Серпент

На следующей неделе после смены Гарри как обычно остался привести машину в порядок. На заднем сиденье лежала книга. Маккарти, «Старикам тут не место», в мягкой обложке без подписи. Снейп не забывал вещи. Снейп вообще ничего не забывал — Гарри это уже усвоил. Значит, оставил. Ладно. Книжку он прочитал за две ночи. Маккарти писал так, будто разговаривал с ним лично, короткими фразами, без лишней хуйни и красивостей. Гарри глотал страницу за страницей и чувствовал себя как дома, потому что историю про мужиков, пустыню, кровь и бабло он уже знал. Не эту конкретно — но таких историй в Кандагаре было по три на каждый блокпост. Нашёл чужие деньги, взял чужие деньги, а потом за тобой пришли. От Чигура его натурально трясло так, что хотелось влезть в книгу и пристрелить мудака лично. Таких ублюдков с пушкой и монеткой, которые думают, что им всё позволено, Гарри видел и знал им цену. А вот от шерифа Белла его накрыло по-другому. Мужик пахал всю жизнь, а потом посмотрел на это дерьмо и сказал — всё, я пас. Не потому что ссыкло, а потому что понял: ещё немного, и от него самого ничего не останется. Гарри знал эту точку. Видел, как люди доходят до неё и что бывает с теми, кто не останавливается. И пока читал, всё думал о Снейпе, потому что не мог не думать: когда ты дошёл до своей? И какого хрена ты не ушёл?​​​​​​​​​​​​​​​​ Когда в конном клубе Снейп, как обычно, спешился и подошёл к ограде, Гарри уже проторчал у забора два часа, и в ногах набралась такая дурь, что хотелось выйти на газон и выебнуться. Он и выебнулся. Молча прикурив, Снейп привалился к ограде и уставился на горизонт, а Гарри вышел на газон, размялся и сделал колесо. А потом ещё разок, для красоты. Встал на руки и простоял вверх ногами так долго, что Снейп проплыл по краю зрения вверх тормашками — длинный, носатый, с такой надутой физиономией, что даже вороной в манеже повернул голову посмотреть, а Снейп — нет. Поттер, ты идиот, — подумал Гарри. Сальто назад, — тут же возразила собственная ебанца. Разбежавшись, он оттолкнулся, крутанулся и приземлился так чётко, что аж сам заценил. Ну хоть бы кто-нибудь, сука, заметил. Куда там. Публика оглушительно аплодировала стоя — в лице одного Снейпа, который курил и смотрел куда-то вдаль, с прямыми, равнодушными плечами. Ой да и похуй! Тоже мне, снежная королева. Гарри запрыгнул на ограду, свесил ноги и лыбился так, что уши заворачивались, а Снейп не торопясь затянулся, выдохнул дым куда-то в сторону манежа, и только потом медленно повернул голову — и бровь у него выразительно поехала вверх. — Я прочитал, — сказал Гарри с дурацкой ухмылкой, которая никак не хотела заталкиваться обратно. Снейп затянулся и выпустил дым. — И что вы думаете о Чигуре? — Что он мудак. Между ними повис дым, и из-за этого дыма чёрные глаза уставились на Гарри взглядом профессора, которому студент вместо курсовой принёс вонючий дырявый носок. — Развёрнутая литературная критика, мистер Поттер. — Ну а что ещё, — Гарри пожал плечами. — Ходит, убивает, подбрасывает монетку. Думает, что он судьба, или рок, или хуй знает что ещё. А он просто подонок, которому нравится убивать, и монетка — это чтобы самому себе не признаваться. Я таких видел. В Кандагаре был один, тоже с ритуалами — читал молитву перед тем, как отрезать людям пальцы. Очень верил в высший смысл. Мы его застрелили, и никакого высшего смысла в этом не было. Просто стало одной мразью меньше. Снейп молчал, сигарета тлела между пальцами, и по кислому ебальнику было видно, что Гарри опять умудрился его удивить, хотя Снейп явно предпочёл бы не удивляться. — Маккарти не случайно делает Чигура неуязвимым, — сказал он наконец. — Чигур — это не человек. Это принцип. Сила, которой невозможно противостоять, потому что она не играет по тем же правилам, что и все остальные. — Чушь собачья! Любой силе можно противостоять, — горячо возразил Гарри. — Надо просто знать, куда стрелять. — Вы действительно в это верите? — Я в этом жил. Снейп затянулся и не ответил. Потом загасил сигарету и сказал, глядя на лошадей: — А что вы думаете о шерифе? Гарри помолчал. Эту часть он обдумывал дольше, чем всё остальное, потому что шериф Белл не давал ему покоя. Не как персонаж, а как вопрос. — Он ушёл, — ответил он. — Посмотрел на всё это дерьмо и ушёл. И я не знаю, правильно это или нет. — А вы бы ушли? — Я не ушёл из Кандагара, когда надо было уйти. И не факт, что это был правильный выбор. Снейп посмотрел на него. На невозмутимом лице что-то дрогнуло, будто в стене на секунду приоткрыли дверь и тут же захлопнули обратно.​​​​​​​​​​​​​​​​ — Интересная мысль, — выдал Снейп, явно подразумевая совсем другое. Они помолчали. Ветер тянул по манежу запах сена и навоза, где-то ржала лошадь, а Гарри стоял, засунув руки в карманы, и чувствовал, что пять футов обивки и пластика между ними только что стали четырьмя. На следующей неделе Снейп спросил его о шерифе ещё раз, пока конюх седлал лошадь, а Гарри стоял рядом, потому что Снейп не сказал ему не стоять рядом. Вопрос был другой — не «ушли бы вы», а «как вы думаете, что он видел во сне в конце». И Гарри ответил, не задумываясь: своего отца. Белл видел во сне отца, который ехал впереди с огнём, и это было не про смерть, а про то, что кто-то ждёт тебя в темноте и не даст пропасть. На это Снейп ничего не сказал, но на следующей неделе на заднем сиденье лежала новая книга. Потом Снейп оставил ещё одну книгу, и ещё одну. Гарри читал, а через неделю они разговаривали у ограды. Разговор всегда длился минут десять, может, пятнадцать, редко дольше. Ровно на одну сигарету. Снейп курил, Гарри говорил, и с каждым разом Снейп задавал на один вопрос больше. Сначала один. Потом два. На «Тихом американце» он начал спорить — война, предательство и человек, который хочет сделать мир лучше и уничтожает всё вокруг своими благими намерениями. Гарри прочитал и сказал: — Пайл — не злодей и не идиот, он просто верит в то, что делает, и это хуже всего, потому что фанатиков нельзя переубедить. Снейп выпустил дым медленнее обычного и ответил: — Пайл — это идеалист с властью, мистер Поттер. Самая опасная комбинация на свете, потому что циника можно купить, труса можно запугать, а идеалист будет жечь мир дотла с чистой совестью и улыбкой на лице. — Я воевал не за идею, — сказал Гарри. — Я воевал за тех парней, которые стояли рядом со мной. Мне было похуй на демократию. Мне было не похуй на Рона. И на Дина. И на Симуса. Они живы — значит, я всё сделал правильно. — И что изменилось? — спросил Снейп. — Ваши друзья живы. А в Афганистане что изменилось? — Ничего, — ответил Гарри. — Ни хрена не изменилось. Но Рон жив. И мне этого хватает. Снейп не ответил. Сигарета догорала между пальцами, а он смотрел на Гарри так, будто тот сказал что-то очень простое и очень неудобное одновременно. А затем Снейп вопросительно приподнял бровь, и Гарри понесло: — Знаете, что меня бесит в вашем Грине? Фаулер. Всё видит, всё понимает и ни хрена не делает. Сидит, пьёт опиум, поёбывает свою вьетнамку и думает, что это делает его лучше Пайла, потому что он хотя бы не вмешивается. А потом вмешивается — и сдаёт Пайла на смерть. И это, типа, правильный выбор? — А вы считаете, что неправильный? — Я считаю, что нет правильного. Есть хреновый и совсем хреновый. Фаулер выбрал хреновый. Пайл выбрал совсем хреновый. А вьетнамцы вообще ни хуя не выбирали, потому что их никто не спрашивал. Вместо ответа Снейп затянулся и посмотрел на него сквозь дым. Лицо не выражало ровным счётом ничего, но Гарри уже научился отличать это «ничего» от другого «ничего», и сейчас это было хорошее «ничего». Впервые за все эти недели Гарри не чувствовал себя рядом с ним идиотом. Не равным — нет, равным он Снейпу не будет никогда, — но и не мебелью. Чем-то посередине. Собеседником, может быть. Человеком, которого стоит слушать. — У вас нестандартный ум, мистер Поттер, — заметил Снейп, и в голосе не было ни иронии, ни снисходительности. — Необразованный, но нестандартный. — Это комплимент? — Это наблюдение, — сухо констатировал Снейп. Достав портсигар, он вытащил сигарету и молча протянул Гарри — впервые за всё это время. Гарри взял. Прикурил от снейповской зажигалки, затянулся, и, пока дым заполнял лёгкие, подумал: вот оно. Вот так это выглядит, когда чёрная крепость приоткрывает ворота. Не нараспашку с фанфарами, а на щёлочку — ровно настолько, чтобы протянуть через неё сигарету.

***

У Реддла Снейп был Серпентом. В конном клубе — собой. На теннисе он натягивал новую маску, светскую, превращаясь в Северуса, кембриджского выпускника с двойной степенью, но Гарри было плевать, какая именно маска стояла между ними — ни к Серпенту, ни к Северусу он подступиться не мог, и оставалось только торчать у стены. На корте Снейпа ждали люди, с которыми он играл в одних и тех же клубах и пил одно и то же вино. Они говорили о вещах, от которых у Гарри тут же закипал мозг и стекленели глаза, — какие-то хедж-фонды, Брексит-хуексит, реструктуризация, — и Снейп разговаривал с ними легко и небрежно, как будто это было его естественное состояние, а всё остальное — отклонение от нормы. А вот Гарри подпирал стену и снова чувствовал себя мебелью. Буквально: шкафом или вешалкой, на которую никто не смотрит. Семеро из тех лощёных гондонов сливались в ровный гул костюмов и дорогих часов. А восьмой выпадал. Его Гарри возненавидел сразу — прицельно и с душой. Хью. Фамилия у него тоже наверняка была, но её Гарри слышать не хотел, потому что только от одного имени начиналась изжога. Жилистый, с чёрной гривой и острым породистым еблом. Как тот носатый король гномов из кина, которому в конце концов сорвало башню из-за одного камня, а потом его грустно прихлопнул мерзкий орк. Пиздец вообще. Как можно так людей наёбывать?! Гарри потом ещё неделю ходил прихлопнутый. Только этот гном был лет на десять моложе, и орка ему ещё никто не подогнал. В теннис Хью играл так, будто родился с ракеткой. Со Снейпом говорил быстро, легко, швыряясь именами писателей, которых Гарри в глаза не видел, и какими-то теоремами, так что в ушах свистело. А Снейп, сука, отвечал ему собой. Без маски. Один раз даже усмехнулся уголком рта, и это была не та задавленная тень, которую Гарри собирал у ограды по крохам, а настоящая улыбка, и Снейп даже не спешил её прятать. Хью хотел его — это Гарри просёк ко второй неделе, по взгляду, которым этот мудогном провожал Снейпа, когда думал, что никто не смотрит. Тяжёлый был взгляд. Терпеливый. Такие получают всё, что хотят, — не сразу, так потом, и ждать им не в лом. По всему видать: в постели сам не подставляется и Снейпа будет разделывать сверху. Это ещё как-то можно было пережить, не будь Хью хорош. А Хью был не просто хорош — собран как по заказу: умный, красивый и при бабле. С блядским кембриджским акцентом. Если бы пришлось честно, под протокол, составить список того, что Снейпу в мужиках положено нравиться, Хью влез бы туда на первую строчку, а себя в этом списке со своим детдомовским детством и двумя сроками в Афгане Гарри не нашёл бы даже в сносках. Не настолько умный. Не настолько красивый. Не настолько при бабле. Вообще не настолько. Каждый раз, когда Хью смеялся, а Снейп, не меняясь в лице, сухо кидал ему в ответ острое и смешное, Гарри давился чужим смехом, как давился бы пылью после обстрела — без выбора, потому что дышать надо. На третьей неделе стало совсем паршиво, когда после партии Хью по-свойски потрепал Снейпа по плечу. Этот жест Гарри засёк мгновенно, и кровь в ушах зашумела, а Снейп только мягко шагнул в сторону, будто за полотенцем, и плечо освободилось само собой. Для Гарри это был подарок размером с кусок говна, потому что Снейп только что выскользнул из чужой руки. Очень тренированно выскользнул, как бросают курить по двадцатому разу — эту траекторию он явно проложил задолго до Гарри и, судя по плавности, ходил по ней часто. Всю обратную дорогу липла только одна мысль — клиентам Снейп отдавал тело, Хью — всё остальное, а Гарри оставался за бортом. Осталось только признаться самому себе, что лучше десять Краучей, лучше вся клубная очередь из чужих хуёв. За это время он успел притерпеться, что Снейпа ебут по расписанию. К тому, что кто-то равный может хотеть его просто так, за то, что он есть, привыкнуть было нельзя. Как-то в очередной унылый раз Гарри возился с ремешком на сумке со снейповскими ракетками — к этому моменту он ненавидел теннис больше миссий в Кандагаре, — когда до него долетели тихие голоса у сетки, не для чужих ушей. Его закоротило на месте, с дурацким ремешком в пальцах, потому что говорили двое — Снейп и Хью, — а тон был такой. Тот самый. Хью наклонился к Снейпу ближе, чем положено двум мужикам, которые просто играют в теннис, и его ладонь по-хозяйски легла Снейпу на поясницу. Из-под этой руки Снейп ушёл мгновенно: шагнул в сторону за ракеткой, и всё. Руки на его пояснице больше не было. А потом Гарри услышал: — Северус. Сколько ещё. — Столько, сколько нужно. — Ты же знаешь, я… — Знаю. Не будет. На этом всё закончилось. Снейп ушёл за полотенцем, не оглянувшись, а мудогном глядел ему вслед с тоской пацана из детдома, которому чужой навороченный велик не светит никогда, и по усталой морде Гарри без слов всё понял: этот пацан идёт на снейповское «нет» как на стенку — регулярно и без шансов. Вот этот охуенный Хью, этот идеальный по всем пунктам мужик, у которого есть всё, что Снейпу должно подходить, — получил «не будет» так же сухо и окончательно, как получил бы любой клиент. И получил не в первый раз, но держался, по ходу, на собственном, сука, упорстве и надеждах в формате «когда-нибудь, может быть», которых у Снейпа не было и не могло быть. Для Хью у Снейпа не было ничего. У Снейпа вообще ни для кого ничего не было. И от этой простой и страшной мысли Гарри впервые за все эти недели вдохнул полной грудью. Хью — не враг. Хью — это ещё одна дверь, в которую долбят, и которую никто не откроет. Просто ещё один Гарри, такой же голодный и отсечённый, только с Кембриджем и деньгами. Значит дело не в анкете. Дело вообще не в подходящем списке, а в том, что в свою наглухо заколоченную крепость Снейп не впускает никого — разве что на щёлочку, и только тех, кому готов протянуть сигарету. А Гарри, блядь, свою сигарету получил и ждать умел так, как гражданским и не снилось. Он выдохнул ещё раз. На душе всё ещё было паршиво, но уже не так, как было четверть часа назад. После тенниса Снейп каменел. Садился в машину с лицом, на котором не было ничего, и молчал всю дорогу, но молчание это было глухое и тяжёлое — не то, к которому Гарри привык после конного клуба, с привкусом сигаретного дыма и недоговорённых мыслей. В этом молчании пять футов между передним и задним сиденьем снова становились бетонной стеной. Гарри злился на этих лощёных мудаков с их хедж-фондами, на самого себя, который стоит у стены и не может вставить ни слова, потому что не знает, что такое «деривативы», и не уверен, что хочет знать. Молча бесился, вёл машину и в зеркале заднего вида видел застывшую морду Снейпа, который только что усмехался чужой шутке про Банк Англии. А потом однажды, после очередного такого возвращения с тенниса, Гарри остался в гараже. Снейп давно ушёл, а он всё сидел за рулём, ломая голову, почему в машине они не разговаривают. После конного клуба тоже не разговаривают, но там всё уже сказано у ограды, там молчание нормальное, сытое. А здесь молчание давило на уши, попахивая запретом, и Гарри никак не мог отделаться от ощущения, что в этой тишине есть подстава, — так нутром чуешь растяжку за секунду до того, как на неё наступишь. Гарри вылез из машины и начал осматривать салон. По привычке — в армии тебя учат проверять технику перед каждым выездом, вот Гарри и проверял. Бак, масло, шины, зеркала. Но в этот раз он искал не поломку. Он проверял заднее сиденье, обшивку дверей, потолок, подлокотники. Методично, как обыскивают помещение на предмет взрывчатки — дюйм за дюймом, вдоль швов и под пластиковыми панелями. Под приборной панелью он наконец нашёл, что искал. Маленький чёрный кружок, меньше монеты, приклеенный к проводке так, что не заметишь, если не знаешь, что искать. Жучок. Из тех, что ставят люди, которые занимаются этим всерьёз. Наверняка Долохов лично клеил. Гарри долго смотрел на эту хрень у себя на ладони. Потом положил обратно. Аккуратно, туда, где она лежала, и прижал пальцем, чтобы держалась. Снейп знал. Конечно, он знал. Потому и молчал в машине, потому и разговаривал только у ограды, на ветру, где никакой микрофон не разберёт слов за ржанием лошадей и скрипом деревьев. Потому и не сказал ему — потому что если Гарри узнает и начнёт вести себя иначе, это заметят. А может, не только поэтому. Может, Снейп проверял, догадается ли он сам. Гарри вылез из машины, закрыл дверь и пошёл к себе. На лестнице он остановился, прислонившись лбом к холодной стене, и стоял, пока не успокоилось сердце. Снейп живёт так каждый день. Каждый день — под прослушкой, под камерами, под взглядами людей, которые следят за каждым его шагом. И единственное место, где он может быть собой, — ограда конного клуба, пока лошади ржут достаточно громко, чтобы заглушить его голос. Плевать. Гарри знал, что не уйдёт. Пусть слушают, пусть смотрят, пусть ставят свои ебучие жучки в каждую розетку в этом доме. Один раз в неделю, у ограды, на одну сигарету — этого хватит. Пока хватит.​​​​​​​​​​​​​​​​