Серпент

О симпозиуме Гарри узнал из графика, который Флинт присылал ему каждую субботу. Вторник, среда, четверг — Кембридж, фармацевтический симпозиум, отель, две ночи, три дня. Напротив стояла фамилия Флинта, и Гарри разглядывал её минуты две, прежде чем убрать телефон и лечь обратно на кровать. Три дня. Снейп уедет в Кембридж с Флинтом, а Гарри будет торчать здесь, считать часы до его возвращения и ждать, пока эти три блядских дня кончатся. Вот до чего дошло. В ту ночь он так и провалялся до утра, уставившись в потолок, пока под рёбрами тупо и противно ныло, как от недолеченного ушиба. Воскресенье Гарри убил на тренажёрку — отработал грушу так, что содрал кожу на костяшках, пробежал десять миль вместо обычных пяти, вернулся мокрый, как мышь, а легче не стало. Тело устало, голова — нет. Голова продолжала крутить одно и то же: Снейп в Кембридже, рядом Флинт, а Флинту на Снейпа похуй, он просто работает, как нормальный человек. Ненормальный человек — это Гарри, который бегает десять миль, чтобы не думать о чужом расписании. Вечером он почистил зиг, хотя тот и так блестел, посмотрел какой-то фильм и не запомнил ни кадра. Лёг в десять, отрубился в два. В понедельник Долохов отправил их с Ноттом забрать какой-то груз со склада на окраине Лондона. Работа тупая, грузовая — таскай себе коробки, проверяй накладные да стой на стрёме, пока Нотт пересчитывает товар. Гарри и делал всё на автомате, но при мысли о том, что не увидит Снейпа даже мельком целых три ебучих дня, коробки казались тяжелее, Нотт — тупее, а день длиннее, чем был на самом деле. — Воу-воу, бро, узнаю этот пиздострадающий взгляд. Кто она? — сунулся было любопытный Нотт, но терпение у Гарри было на исходе. — Отъебись, — коротко ответил он, и Нотт понятливо съебался. Вечером позвонил Долохов: — Планы меняются, Поттер. Босс оставляет Флинта в клубе. Серпента в Кембридж повезёшь ты. Выезд завтра в семь, отель забронирован, всё как обычно. Вопросы? — Нет, сэр. — Вот и славно. Когда экран погас, Гарри ещё какое-то время пялился на телефон, а потом до него наконец дошло, и он завалился на спину, закинув руки за голову и ухмыляясь в потолок. И рожа у него была такая, что хорошо, что никто не видел. Три дня. С ним. Будильник не понадобился. Он проснулся в пять, рывком, как от взрыва, и какое-то время лежал, глядя в темноту, пока не сообразил, что это не Кандагар, а Лондон, и что сердце долбит не от страха. Полчаса убил на бритьё, которое обычно занимало пять минут. С сумкой вышло не лучше: бельё, бритву и зарядку он покидал за минуту, а потом достал чёрную рубашку, погладил, повесил на дверцу шкафа и долго на неё смотрел, прежде чем снять, достать тёмно-синюю и погладить тоже, — обе отправились в сумку, потому что выбрать он так и не смог.​​​​​​​​​​​​​​​​ До семи оставался час с лишним, и весь этот час Гарри просидел за рулём в темноте, сжимая и разжимая пальцы на баранке. Ровно в семь внизу хлопнула дверь. Снейп сел, раскрыл планшет, и за два часа до Кембриджа, пока трасса тянулась мокрым асфальтом и серым небом, не поднял глаз ни разу, а Гарри вёл машину и смотрел в зеркало, потому что дорогу он знал, а лицо Снейпа — нет, и каждый раз находил в нём что-то новое. Когда свернули с М11 и замелькали старые стены и шпили, Снейп отложил планшет, отвернувшись к окну. Лицо у него стало тем самым, каким бывало только рядом с вороным в конном клубе, и Гарри, увидев его в зеркале, отвернулся. Не смотрят на такое лицо чужими глазами. Отель стоял в десяти минутах ходьбы от конференц-центра. Лестница, как и полагается английским лестницам, скрипела под ногами и пахла чаем напополам с мокрой шерстью. Гарри занёс обе сумки наверх, проверил снейповский номер по протоколу, а потом зашёл к себе и сел на кровать. За стеной было тихо. До Снейпа отсюда оставалось три дюйма кирпича, и это было тоньше, чем пять футов обивки в машине. Ладонь сама легла на стену, и Гарри подержал её так, прежде чем убрать. А когда убрал, подумал: совсем ёбнулся, Поттер. На симпозиум отправились пешком. Снейп шёл впереди, и со стороны казалось, что ноги несли его по этим улицам сами — мимо студентов на великах, мимо старика с голубями, мимо каменных стен, которые он, видимо, помнил на ощупь. Гарри шёл следом и думал, что лет пятнадцать назад по этому маршруту ходил совсем другой человек.​​​​​​​​​​​​​​​​ В конференц-зале Гарри упал в последнем ряду, у двери. Снейп сел в третьем, раскрыл блокнот, и через минуту Гарри уже с трудом выцеплял его среди пиджаков и бейджиков — настолько он был тут своим. От первого доклада у Гарри склеились мозги — ингибиторы, рецепторы-хуепторы и названия длиной в полстраницы. Зато догадайтесь, кто с третьего ряда поднял руку и задал вопрос, после которого докладчик надолго замолчал, а потом начал отвечать, запнулся и начал заново? В зале кто-то негромко засмеялся, а Снейп слушал ответ со скучающим еблетом, как человек, который заранее знает, что услышит, и ждёт исключительно из вежливости.​​​​​​​​​​​​​​​​ И вот Гарри совсем не удивился. Ни капельки. Наоборот, ему-то как раз сразу стало ясно, где этот человек должен был остаться. Не в клубе для богатых извращенцев. И не в котсуолдских поместьях на потеху лощёным пидорам. Место Снейпа было здесь, в этом городе, в этом зале, среди таких же мозговитых задротов, влюблённых в науку, и в который раз Гарри начал гадать, что могло заставить такого вот ботана — ведь ботан и есть — оставаться на коротком поводке у Реддла и молча жрать всё то отборное дерьмо, которое тот Снейпу скармливал. Кто-то точно за деньги — да. Вообще не вопрос. Некоторые ради бабла и не такое проглотят и не подавятся. Но не Снейп. Не будет он это жрать добровольно. Старых козлов типа Фаджа и мразей вроде Уилтшира — всю эту блевотину не жрут, если можно выплюнуть. Нет такого ценника, на который можно натянуть вонючий краучевский хуй во рту у человека с двумя степенями. Ответа не было. К обеду Снейп начал потирать висок. Делал он это быстро, почти незаметно — проведёт пальцем и тут же уберёт руку, как будто сам на себя злится за то, что голова болит. А она болела, Гарри это видел по тому, как Снейп морщился от верхнего света, — коротко, на долю секунды, но Гарри к тому времени пялился на него уже три часа и к полудню читал его как раскрытую книгу, хотя Снейп, надо отдать ему должное, был книгой с хреновым почерком. Мигрень он узнал сразу — после контузий парни во взводе мучились годами, и Гарри замечал её в чужих лицах раньше, чем сам человек признавался себе, что ему плохо. Снейп не признавался. Снейп сидел с прямой спиной и потирал висок быстрым незаметным жестом, а после обеда вообще перестал делать пометки в блокноте и просто сидел, глядя перед собой и сжимая ручку побелевшими пальцами. Пока зал вокруг расходился после последнего доклада, он встал, и рука на секунду легла на спинку стула — так хватаются за поручень в качку.​​​​​​​​​​​​​​​​ На улице было серо и прохладно, когда они вышли. Возвращались медленно. Снейп смотрел перед собой, и лицо у него было таким, будто из него вынули всё, что три часа назад заставляло докладчиков запинаться. У аптеки Гарри бросил «секунду» и, не дожидаясь ответа, исчез внутри, а Снейп остался на тротуаре и не сказал ни слова. Таблетку и воду он принял не глядя, а когда возвращал бутылку, пальцы у него оказались ледяными, и от этого короткого прикосновения Гарри продрало насквозь. В отеле Снейп достал ключ-карту и долго не мог попасть в щель — пальцы дрожали, а Гарри смотрел на это ровно столько, сколько смог выдержать, а потом молча вынул карту из его руки, как вынимают оружие у раненого, открыл дверь и отступил.​​​​​​​​​​​​​​​​ Порог снейповского номера Гарри переступил следом за ним, и Снейп его не остановил — может, сил не было, а может, Гарри не дал себе додумать, что ещё это могло значить. На край кровати Снейп опустился так осторожно, будто боялся потревожить что-то внутри собственной черепушки. Тем временем Гарри задёрнул шторы, выключил верхний свет и выкрутил кондиционер на восемнадцать. Всё это он сделал молча — казарма давно отучила его разговаривать с теми, кому и без разговоров хреново. Прежде чем уйти, Гарри обернулся у порога. Из полумрака на него смотрел Снейп, и лицо у него было совсем голым, без обычной брони. Такое лицо Гарри видел один раз в жизни — у парня с их блокпоста, которого вытащили из-под завала и который смотрел на своих так, будто не верил, что за ним пришли. Секунду, может две, Гарри видел человека, которого застали врасплох, а потом Снейп моргнул, и всё вернулось на место. — Мистер Поттер. — Да? — Спасибо. Голос от боли был тихим, и Гарри услышал в нём то, чего при других обстоятельствах не услышал бы никогда.— Если что-то нужно, я за стеной, — сказал Гарри и вышел, а потом ещё долго стоял в пустом коридоре, глядя на закрытую дверь.

***

У Снейпа была суперспособность — собирать себя за ночь так, что от вчерашнего не оставалось ровным счётом ничего. Вчера он сидел на кровати с серым лицом, давил пальцами виски и сказал «спасибо» — Гарри это «спасибо» таскал в себе, как пулю, которую не достали, и полночи потом не мог уснуть. А сегодня из толпы докладчиков вышел человек, который выглядел так, будто спал десять часов и прожил лёгкую жизнь. Полная боевая. За годы в армии Гарри так быстро позиции не перестраивал. До доклада оставалось минут двадцать. Со стаканом остывающего кофе Гарри подпирал колонну и от скуки пялился на зал, который напоминал штаб перед операцией — те же понты, та же иерархия, только вместо автоматов — бейджики, и чем крупнее на бейджике шрифт, тем сильнее задрана морда. А потом на сцену для выступления поднялся Снейп, и все эти понторезы с бейджиками разом вылетели из головы. Из доклада Гарри по-прежнему не понимал ни хуяшечки, но было плевать, ведь смотрел-то он на лицо — на то, что происходило с этой умной носатой физиономией, когда Снейп бросал бумажку и начинал говорить от себя. Изнутри будто врубали рубильник, весь этот застёгнутый на все пуговицы человек оживал, и глаза загорались так, что смотреть было невозможно, а не смотреть — ещё хуже. Когда остыл кофе в стакане, Гарри не заметил. Потом из первого ряда вылез какой-то прилизанный гондон и начал возражать — Гарри-то сразу сообразил, что этому индюку давно никто не давал пизды. Прямо, сука, напрашивался. Гарри бы и дал, если б на него вздумали так наехать, а Снейпу — хоть бы что, даже бровью не повёл: спокойно выслушал, наклонив голову, и разнёс его тремя фразами — так в армии старшие офицеры объясняли лейтенантам, почему их план говно. Пристыженный гондон как-то сразу сдулся и сел, в зале стало тихо, а Гарри стоял у колонны, сжимая стакан так, что пластик хрустнул, и думал: так вот какой ты! Блядь, какой же ты! Днём, пока Снейп обедал с другими ботанами, а Гарри подпирал стену у входа с телефоном, который даже не читал, решение уже было готовым. Дерьмо, конечно, решение, если уж совсем честно. Что Долохов за такое его по стенке размажет — он знал. Но Долохова здесь не было, а Гарри здесь был, и этого оказалось достаточно. Коньяк он купил на Кингс-Парейд, в винном магазине, где продавец посмотрел на него как на бомжа. Этикетки Гарри запомнил ещё в клубе — видел, что Снейп наливает себе из бара после клиентов, какую бутылку берёт первой. В коньяке Гарри не смыслил ни хрена, зато в Снейпе если и не сходил за знатока, то уж точно разбирался получше некоторых.

***

На второй стук дверь открылась. В проёме стоял Снейп в одной рубашке с закатанными рукавами, и от этих закатанных рукавов, от обнажённых предплечий с выступающими венами из головы разом вышибло все мысли. Снейпа Гарри видел разным: голым в поместье Уилтшира, видел в чулках и корсете верхом на чужом члене, видел полуголым у бассейна, и всякий раз это было слишком, но сейчас — какой-то лютый пиздец, потому что ни разу его не пробило так, как от этих закатанных рукавов. Тот Снейп был Серпентом. А этот, босой и домашний, стоял в дверях своего номера с расстёгнутым воротом, и не ждал никого, а ты пришёл, но он не стал застёгиваться. Взгляд Снейпа задержался на бутылке, потом перешёл на Гарри, и в нём мелькнуло то привычное, расчётливое и острое, от чего хотелось заорать «я не клиент, блядь», но Гарри промолчал, потому что слова бы всё испортили, а молчание — нет. Так они и стояли, пока Снейп не отступил от двери, впуская его в номер, и это было больше, чем любое «заходи». Гарри вошёл и несколько охуел: вот ведь ботан, — с умилением подумал он, — ехать всего-ничего, а Снейп и сюда притащил книги: завалил ими стол, диван, тумбочку и кровать, будто без них задохнётся. Будто три дня без бумажной норы для него страшнее, чем для других три дня без жратвы. Взяв стаканы, Гарри плеснул коньяк на два пальца, и пока нёс, успел подумать, что, наверное, выглядит как официант, только без бабочки и с рожей дебила. Снейп принял стакан, засунул в него нос, и лицо у него поехало — не сильно, на полдюйма, — любой другой и не заметил бы, но Гарри к тому времени считывал эту физиономию лучше, чем оптический прицел, и знал точно: попал. С первым глотком у Снейпа закрылись глаза, и проступило то, чего за десять кусков в час ни один клиент не видел и не увидит, потому что за бабло покупается всё, кроме вот этого — удивления от того, что кому-то не похуй. Никто раньше не запоминал, что Снейп пьёт. Никто не приносил просто так, без счёта и условий. — Курвуазье, — сказал Снейп. — С каких пор вы разбираетесь в коньяке? — С тех пор как встретил человека, который морщится от каждого глотка минибарной дряни. В углу снейпова рта что-то дёрнулось — тень того, что при других обстоятельствах могло бы стать улыбкой. Дёрнулось и тут же пропало, будто Снейп спохватился и убрал обратно. — Запомнили. Какая трогательная преданность, мистер Поттер. Гарри сел в кресло напротив — Снейп не пригласил его, но садиться без приглашения для бывшего капрала было нормально: в армии ты занимаешь позицию, не спрашивая разрешения. — Я много чего запомнил. Например, что вы пьёте… после. Всегда один стакан, всегда первым делом. И никогда не наливаете второй. Снейп вскинулся и долго смотрел на Гарри, по-птичьи склонив голову набок. Морда у него оставалась невозмутимой, а вот молчал он как человек, который решает, сколько он готов отдать, и пока не определился с ценой. По большому счёту Гарри надо было прямо сейчас собрать остатки здравого смысла и валить отсюда — Долохов ещё в первый день подробно объяснил, чем заканчиваются такие разговоры, но поскольку и на контейнеры, и на Темзу, и на красноглазого психа Гарри стало откровенно похуй уже примерно давно, то он тупо уставился в ответ и отступать не собирался. От Снейпа он ждал чего угодно — яда, сарказма, выговора, — но тот только откинулся в кресле и спросил: — Как вам симпозиум, мистер Поттер? — Того мужика в первом ряду вы сегодня уложили тремя фразами, — ответил Гарри, потому что это было единственное, что он понял за весь день. — Он потом полчаса листал свои бумажки с таким видом, будто его при всех высекли. Одна снейповская бровь поднялась — та самая, от которой у половины зала сегодня сжималось очко, а у Гарри становилось тесно в штанах. — Профессор Уитфилд совершил ошибку, довольно типичную для людей его уровня. Перепутал авторитет с аргументом. — А вы нет. — А я не нет. — А в чём конкретно этот хуй с горы ошибся? — спросил Гарри, потому что реально хотел знать. И Снейп ответил. Не потому что Гарри заслужил объяснение, и не потому что вопрос был умным — вопрос был тупым, и оба это знали. Но Гарри спросил так, как спрашивают люди, которым действительно интересно, а таких, видимо, в жизни Снейпа было негусто. И Снейп заговорил о том, что Уитфилд утверждал и в чём ошибался, и о том, почему его модель не работает, и о каких-то рецепторах, про которые Гарри понял ровным счётом хуй да нихуя, но это было неважно, потому что дело было не в рецепторах. Дело было в том, что Снейп, когда говорил об исследованиях, переставал себя контролировать. Не полностью — полностью этот человек, наверное, не отпускал контроль даже во сне, — но что-то менялось в голосе, что-то теплело и ускорялось, и руки начинали двигаться, рисуя в воздухе какие-то схемы, и складка между бровями из напряжённой становилась азартной, а Гарри сидел с коньяком в руке, ловил каждое слово, из которых понимал одно из десяти, и думал, что мог бы так сидеть до утра. Снейп осёкся на полуслове и посмотрел на Гарри. — Вам скучно, Поттер. — Нет. — Вы не понимаете ни слова из того, что я говорю. — Нет, — согласился Гарри. — Не понимаю. Но мне не скучно. Снейп замолчал. Гарри тоже. За окном кембриджская ночь шуршала велосипедами и пьяными студентами, и молчать было нормально — не как в клубе, где тишина означала, что ты облажался, а как с Флинтом в качалке, когда можно просто сидеть рядом и не объяснять. — Почему вы не здесь? — спросил Гарри. Пальцы Снейпа на стакане замерли. — Не где? — Не здесь. В Кембридже. На кафедре, в лаборатории. Вы же созданы для этого. Вы же, блядь, гений, и все в том зале это знают, и вы это знаете, и я это знаю, хотя не понимаю ни хера из того, что вы говорите. Вам здесь место, а не там, — закончил он. И по тому, как Снейп на него посмотрел, Гарри понял, что попал туда, куда не пускают. За окном кто-то пьяно орал, и от этой дурацкой песни тишина в комнате стала ещё тяжелее. Снейп так долго крутил стакан в пальцах, что Гарри уже решил, что не дождётся ответа. Коньяк расходился по стенкам ровными кругами, и каждый круг тянулся дольше, чем смена на блокпосту под обстрелом. Когда Снейп наконец ответил, голос снова стал холодным и отмеренным по капле: — Мир устроен проще, чем вам кажется, мистер Поттер. Ошибки молодости дорого обходятся. Одни приняли правильные решения. Другие — неправильные. Последствия вторых иногда оказываются необратимыми. Гарри хотел спросить, какие решения, и что значит необратимые, и при чём тут Реддл, но Снейп сделал то, что умел лучше всего на свете — исчез, не сдвинувшись с кресла. Захлопнулся, как раковина, в которую сунули палец, и тема была закрыта, замурована и залита бетоном. Когда коньяк кончился и причин оставаться дольше не осталось, Гарри потянулся забрать стакан, и их пальцы столкнулись на стекле — его ладонь сверху, снейповы пальцы снизу, тёплые и неподвижные. Гарри замер, а Снейп не убрал руку, позволив этому случиться, как позволяют вещам, которые потом можно не заметить и не вспомнить. Это длилось секунду, может две. Гарри ждал — сейчас отдёрнет, но Снейп молчал, рука оставалась на месте, и эти две секунды на стекле стоили всех ночей, которые Гарри простоял у чужих дверей. Он медленно забрал стакан и отвернулся к столу, потому что на роже сейчас было написано слишком много, а Гарри и так частенько выглядел перед Снейпом полным кретином. — Спокойной ночи, — сказал Гарри. Снейп кивнул, и дверь закрылась. В пустом коридоре Гарри привалился спиной к стене и какое-то время стоял так, не двигаясь, потому что казалось — уйдёшь, и оно исчезнет. Завтра Снейп снова застегнётся на все пуговицы, и всё, что было в этом номере, останется за закрытой дверью. У себя Гарри рухнул на кровать не раздеваясь и уставился в стену, за которой было тихо. Ладонь ещё помнила чужие пальцы на стекле, и он лежал с этим воспоминанием, как лежат с осколком, который не достали, — больно, но вытаскивать страшнее.​​​​​​​​​​​​​​​​