он чувствует, как ходуном ходят плечи, а к горлу подступает ком. — Я схожу проверю их. — Всё должно быть в порядке, — возражает Сатору, расслабленно шаркая подошвой ботинка по трескающемуся асфальту. — Они не подали сигнала. Всё, что до часа в текущих условиях, укладывается в регламент. — Плевать мне на регламент, что-то не так. Сугуру царапает собственные ладони в карманах брюк. Возразить-то нечего, Сатору прав. У него нет ни одной причины для беспокойства кроме смутного ощущения внутри и подкрадывающейся паники. Согласно регламенту, они должны ждать количество времени, соответствующее уровню угрозы, либо получить какой-либо сигнал бедствия. Ни того, ни другого не произошло, только он почему-то места себе не находит и чувствует, что опять становится зрителем в своём теле. Вот только не сейчас, как же это невовремя, особенно если предчувствие его не обманывает. Не сейчас. Просто не сейчас! Сугуру силой заставляет себя не падать в пропасть, зацепиться хоть за что-то, за эфемерные ступени и камни его колодца, за всё, что может попасться под руку в этом воображаемом пространстве, прячущимся за его зрачками. Тело отказывается подчиняться, руки не слушаются, хотя Сугуру бы хотел ударить себя по щекам с силой, лишь бы проснуться и заставить кровь течь быстрее, а мышцы двигаться, но ничего этого не происходит. Он замирает на месте, наблюдая настоящим и очень раздражённым собой из окон, как вся махина его тела не подчиняется ни единому приказу, хотя инстинкты так и кричат ему об опасности. Он будто висит на волоске, едва держится за краешек обрыва, который грозит обвалиться. Ну же, придумай хоть что-нибудь! Голова пуста. Она вся занята раздражением и пустотой. Время идёт. До конца отведённого регламентом времени минут двадцать, не более того. Сугуру внутренне кричит. Ничего не выходит, и он так и остаётся на автопилоте. Никто ничего не замечает, как назло. Зачем он только научился хорошо мимикрировать под функционирующего человека во время своих приступов диссоциации?

Есть идея.

Автопилот, правильно? Ты же можешь что-то делать на автопилоте.

Так сделай что-то, что привлечёт внимание.

Сугуру всё ещё висит на обрыве, но понимает, что выход может быть. Что он делал на автопилоте? Да что только не делал. Вёл лекции, выслушивал нотации круга старейшин, ходил по городу, смотрел сериалы, читал, приводил себя в порядок, курил, проводил время с Сатору в гостиной. Точно. Нужно пристать к Сатору. Или закурить. Или всё вместе, так даже лучше. Тело на это отреагирует. Сатору тоже отреагирует, может, даже пощёчину всыпет. А это именно то, что нужно. План такой тупой, что хочется рассмеяться или расплакаться, но в ситуации нет ничего смешного. Сугуру почти уверен, что что-то не так. Пусть лучше он ошибётся сто раз, чем один раз пропустит действительную угрозу, и будет держать на руках бездыханные тела учеников. Тело спокойно повинуется приказу подойти обратно к машине и облокотиться на корпус около задней двери. Спокойно реагирует на едва заметное движение ладонью влево, а Сатору стоит и созерцает птичек на проводах, и, наверное, целенаправленно не обращает внимания на него. Он точно всё ещё обижается из-за раскуренной сигареты. Подрагивающая ладонь тянется к карману с сигаретной пачкой, другая же нащупывает зажигалку в кармане брюк, доведёнными до уровня рефлексов движениями щёлкает колёсиком, пальцы правой руки зажимают сигарету и подносят к огоньку, секунду или две выжидают, а затем подносят к губам. Настоящий Сугуру, тот, что внутри, а не оболочка, все свои имеющиеся силы устремляет в один-единственный вдох, лишь бы затянуться покрепче, и удаётся это едва ли наполовину, что уже неплохо. Со стороны выглядит, будто он просто нервничает, Сатору морщит нос от запаха, но увы, внутри Сугуру творится настоящий бой, от которого мог бы и пот на лбу выступить, и всё тело напрячься так, будто ему на плечи рухнуло само небо. Ему же остаётся только стиснув зубы терпеть и ждать, пока глупое неповоротливое тело отреагирует на весь заготовленный им план. Со стороны выглядит так, будто Сугуру Гето курит от нечего делать, чем бесит своего друга, вдыхает большое количество дыма, а потом, потеряв остатки разума, делает шаг в сторону, свободной рукой касается подбородка Сатору, разворачивает его лицом к себе, а потом сокращает расстояние, едва ощутимым движением касается губами губ, блаженно прикрывает глаза и выдыхает весь дым, что он задержал в лёгких, прислоняясь ещё ближе. И это, в общем-то, контрольный в голову. Сатору из спокойного состояния заводится до бешено-взвинченного быстрее спорткара, восклицает и неопределённо орёт, краснеет пуще некуда, отскакивает на пару шагов назад, заходится в приступе кашля, держится за грудь так, будто его сейчас хватит удар, поднимает голову, и лицо его искажается яростью до того жутко, что Сугуру на миг становится страшно за свою жизнь: Сатору, всё-таки, его палач. Он молниеносно оказывается чуть ближе, замахивается, и влепляет Сугуру по голове так, что искры из глаз сыпятся. Из его глаз, не чужих. Сработало. Годжо орёт что-то про приличия и пределы разумного над его ухом, перепугав тем самым ассистентов до смерти, но Сугуру слишком сконцентрирован на саднящей боли в голове, которая чудом держит его в самом себе. Он мигом тушит сигарету носком кроссовка, бросает через плечо краткое «спасибо» и сбегает с места преступления, оставляя злого, но растерянного Сатору без единой догадки о том, что только что произошло. Сугуру бросается бегом за завесу без внятных мыслей кроме ярко-красного предупреждения «опасность!» за каждым углом. Он не думает ни о выговоре, который ждёт его за нарушение регламента, ни о том, что он свалил от своего надзирателя, что наверняка приведёт к пересмотру отсрочки его казни. Будь жизнь к нему не так жестока, использовал бы какое-то из своих исполинских летающих проклятий, но увы. Бежать нужно быстро, лишь бы успеть всех спасти. Он и своими силами неплохо справляется, спринтует по узким улицам, то и дело вертит головой из стороны в сторону в попытках увидеть хоть что-нибудь. Не видит. Совсем ничего. Просто пыльные улицы, заваленные хламом. Без видения следов проклятой энергии он даже не может отследить примерное направление, куда отправились студенты. Чёрт-чёрт-чёрт, думай же, ищи! Когда-то в две тысячи шестом Фушигуро-старший, мать его, отследил их по обычным следам, не пользуясь никакими магическими преимуществами. Точно. Сугуру думает о том, что Сёко с её запиской и загадочным «Я скажу тебе, на кого ты сейчас похож, но ответ тебе не понравится» была, блин, права. Он напрягает зрение и мозги, снижает скорость, смотрит внимательнее, и видит на пыльных улицах три пары следов. Потом две. Потом ещё одну, но совершенно другую, размер и походка отличаются. А потом его отшатывает назад, потому что кто-то хватает его за воротник. — Сугуру, какого хрена ты творишь?! — ну конечно. Кто ещё может беззвучно подкрасться. — Последние мозги отбил? — Даже если так, что с того? — Сугуру безуспешно пытается вырваться из чужой хватки, но только слышит, как под пальцами трещит ткань его формы. — Просто не мешай! — Согласно регламенту, я должен буду доложить об этом наверх, — он притягивает его за другую часть воротника ближе к себе, но держит на небольшом расстоянии, только не даёт пошевелиться. — Ты этого не сделаешь, — парирует Сугуру. Он правда не сделает этого. Он знает, что даже незначительного косяка будет достаточно, чтобы старейшины передумали и забрали подаренную жизнь обратно. — Сам посуди. Сатору сводит брови на переносице. Сугуру даже не заметил, что тот снял повязку. Глаза лихорадочно мечутся по разным точкам на его лице, бешено сияют, губы искажены диагональю ярости, он как взбешённый хищник, загнавший жертву в угол. Секунда — и нападёт. — Даже если так, ассистенты могут расска… — Да послушай ты меня! — Сугуру орёт, вцепляясь уже в воротник формы Сатору, теперь они пытаются удержать друг друга, будто кто-то пытался сбежать. — Не всё так просто. Если то, что написано в бумагах, правда, то они не будут жалеть студентов просто потому что они дети. Для них форма колледжа — красная тряпка. Ты правда хочешь видеть их в морге? Тебе не хватило?! — он не стесняется, кажется, даже брызжет слюной, но это всё мелочи, тело трясёт как при эпилептическом припадке, даже хватка рук Сатору чуть ослабевает. — Я лучше рискну и ошибусь, чем буду смотреть на то, как дети погибают от их рук. Сугуру захлёстывает вина. Он сам приложил руку к тому, чтобы его культ считал представителей колледжа, даже несовершеннолетних, врагами. Теперь это выходит ему боком. Он должен приложить все возможные силы, чтобы это предотвратить. Сугуру держит за воротник Сатору, Сатору держит за воротник Сугуру, яростный и растерянный взгляд встречается с решительным, и обе хватки ослабевают. — Ладно. Я иду с тобой. — Исключено. — Хочешь сказать, что ты без техники справишься со всем в одиночку? Не смеши меня. — У меня всё ещё есть физическое превосходство. — Не думаю, что этого достаточно против мастера проклятий с зоопарком на выгуле. Сугуру раздражённо цыкает. Трёт большим и указательным пальцем переносицу. — Только не светись. Я хочу попробовать уговорить его. — Бред. — Эй! — Сугуру обиженно восклицает, пока они оба бегом направляются туда, куда ведут шаги. — Между прочим, я был его гуру. — Был да сплыл, — шипит он. — Не думаю, что они тебя всё ещё уважают. — Попытаться стоит. — Ладно, пытайся сколько хочешь. Спасать всё равно тебя придётся. Сугуру хочет подразнить его или хотя бы обругать за такие словесные обороты. Не делает ни того, ни другого. — Не надо меня спасать. Они бегут дальше, огибая здания и целые улицы. Следы то теряются, то появляются снова, а район становится лишь грязнее и запутаннее. — Целовать меня тоже было не обязательно. — Что? — Сугуру кривится. — Обязательно говорить об этом сейчас? — Ты сам это начал, — Сатору кивает влево, и они резко меняют направление движения. — Спасать тебя не надо, но как лезть ко мне, так пожалуйста. Какого чёрта? — Не думай об этом. Мне просто нужно было, чтобы ты меня ударил. Сатору давит смешок. — Не знал, что у тебя такие предпочтения, — он замирает на мгновение, будто приметил что-то вдали. — Радуйся, ты был прав. Что-то случилось с мелкими. Сугуру чувствует, как его внутренности сворачиваются в клубок. Он не ошибся, он, блин, был прав, но это не так важно. Хуже то, что он осознаёт — оружия при нём нет. Оно осталось в машине. При нём ничего нет кроме собственного красноречия и Сатору на поддержке. Он чувствует, как подрагивают руки. Перед глазами трупы трупы трупы трупы трупы нет этого не произойдёт. Сатору сворачивает в один из закоулков недалеко от точки, где должен быть их клиент, кивает напоследок, и исчезает в темноте между стен домов. Сугуру остаётся один и лихорадочно думает. Что он вообще может сказать нападающему, который, возможно, взял в заложники подростков? Ну кроме банального «хей, привет, как дела, давно не виделись»? Он не уверен даже, хочет ли говорить всё это, не уверен, чем закончится разговор, и чего он хочет добиться. В идеале, конечно, отпугнуть его каким-то образом, но… Ноги несут его настолько быстро, что он далеко не сразу понимает своё местонахождение. Видит он более-менее просторную улицу с неким подобием клумбы, раскинувшейся между прижатыми друг к другу домами. Он тормозит, чуть не падая на месте, и осматривается без резких движений: в тупике какой-то силуэт среднего роста, по самый нос закутанный в плотную чёрную одежду. Сугуру щурится, пытаясь рассмотреть, и ничего не меняется. Вот же будет иронично, если в зрении он тоже сдал. Проклятие-проклятие-проклятие. Не одно. Должно было быть по бумагам. Сугуру не чувствует ничего и чертыхается. За те недели, что он бездарно во всех смыслах просидел на работе и в гостевой комнате, он ни разу не решил удостовериться, видит ли вообще духов. Боялся положительного ответа. Ну молодец, Сугуру, сам себе в ногу выстрелил. Он задерживает дыхание и концентрирует всё своё внимание на ощущениях на коже. Песок, пыль, дует ветер, покалывает кончики пальцев. Он же смог, подобно ищейке, выследить маршрут студентов? Может и сейчас прокатит обратиться ко всем своим чувствам? По задней стороне ладони прямо под манжетами рукавов нечто холодно и неприятно мажет. Сугуру моментально находит себя в готовой к бою стойке. Скидывает с себя форменную куртку. Если тело реагирует быстрее, чем он, то он доверится себе. И своему телу, которое в кои-то веки его не предаёт. Он надеется. — Эй, — подаёт голос он, приближаясь на несколько шагов. Цветы на клумбах колышутся на ветру. Где-то хлопают оконные створки. Вдалеке гремит гроза. Сугуру пытается вглядеться в черты человека, но ничего не узнаёт. Зато прекрасно видит кого-то лежащим на земле. В форме колледжа. В крови. Не по себе. Они же предпервого уровня и прекрасно справляются с любыми заданиями. Какого чёрта. Не мог один человек вынести их просто так. Разве что проклятия. Сколько их здесь? Сугуру смотрит вокруг себя. Ничего. Сглатывает, представляя, что их здесь, наверное, целая орава. — Ты, — повышает голос он, старательно не давая ему дрогнуть. Дрожат вместо этого запястья. Сугуру думает, что он спокойно может быть и не один. Несколько опытных мастеров проклятий справятся даже с его студентами, которые, тем более, были настроены на задание не самой высшей степени сложности в их жизни. Да, это было бы логично. Не может быть, чтобы его ученики так подставились. Что могло произойти за этот почти что час, что они с Сатору ждали? Фигура оборачивается. Сугуру узнаёт видимые черты лица, примерно понимает, кто это может быть, но имя на ум не идёт. Действительно, его подчинённый (когда-то), причём не кто-то там, а достаточно умелый маг, только совершенно недальновидный. Бросался чёрт знает куда без единого представления о последствиях. Сугуру пытается оживить в памяти моменты, когда видел его в деле, но память, как назло, сбоит, когда шагах в тридцати пяти от него подросток в луже крови. — Надо же, Гето-сама, это действительно вы, — говорит фигура без тени усмешки или сарказма, с лёгким придыханием и тонной восхищения при произношении. — А я не поверил им, что вы целы. Сугуру молчит. — Нам сказали, что вас должны были казнить. А вы живее всех живых! — безымянный культист приближается по дуге, сократив дистанцию едва ли на метр. Сугуру упорно пытается припомнить лицо и голос и дать им имя. Безымянный подаётся вперёд в фальшивом полупоклоне и склоняет голову вбок. — Как же так вышло? Вы на полтора года оставили свою семью. Сугуру молчит. — А мы страдали без вас. Думали, что вы нас покинули. Мы вас оплакивали, молились, лишь бы вы вернулись. Да хоть бы ваше мёртвое тело вернулось к нам, хоть в каком-нибудь виде! — безымянный разворачивается на каблуках и вышагивает в противоположную сторону. По всему телу гудит напряжение. В воздухе витает незримое присутствие проклятий, которое не получается почувствовать. — Почему вы не пришли?! — он срывается на почти истерический тон. — Правы они были, правы, правы… Правильно семья вас проклинала. Сугуру молчит, едва поджимая губы. — Вас же видели с ним. В поезде, верно, — у Сугуру едва заметно подлетают брови. Тот момент, когда на него пялились по пути из Киото. Безымянный приближается ещё на пару шагов. — Может быть, вы были в заключении? Это бы многое объяснило. И ваше исчезновение без единого следа, и отсутствие связи с нами. Даже то, что близнецы тоже почему-то исчезли, ничего никому не сказав. Они же нас ненавидят, верно. Ненавидят так, что даже детей возьмут под стражу. А вы за них не вступились. Такого быть не могло. Сугуру молчит, прикусывая кончик языка. Секунды тянутся и тянутся. Каждый из них ждёт от другого действия. Сугуру думает-думает-думает, что он может сказать в такой ситуации, но голова абсолютно пуста. — Знаете, Гето-сама, я давно заподозрил. Что-то не сходилось, — он самозабвенно болтает, ядовито выплёвывая слова в сторону Сугуру, пока тот чувствует на затылке привычный холодок от духов. Один? Нет, температура разная… Двое, трое, четверо. Минимум четверо вокруг, ещё чёрт знает сколько в зданиях. Судя по очертаниям, за его спиной лежит раненый Фушигуро, который подаёт признаки жизни и искоса наблюдает. Выжидает. Сугуру хотел бы сказать ему не вмешиваться, но прикусывает язык только сильнее. Осматривается по сторонам. Наверняка где-то засели ещё двое-трое мастеров проклятий, безымянный один бы не справился с таким количеством. — Если бы вы были мертвы, то девочки бы остались без попечения, и их бы забрала Манами. Ох, видела бы вас сейчас Манами… Засмеяла бы, наверное. Только вот никаких девочек она не нашла. А кто-то из наших разведчиков проболтался, что видел их в Киото. В колледже. Сугуру молчит. Чуть приседает, будто готовясь к удару приближающегося человека, сжимает кулаки. — О, вы сразу защищаться! Значит я был прав! Вы с ними заодно! — безымянный радостно хлопает в ладоши. Между ними десять шагов и клумба светло-голубых мелких цветов. — Надо же, Гето-сама, как низко вы пали. — Отпусти детей, — выдавливает из себя Сугуру с таким трудом, будто получил удар в солнечное сплетение. — Детей? — он оборачивается, глядя на Фушигуро, который додумался закрыть глаза. Умный мальчик. — Этих? Боюсь представить, что вы сделаете, если я их не отпущу. Сугуру молчит. Ему нечего сказать. Ему нечем атаковать. — Ох, только не говорите, что вы променяли Нанако и Мимико на них? Сугуру вскипает. И бросается вперёд, не думая ни секунды о последствиях. Десять шагов как один, вот он вплотную, опрокидывает безымянного на землю, смотрит в знакомо-незнакомое лицо, которое криво усмехается, и перехватывает его так, чтобы не смог пошевелиться. — Действительно променяли! Ха-ха, — он закашливается от удушающего приёма. — А ведь предатели у нас долго не жили. А теперь вы сам… Договорить не получается. Он бьёт со всей силы так, чтобы обездвижить и заставить его замереть от боли. Сугуру так злится с этого набора звуков, что не замечает приблизившихся к нему духов, атакующих с разных сторон. Он валится на землю, чувствуя острую боль в голове и правом боку. — Что же вы не защитились? Не заметили? Всемогущий Гето-сама и не заметил? Он плюёт на всё и бьёт его кулаками в лицо со всей силы. Гудящее напряжение сменилось захлёстывающей яростью. Никому нельзя рассуждать про семью Сугуру. Никто не смеет рассуждать о его поступках. Никому нельзя лезть к нему в душу. Удар за ударом безымянный смеётся, а затем атакует в ответ. Сугуру оказывается отброшен на полметра назад. Вскидывает голову, смотрит — Фушигуро решительно смотрит на него и складывает пальцы в печати. — Уходи! — кричит ему Гето, получая крайне болезненный удар в спину. Как он и думал. Ещё один человек. Движет рукой, и Сугуру чувствует, как его обхватывает нечто, сжимает изо всех сил, и у него трещат рёбра. Хорошо, если только трещат, а не ломаются. Плевать. Совершенно. Он может только представить вид проклятия — какая-то змея или ящер, как по справочнику, что он стащил в библиотеке клана Годжо, слабые места у них у всех одни и те же. Сугуру выбирается и на ощупь тянется чуть над собой руками, нащупывает нечто, похожее на выступы в районе шеи и дёргает изо всех сил. Он почти что слышит рёв, но точно видит, как кривится лицо у мастера. Затем — удар по голове, да такой силы, что искры сыпятся из глаз, сливаются земля и небо, дёргается всё тело. Едва он заставляет себя разлепить глаза, всё вокруг будто вдвое замедлено, а сам Сугуру еле движется и еле соображает. Наверное, это сотрясение. Невовремя! Несмотря на шум и тряску в собственной голове, Сугуру встаёт. Игнорирует судорогу в правой руке. Медленнее ведёт глазами, которым внезапно света стало слишком много. Сколько у него есть на передышку, секунд десять? Нужно уложиться в три. Он собирается с силами и снова бросается к безымянному, старается доставить ему как можно больше боли, атакует всеми приёмами, какие только придут в медленную голову. Тот валится с ног, но упорно встаёт и встаёт снова. Сугуру знает, что он должен был давно потерять сознание под его ударами, но держится. Чёрт. Он отходит на пару шагов назад, чтобы кинуться с более мощным захватом, а затем снова попробовать задушить его, лишь бы сознание потерял. Главное сейчас — вырубить его. Потом разобраться с остальными. А потом можно самому свернуться на земле калачиком и отдаться сотрясению. По вискам течёт нечто. Затем его атакует ещё одно проклятие. Хватает, отбрасывает, а безымянный уползает. И ещё одно. И ещё. Их много. Больше, чем он может выдержать. — Ну где же ваша армия? Больше нет? — безымянный перекрикивает шум драки. — Они что, лишили вас техники? Прямо как какую-то…

О нет, заткнись-заткнись-заткнись!

В ушах шумит, а с головы стекает кровь. Сугуру пытается всего лишь отбиться от орды, что на него наслали, но получается едва ли. На место одного приходят два, конечности ноют, с каждым ударом об колено он понимает, что там наверняка какая-то травма, иначе бы не было так хреново. Он думает о том, что было бы неплохо разорвать этого безымянного на части. Появляется ещё один культист. Ещё двое вылезают откуда-то с балкона. Все насылают на него что-то. Он не в силах сопротивляться. Мгновение — его схватили настолько крепко, что тела проклятий, наверное, опутывают его целиком. Не пошевелиться. Это случается быстрее, чем он успевает зарегистрировать и осознать. Он смотрит вбок и видит, что Фушигуро на поле боя нет. Уже хорошо. Он не видит гончей и не чувствует присутствия. Он в безопасности. Сатору позаботится о нём. И об остальных тоже. Сатору… Его дорогой Сатору. Думать сложно, но как же легко ему представить улыбающегося Сатору. Безымянный с побитым лицом и кривой походкой подходит к нему ближе, неизвестно только, как держится на ногах, тянется к поясу своей импровизированной формы и достаёт нечто с формой кинжала. Происходит худшее, что может произойти.

Остальные аплодируют.

Это же не реально?

Сугуру чувствует, как теряет над собой контроль и утопает глубже, чем когда-либо. Безымянный подходит к нему вплотную. Обнажает клинок. Замах — размытый блик. Очень больно и холодно где-то чуть ниже левой ключицы. — Покойтесь с миром, Гето-сама. Лучше сохранить достоинство, чем жить предателем. Наверное, так будет лучше. Кровь течёт медленно, всё тело гудит и ноет, его стягивают чешуйчато-шерстяные тела проклятий, голова плывёт, Сугуру возвращается на место зрителя кинотеатра в дальнем ряду. Пора уходить с сеанса. Вот-вот пойдут титры. Наказание для слабых?

Всё верно, он проиграл в эволюционной гонке. Пусть в живых останутся те, кто этого заслуживает. Те, кто за это боролся. Кто выгрызал жизнь самолично, шёл по головам и не боялся, что кто-то на его тропе может бесследно исчезнуть.

Только Дарвин такого не завещал, кажется.

В один момент все тела проклятий исчезают и Сугуру валится прямо на клумбу из мелких голубоватых цветов, которые щекочут ему щёки, шею, ладони. Он смотрит в небо. Низкое, покрытое тучами, но где-то синеет кусочек высокого-высокого ультрамарина, выглядывающий между тяжёлых дождевых облаков. Именно такой синий, который он запомнил со своей старшей школы. Кап — начинается мелкий моросящий дождь. Рот его приоткрыт, пересохший, пыль сама собой попадает в замедляющееся дыхание. «Пиздец», — выдыхают губы сами, делясь этим выводом с самим небом. Глаза почти нет сил держать открытыми. Кажется, он слышит крики людей, которым очень больно. Сам он боли уже почти не чувствует, только облегчение. Хорошо, что ему больше не придётся уходить. Сугуру до последнего не выходит из зала кинотеатра своей головы. Титры всё никак не начнутся. Он понимает, что за кадром происходит ещё действие, но отказывается верить, что это такой затянутый конец. В затянутом конце его нежно держат чьи-то обычно холодные руки, а голос шепчет: «Я больше не буду ругаться на сигареты, только очнись». Плохая шутка, настолько плохая и неуместная, что очень хочется засмеяться, только ничего смешного тут нет. У Сугуру нет выхода, кроме как повиноваться.