Серпент

Запах ударил первым, и в нём было всё, что Гарри нужно было знать, — секс, власть и то особенное дерьмо, которое воняет розами, если за него достаточно заплатить. В Кабуле такие места воняли честнее. На пороге Гарри остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку, и плечо тут же напомнило о себе — дёрнулось там, где ещё недавно сидел осколок. Шесть месяцев назад он лежал в госпитале Бирмингема, нашпигованный железом и морфином. Потом долго пил в одиночестве, вздрагивая от каждого хлопка двери. А затем Драко Малфой — выёбистый тощий айтишник, которого Гарри вынес из-под обстрела в Кандагаре — позвонил и сказал: «Есть работа. Несложная. Тебе понравится, Потти». Малфой всегда был мудаком. «Просто охрана, — сказал он тогда. — Будешь присматривать за одним человеком. Очень ценным человеком». Ценным — это Малфой не соврал. Врал он в другом: в том, что будет несложно. В кабинете Долохова пахло спиртом и больше ничем, будто в нём никто никогда не жил, не ел, не курил и вообще не дышал без крайней необходимости. Ручки на столе лежали параллельно друг другу, и от этого почему-то хотелось проверить, не расстегнулась ли ширинка — правда, три кактуса на подоконнике, подписанные на малярном скотче «Родина», «Сучка» и «Пиздец», несколько портили картину. Хозяин был под стать — Долохов стоял у стола и молча разглядывал Гарри, давая тишине сделать свою работу. — Поттер. — Акцент был почти незаметен, но Гарри, служивший с русскими наёмниками, уловил. — Малфой хвалил. Говорит, ты из тех, кто не ломается. Проверим. — Проверка? — Садись. Долохов кивнул на стул. Гарри сел, а Долохов — нет, и Гарри чуть не усмехнулся, потому что приём был знакомый до зевоты. В наступившей тишине на столе что-то пискнуло. Не спуская глаз с Гарри, Долохов взял со стола тамагочи, нажал кнопку и положил обратно, рядом с параллельными ручками. Гарри решил, что спрашивать не будет. — На кого дрочишь, солдат? Девочки или мальчики? Гарри моргнул. Из всех возможных вопросов на собеседовании этот был последним в списке ожидаемых. — Простите? — Не тупи. Отвечай. — Девушки. А это вообще зачем? Не отвечая, Долохов нажал кнопку. Дверь открылась, и Гарри на секунду забыл, зачем он здесь, потому что у вошедшей брюнетки было такое тело, от которого мозги отключались раньше, чем успевали включиться, и двигалась она так, что Гарри пришлось напомнить себе, куда смотреть и зачем он здесь. — Лаванда, покажи товар, — приказал Долохов. В борделях Кабула талибы тестировали информаторов примерно так же, но Гарри не был уверен, что там ставки были выше. Через секунду брюнетка уже сидела у него на подлокотнике, и Гарри ещё даже толком не успел сообразить, что делать с чужой грудью у своего лица, а она уже шептала ему на ухо какую-то дичь про бицепсы. От этого шёпота вместе с ванилью и теплом, которое шло от неё волнами, у него встало с такой скоростью, что мозг даже не успел возразить, и Гарри сидел с пылающей рожей, думая только о том, как давно не трахался и как хуёво он выбрал момент, чтобы об этом вспомнить. Девчонка почувствовала и хихикнула, а Гарри краем глаза заметил у неё на щиколотке татуировку — то ли бабочку, то ли что-то неразборчивое, набитое явно по пьяни, — и от этой кривой бабочки ему стало её жалко, быстро и некстати, а потом ваниль перебила всё остальное и думать стало не о чем — до тех пор, пока он не вспомнил, что в комнате есть Долохов, который явно видел всё — и стояк, и пылающую рожу, и то, как Гарри пялился на чужую щиколотку вместо того, чтобы вести себя как профессионал. Девчонке Долохов велел выйти, а Гарри так и не понял, что это было — проверка на профпригодность или на ориентацию, — невозмутимая долоховская морда не подсказывала. — Хватит. Колин, твой выход. Лаванда упорхнула, и вошёл настолько смазливый мальчик, что Гарри на секунду решил, что тот ошибся дверью. Мальчик не ошибся и даже попытался сесть на колени, но Гарри инстинктивно отодвинулся. Не от отвращения, просто… было никак. Ноль реакции. Как красивая ваза в музее — изящно, но выебать не хочется. Мальчик не сдавался, провёл рукой по бедру, заглянул в глаза, и член, которым минуту назад можно было забивать гвозди, сдох на месте. — Достаточно. — Жестом отослал мальчика Долохов. — И это было зачем? Долохов сел напротив, сцепив пальцы, и заговорил так, будто продолжал фразу, которую начал ещё до того, как Гарри вошёл: — Теперь слушай внимательно, Поттер. И запоминай, второй раз повторять не буду. Серпент. Снейп. Запомни это имя. Впрочем, забыть не получится — если уж Снейп влезет в голову, то там и остаётся, сколько ни выковыривай. Мистер Реддл вложил в этого человека столько, что проще назвать его активом, — через его постель прошли люди, от которых зависят законы, бюджеты и военные контракты, и всё, что они наговорили Серпенту между оргазмом и сигаретой, хранится вот здесь, — он постучал пальцем по виску. — Твоя работа — чтобы это здесь и осталось. Чтобы Серпент был жив, здоров и на месте. Всё остальное тебя не касается. — Понял. — Нет, не понял. С членом у тебя всё в порядке, это мы выяснили, и Лаванда выяснила, и весь клуб, наверное, к этому времени тоже выяснил, — а вот с Колином не встало, и это хорошо, потому что Снейп — мужик, и если на него у тебя тоже встанет, когда ты увидишь его с членом во рту — а ты увидишь — у нас будут проблемы, которые я решаю только одним способом. Достав из ящика стола пакет мармеладных мишек, Долохов высыпал несколько в ладонь, закинул в рот и продолжил с набитым ртом: — Серпент обслуживает всех, кого пришлёт мистер Реддл. Тебе придётся стоять рядом и слушать, как член парламента пыхтит на нём, а потом выходит и жмёт тебе руку мокрой ладонью. Предыдущий охранник решил, что Серпент — это не работа. Путать хуй с пальцем вообще легко, особенно когда дело касается Серпента, — до него так решали двое, и оба кончили хуёво. Последнего умника нашли по частям в трёх мусорных баках в Хакни — голову отдельно, и мусорщик, который её достал, позвонил не в полицию, а в муниципалитет, потому что решил, что кто-то забыл убрать украшения после Хэллоуина. Вопросы? — Нет, сэр. — Вот и славно. Добро пожаловать в пекло, солдат. А теперь пойдём, покажу, где будешь жить. На четвёртом и пятом этажах жил персонал, и Гарри ждал чего-то вроде казармы, поэтому, когда Долохов толкнул дверь, он не сразу понял, куда попал. Спальня. Гостиная. Джакузи. По его меркам, не комната, а квартира, причём из тех, что ему не светили никогда. — Охренеть, — только и сказал он. Долохов усмехнулся: — Мистер Реддл заботится о своих людях. Не успел Гарри как следует осмотреться, как в дверь постучали, и на пороге появилась невысокая женщина с улыбкой воспитательницы — той, что запирает непослушных в тёмном чулане. — Мистер Поттер! — голос у неё был как сахарная вата. — Долорес Амбридж, экономка. Как приятно видеть нового сотрудника! Особенно такого… героического. Она вошла в комнату, не дожидаясь приглашения. Розовый костюм придавал ей сходства с пасхальным яйцом, но Гарри инстинктивно напрягся. В Афгане такие тётки обычно прятали под паранджой пояс смертника. Здесь, видимо, прятали что-то похуже. — Надеюсь, комната вас устраивает? Некоторые наши… предыдущие сотрудники не оценили такой щедрости. К сожалению, неблагодарность — это так некрасиво, не правда ли? — Комната прекрасная, мэм. — Чудесно! Значит, есть надежда на долгое и плодотворное сотрудничество. — Она открыла розовый планшет с котятами. — Теперь о правилах, дорогой мой. Они такие простые, что даже человек с вашим… образованием их поймёт. Образования у Гарри и правда не было — школа, армия, госпиталь, — но тупым его ещё никто не называл, а эта розовая сука только что назвала, причём улыбаясь. — Первое. Наш прекрасный дом оборудован системой безопасности. Камеры следят за порядком во всех общественных зонах. Для вашей же безопасности, разумеется. Личные комнаты и ванные — ваше личное пространство, там только датчики движения. Мы же не монстры! — Понятно, мэм. — Прелестно! Второе. Наши милые девочки живут в восточном крыле, а очаровательные мальчики — в западном. Романтические связи между сотрудниками так отвлекают от работы! Поэтому мы их… не одобряем. Карьера важнее мимолётных увлечений, не находите? Гарри кивнул. Понял он другое — трахаться с персоналом равно увольнение. В лучшем случае. — И наконец, самое важное! — Голос Амбридж стал ещё слаще, и Гарри подобрался. — Пятый этаж, восточная башня — личные апартаменты нашего дорогого Серпента. На этой территории запрещено находиться. Туда нельзя без личного приглашения мистера Реддла или самого Серпента. Совсем нельзя, мистер Поттер. Один любопытный молодой человек решил нарушить это правило в ноябре. А Темза такая холодная в это время года. — Я не люблю плавать в холодной Темзе, мэм. — Чудесно! — Она просияла, будто Гарри сдал экзамен. — Тогда мы поладим. Ужин в восемь, месье Леклер готовит утку по-пекински и совершенно не терпит опозданий. До встречи! После её ухода духами всё ещё несло так, что у Гарри заслезились глаза. — Она всех так встречает? — спросил он у Долохова, который невозмутимо ждал у двери. — Только тех, кого считает угрозой. — А остальных? — Остальных она не замечает. Тебе не повезло. — Долохов вышел в коридор, и Гарри ничего не оставалось, как последовать за ним. В основном зале Долохов оставил его у бара со словами «осмотрись» и исчез где-то в служебном коридоре. Гарри сел на высокий стул, машинально проверил, просматривается ли отсюда выход, и только потом позволил себе оглядеться. Красиво тут было и по-настоящему дорого — Гарри в своих стоптанных кедах за сорок фунтов чувствовал себя тараканом на свадебном торте, хотя от этого торта почему-то хотелось вымыть руки. Наряды как на благотворительном аукционе при посольстве, джаз, виски, все улыбаются, — если не знать, куда попал, сошло бы за обычный клуб для тех, у кого слишком много денег и слишком мало совести. Гарри знал: у барной стойки лысый боров в золотых часах лапал девчонку, которая смеялась так звонко и так весело, что можно поверить, если бы не лицо — с таким лицом терпят у зубного, когда лезут без анестезии. А за столиком напротив пожилая пара листала меню, и до Гарри не сразу дошло, что выбирали эти пердуны не вино, а мальчика. Левое плечо ныло так, что хотелось выть. Оно всегда ныло по вечерам, но сегодня особенно. Обезбол остался в комнате, а где комната, Гарри уже не помнил, потому что Долохов вёл его какими-то коридорами, и всё слилось в одну полосу дорогих ковров и одинаковых дверей. — Ты выглядишь как человек, которому срочно нужен двойной виски, — обратился к нему тёмноволосый бармен. Минуту назад он ловко жонглировал бутылками. — Я на работе. — Так мы все на работе! Мне это не мешает выпивать по три коктейля за вечер. Контроль качества, профессиональная необходимость. Теодор Нотт, кстати. А ты новый охранник Серпента? — Гарри Поттер. — Бедняга, — сказал Нотт с таким искренним сочувствием, что Гарри не понял, шутит он или нет. — Хочешь «Последнее желание»? Текила, абсент и слеза девственницы. — Слеза девственницы? — Ну, лимонный сок. Но “слеза девственницы” звучит круче, согласись! Он расхохотался собственной шутке с такой искренней радостью, что Гарри невольно позавидовал. Этому уж точно в жизни не приходилось прятаться от снайперского огня, а по ночам явно не снится ничего страшнее похмелья. Завидовать было глупо, но Гарри ничего не мог с собой поделать. Нотт болтал, а он слушал вполуха и кивал в нужных местах, потому что на самом деле рассматривал зал, пытаясь запомнить расположение выходов; на окнах стояли решётки — вроде бы декоративные, только прутья были толщиной в палец, и Гарри такие уже видел, но не в клубах, а на блокпостах. Его психотерапевт в Бирмингеме, которого он бросил после третьего сеанса, называл это гипербдительностью и советовал дышать. Гарри дышал. Не помогало. — …и съедобные блёстки. Представляешь? «Оргазм единорога» я его назвал. Станет хитом, вот увидишь. — Обязательно, — сказал Гарри, понятия не имея, о чём речь. У сцены что-то заскрежетало, и Гарри развернулся раньше, чем успел подумать. Тело сработало само, как срабатывало в Афгане на каждый резкий звук: мышцы напряглись, а в голове уже прокручивались варианты укрытия. И только потом мозг догнал, что это просто микрофон, и стало почти смешно. В свете софитов стоял темнокожий парень, от которого хотелось спрятать свою девушку, маму и на всякий случай себя. — Забини, — сказал Нотт, проследив его взгляд. — Поёт как Синатра, танцует как Джексон, трахается как порнозвезда. Универсальный солдат нашего заведения. Эй, не пялься долго, а то решит, что предлагаешь. Гарри не пялился. Он пытался вспомнить номер своей комнаты и не мог. Третий? Четвёртый? Вместо того, чтобы запомнить, он слушал инструкции Долохова и разглядывал камеру в углу коридора, прикидывая мёртвые зоны. Красавчик у микрофона, видимо, услышал, что о нём говорят, потому что обернулся и улыбнулся ему, окинув внимательным взглядом. — Новенький? Какой милый, — подмигнул он и вернулся к микрофону, мгновенно утратив интерес. А потом воздух в зале изменился, и Гарри не сразу сообразил, что именно произошло. Просто разговоры вокруг как-то разом притихли, и в этом было что-то очень знакомое. Так замолкали солдаты, когда в палатку входил генерал или когда снаружи начинался обстрел. Что хуже, Гарри до сих пор не знал. Нотт заткнулся и перестал греметь бутылками, и даже Забини оторвался от микрофона, хотя секунду назад казалось, что для него не существует ничего, кроме собственного отражения в хромированной стойке. Первая мысль, когда вместе со всеми Гарри повернулся к двери и увидел входящего, была неправильная. В голове всплыл Малфой с его мёртвым голосом сапёра, который говорит «всё под контролем» за секунду до взрыва: «есть работа, несложная, тебе понравится». Малфой тогда знал. Конечно, знал, сука, и всё равно сказал «несложная», а Гарри повёлся, потому что когда ты вытащил человека из-под обстрела, то потом веришь ему на слово, даже если этот человек — Малфой. Том Реддл был высоким. Это Гарри заметил первым, потому что сам был не маленький, а Реддл возвышался над большинством в зале. А потом Гарри увидел ярко-красные глаза, и всё остальное разом потеряло значение. За два срока в Афганистане он насмотрелся на командиров, от которых хотелось отойти подальше. Мёртвые глаза, перекошенные от ненависти лица — таких он повидал достаточно. От капитана Руквуда новобранцы мочились на первом построении, но и тот рядом с Реддлом выглядел домашним котом. Руквуд не выбирал так выглядеть — просто свыкся с мёртвыми глазами и жил с ними, как живут с хромотой или шрамом. Реддл свои глаза выбрал сам, и носил их с удовольствием. — Линзы, — шепнул Нотт, почти не шевеля губами. — На заказ. Обожает спецэффекты. Реддл шёл через зал, и посетители расступались перед ним, не задумываясь. Едва он остановился у бара, как Нотт молча, без тупых шуточек и подбрасывания шейкера, поставил перед ним бокал с чем-то тёмно-красным. Гарри хотелось думать, что это вино. — Поттер. Голос у него был мягкий, с хрипотцой — таким голосом детям читают сказки на ночь, а потом эти дети вырастают и до конца жизни боятся темноты. — Малфой о тебе рассказывал. Герой войны. Трогательно. — Бывший солдат, сэр. Ничего героического. Это была ложь. Или правда. Гарри до сих пор не разобрался, есть ли разница между героизмом и тем, что ты просто не успел умереть. — Не скромничай. Реддл подошёл вплотную, и от него пахнуло чем-то сладким, цветочным. Вдруг вспомнились похороны Диггори, лилии на гробе, и как Гарри потом долго блевал в туалете от их запаха, а парни думали, что от горя. — Шрамы. Почти как молния. Красиво, — проговорил Реддл. — Ты будешь охранять моего Серпента. Он самое ценное, что у меня есть. То, как он произнёс «моего», заставило Гарри подумать о коллекционерах, которые держат редких бабочек под стеклом. — Если с ним что-то случится… — Реддл не договорил. Просто посмотрел, и Гарри понял. Смерть. Долгая и творческая. — Да, сэр. — Чудесно. Серпент сейчас в Синей комнате. С лордом Фаджем. Уже два часа. — Реддл взглянул на часы. — Время заканчивать. У лорда слабое сердце, а моему Серпенту иногда свойственен… энтузиазм. Иди, Поттер. Посмотри на то, что будешь охранять. Долохов показал дорогу: второй этаж, коридор направо, третья дверь. — Стучи и входи. Не жди приглашения — они могут быть… заняты. Остановившись перед нужной дверью, Гарри постучал три раза и вошёл. Всё стало понятно ещё до того, как он увидел кровать — в комнате воняло так, будто кто-то два часа варил суп из пота, спермы и дорогого одеколона. В борделях Кабула воняло примерно так же, только дешевле. Лорда Фаджа из Палаты Общин Гарри узнал сразу, хотя на смятых простынях тот мало напоминал человека, который по четвергам свысока смотрел с обложки Таймс и рассуждал про семейные ценности. Сейчас он был красный и мокрый, дышал так тяжело, что Гарри на секунду задумался, не вызвать ли скорую, и выглядел ровно так, как выглядит человек, которого только что выебали до потери сознания. Рядом сидел мужчина, и Гарри, который ожидал увидеть порнозвёздную модельную блядь за десять тысяч в час, не сразу понял, на что смотрит. Сидящему на постели человеку могло быть двадцать пять, а могло сорок пять — возраст Гарри обычно считывал за секунду, но тут не находил ничего, за что можно было бы ухватиться. Халат сполз с одного плеча, и под ним оказались не модельные кубики, а длинные сухие мышцы пловца и бледная кожа, такая ухоженная, будто к ней никто никогда не прикасался, — а судя по лорду Фаджу, который всё ещё пытался отдышаться, прикасались к ней только что, и не то чтобы нежно. Гарри подумал об этом и тут же пожалел. Лицо он разглядывал дольше, чем следовало. Его нельзя было назвать красивым — горбатый нос, скулы такие, что порежешься, губы тонкие, — но Гарри смотрел и не мог остановиться, и бесило не лицо, а то, что он никак не мог понять, какого хуя на него пялится. Мужчина откинул чёрную прядь с лица, и на предплечье мелькнула татуировка змеи, выползающей из черепа. У парней во взводе были похожие, только попроще и с орлами, а эта была набита так, что Гарри на секунду показалось, что она шевелится. — Время вышло, милорд. От этого ровного, низкого голоса Гарри вздрогнул. Он ожидал чего-то профессионально-сексуального, что включают по заказу, а получил голос человека, который привык, что его слушают, — так разговаривают преподаватели в дорогих университетах или судьи, когда зачитывают приговор. — Ещё немного, мой змей, — прохрипел Фадж, цепляясь за его запястье толстыми пальцами. — Ты же знаешь, я щедрый. Мужчина — Снейп, Серпент — повернул голову, и Гарри забыл вдохнуть, настолько чёрными были его глаза, без дна, смотревшие так, будто знали про тебя всё, что ты сам боялся о себе узнать. Скользнув по нему взглядом, Снейп отвернулся к толстяку — на всё ушло меньше секунды, и за эту секунду Гарри понял, что его только что взвесили, оценили и выкинули из головы, как пустую обёртку. Это задело больше, чем следовало. — Правила есть правила, милорд. — Снейп высвободил запястье и поднялся, чтобы помочь Фаджу одеваться: застегнул рубашку на выпуклом животе, поправив воротник, взялся за галстук. При этом толстяк лапал его постоянно: то хватал за бедро, то проводил ладонью по волосам, а Снейп не замечал этих рук, как не замечают мух, и от этого Гарри стало не по себе сильнее, чем от всего остального. — До встречи, мой дорогой, — Фадж попытался поцеловать его в губы, но Снейп изящно повернул голову, подставив щёку так буднично, что Гарри догадался: лорд только думает, что платит за послушание, а на деле Снейп уже давно решил, куда его можно целовать, и тот даже не заметил. — До встречи, милорд. Когда за Фаджем закрылась дверь, Снейп налил себе виски и медленно пил его, глядя в стену, ни разу не посмотрев в сторону порога, где Гарри мялся, не зная, куда себя деть. Последний раз так по-идиотски было, когда он по пьяни снял девчонку в каком-то паршивом пабе, но потом у него не стояло вообще, — опозорился он тогда знатно — и девчонка явно обиделась. Вот и сейчас надо было, наверное, что-то сказать или хотя бы перестать пялиться на бледную руку с бокалом, на длинные пальцы, обхватившие стекло, но отвернуться Гарри не мог, хотя понимал, что должен. Покончив с алкоголем, Снейп сбросил халат, и Гарри увидел спину. Белые полосы шли поперёк, ровные и одинаковые: кто-то когда-то не торопился. В одном из полевых лагерей Гарри видел такие на тех, кого допрашивали до него — тогда от этих полос хотелось блевать и сейчас тоже хотелось, только Снейпу, похоже, было плевать: он невозмутимо натянул рубашку, застегнул пуговицы, не глядя в зеркало, защёлкнул запонки и собрал волосы, потом передумал и распустил обратно, провёл пальцем по нижней губе, стирая что-то невидимое, — а Гарри так и торчал в своих поношенных кедах у двери, как забытый зонтик. Уходя, Снейп прошёл мимо так близко, что задел плечом, обдав сандалом, мылом и под всем этим животной еблей, только на его коже это пахло так, что на секунду отключился мозг. Дверь закрылась, а Гарри застыл посреди комнаты с пульсом под сто сорок и ощущением, что провалил задание, хотя никакого задания не было. Во рту пересохло, как после двух часов на посту без фляги, ладони вспотели, и он бездумно вытер их о джинсы. Обычно так накрывало перед боем или после, а тут не было ни боя, ни противника, зато было чувство, что ты обложался, но что с ним делать, Гарри понятия не имел. В Кандагаре был снайпер, который три недели отстреливал парней с их блокпоста, и Гарри часами лежал на крыше под палящим солнцем, пытаясь поймать блик оптики в камнях и глотая раскалённый воздух, — лежал, чувствуя на себе чужой прицел, и от этого холодело между лопаток, а время тянулось так медленно, что хотелось выть. Вот сейчас было то же самое. Снейп ушёл, а прицел остался.

***

Внизу Долохов ждал у бара, потягивая что-то прозрачное из рюмки. — Ну как? — Нормально. — Нормально? — Долохов усмехнулся. — Последний, кто так сказал, уволился через час. Не подписывался, говорит, охранять дьявола. Пожав плечами, Гарри подошёл к барной стойке, и Нотт с постной физиономией молча протянул ему воду — ни шуточек, ни шейкера. Гарри выпил залпом, но сухость в горле не прошла. — Следующий клиент через два часа, — Долохов посмотрел на часы. — Лорд Крауч. Верховный судья. Любит пожёстче. Будь начеку, судья иногда увлекается. По привычке Гарри проверил оружие и занял кресло у лестницы, откуда просматривался весь зал и оба выхода, и даже изобразил на лице что-то вроде спокойствия, но запах из головы не выветривался. — Эй, новенький. К нему шёл мужик, которого, судя по роже, в детстве уронили лицом на асфальт и забыли поднять. — Маркус Флинт, твой напарник, — мужик протянул руку. Рукопожатие вышло крепким, но без попытки помериться яйцами. — Будем меняться через день. — Гарри Поттер. — Слышал о тебе. Афган? — Два срока. — Ирак, три, — Флинт кивнул и сел на подлокотник соседнего кресла. — Тут поспокойнее, но блядь, как же иногда охота обратно в песок. Там хоть ясно, кто мудак. — А тут? — Тут все мудаки. Просто бабки хорошие платят, чтоб ты про это забыл, — Флинт откусил заусеницу и задумчиво посмотрел на палец. Достав сигареты, он ткнул пачкой, и Гарри мотнул головой. — Правильно. Серпент не любит, когда охрана воняет табаком. Нюхач тот ещё. Докурив сигарету в три затяжки, Флинт раздавил окурок в пепельнице. — Ладно, я съебался. Смена до четырёх утра. Удачи, новенький, — хлопнул по плечу и пошёл к выходу, сверкая начищенными берцами за восемьсот фунтов. Бабки, похоже, и правда платили хорошие. Оставшись в одиночестве, — насколько можно быть в одиночестве в зале, набитом людьми — Гарри прикрыл глаза, но Снейп никуда не делся: стоял в темноте за веками, со своими пальцами на бокале и шрамами под шёлком. Долохов предупреждал: если уж Снейп влезет в голову, хрен потом его оттуда выковыряешь. Не соврал. Разозлившись на себя, Гарри открыл глаза и уткнулся в телефон — листал новости, не читая, просто чтобы занять голову чем-нибудь нормальным. Через два часа снова появился Снейп, и Гарри не сразу его узнал, потому что человек в строгом чёрном костюме с убранными в пучок волосами не имел ничего общего с тем, кто час назад сидел на смятых простынях в распахнутом халате. Задрав шнобель, Снейп прошёл через зал, глядя поверх голов, — и ни одна сука не встала у него на пути, хотя народу в зале было как в подземке в час пик. Гарри поднялся и, нагнав его у лестницы, пошёл следом, держа дистанцию в пять ступеней. У двери Красной комнаты — почему они все цветные? — Гарри занял позицию. Снейп вошёл без стука и закрыл за собой дверь. Через стену Гарри услышал голоса — Крауч что-то говорил, Снейп что-то отвечал, потом зазвенели бокалы, а потом началось то, чего Гарри слышать не хотел, но всё равно слышал. Он достал телефон и уставился в экран, пытаясь не считать чужие стоны, и вместо этого считал деньги: двадцать тысяч за два часа, по словам Долохова, до ста за ночь — это уже Нотт шепнул в баре. Снейп за ночь зарабатывал больше, чем Гарри за полгода в Афгане. За неделю — больше, чем за все шесть лет службы. Денег не хватало всю жизнь, и поначалу Гарри ещё надеялся, что армия это исправит, но небольшие сбережения, скопленные за несколько лет, после выписки из госпиталя ушли на бухло, аренду клоповника в Бирмингеме и мозгоправа, которого Гарри послал нахуй после третьего сеанса. Может, не тем он в жизни занимался. За дверью стало громче, и он начал считать. Раз. Два. Три. Семь тысяч двести секунд до конца сеанса. Четыре. Пять. Шесть.