Несостоявшаяся свадьба

Утро в паддоке Хунгароринга встретило Шарля удушающей жарой и привычным хаосом. Гул моторов, бесконечные вспышки камер и серьезные лица инженеров — всё было как обычно, но Леклер чувствовал себя так, словно он единственный в этой толпе видит мир в другом цвете. Он надел шлем, и узкое пространство визора стало его единственной защитой от внешнего мира. Когда он выезжал из боксов на финальную сессию квалификации, синий болид Red Bull уже прогревал шины впереди. В радиоэфире прозвучал спокойный голос гоночного инженера: — Шарль, Макс впереди на три секунды. Шарль надавил на газ и его пальцы крепко сжались на руле. Квалификация превратилась в их личную дуэль. Каждый раз, когда Леклер проходил второй сектор, он видел на табло время Макса — на тысячные доли секунды быстрее. Это злило и заводило одновременно. На последнем круге, когда шины уже начинали плыть от жары, монегаск пошел на риск. Он атаковал так агрессивно, что машину едва не выставило боком, но он удержал её, пересекая черту под клетчатый флаг. — Поул-позиция, Шарль! Отличная работа! — закричал инженер. Леклер выдохнул, чувствуя, как адреналин сходит на нет. Он заехал в закрытый парк, выбрался из кокпита и стянул шлем. Его волосы были мокрыми от пота, а лицо горело. В нескольких метрах от него Ферстаппен уже стоял около своего болида, отстегивая HANS-устройство. Он проиграл поул всего на семь тысячных. Нидерландец повернул голову в сторону Шарля. Вокруг них суетились маршалы, операторы лезли в лицо с объективами, но для них двоих на мгновение всё стихло. Макс не выглядел расстроенным. В его глазах, когда он подошел к Шарлю для обязательного рукопожатия перед камерами, горел огонь, который монегаск уже видел раньше. — Поздравляю, Леклер, — негромко сказал Макс, сжимая руку Шарля. Это было стандартное поздравление, но хватка Ферстаппена была чуть сильнее, чем требовалось. Он не отпускал ладонь Шарля и его большой палец едва заметно прочертил линию по перчатке монегаска — ровно там, где под кожей бился пульс. — Я же говорил, что отберу у тебя позицию, — ответил Леклер, глядя ему прямо в глаза. — Ты всего лишь отобрал время, — прошептал Макс, склонившись чуть ближе под видом дружеского похлопывания по плечу. — Не думай, что ты победил. Шарль почувствовал, как по спине пробежал разряд. Это была не угроза. Это было обещание продолжения их борьбы. Вечером, после бесконечных интервью и разборов телеметрии, Шарль уже собирался уходить из моторхоума Ferrari, когда на его телефон пришло сообщение с незнакомого номера: «Встретимся на парковке за отелем. В 22:00». Несложно было догадаться, кто написал ему это сообщение. Леклер посмотрел на экран, чувствуя, как губы невольно растягиваются в улыбке. Он знал, что это безумие погубит их обоих, если кто-то узнает. Но он также знал, что ни за что на свете не останется в своем номере сегодня вечером. Шарль приехал в назначенное место на несколько минут раньше. Машина Ферстаппена уже была здесь. Припарковав автомобиль напротив нидерландца, он заглушил двигатель. Леклер просто сидел и ждал. И тут, когда их взгляды пересеклись друг с другом, они одновременно вышли из своих машин. Тишина на парковке была почти оглушительной, нарушаемой лишь едва слышным потрескиванием остывающих двигателей. Воздух вокруг казался наэлектризованным. Шарль направился к парню. Макс стоял у капота, скрестив руки на груди. Свет единственного работающего фонаря падал на его лицо под острым углом, подчеркивая жесткую линию челюсти и холодный, но лихорадочный блеск глаз. Они не произнесли ни слова. Слова были лишними: всё, что они хотели сказать друг другу, было выплеснуто на трассе. Когда между ними осталось расстояние вытянутой руки, Шарль остановился. Он чувствовал исходящий от Макса жар. Нидерландец не стал произносить лишние слова. Его рука резко легла на затылок Шарля, пальцы запутались в волосах, и он притянул монегаска к себе. Поцелуй был сокрушительным. В нем смешались вкус адреналина, ночной прохлады и той невыносимой жажды, которую оба отрицали слишком долго. Леклер на мгновение задохнулся от этого напора, но его тело отозвалось раньше, чем разум успел выставить защиту. Он подался вперед, отвечая со всей накопленной за годы соперничества страстью, его руки инстинктивно вцепились в плечи Макса, сжимая плотную ткань толстовки. Мир вокруг перестал существовать. Не было больше Хунгароринга, не было Ferrari и Red Bull, не было никаких камер и журналистов. Было только горячее дыхание, стук двух сердец, сливающихся в один неритмичный бой, и сводящая с ума близость. Но именно в этот момент, когда страсть начала затуманивать сознание, в голове Шарля, словно вспышка молнии, возник образ: Голос Александры, её улыбка, то, как она ждала его после каждой гонки... А следом — Келли, которая всегда была рядом с Максом, поддерживая его на каждом подиуме. Реальность ударила под дых, выбивая весь кислород. Монегаск резко уперся ладонями в грудь Макса и, собрав всю свою волю, отстранился. Его дыхание было рваным, губы горели и опухли, а в глазах стояла растерянность. Нидерландец, чьи зрачки были расширены до предела, попытался снова сделать шаг к нему, но Леклер поднял руку, останавливая его. — Нет, Макс... — голос Шарля дрожал, срываясь на хрип. — Стой. — Шарль... — выдохнул Ферстаппен, и в его голосе было столько нехарактерной для него боли, что Леклеру захотелось зажмуриться. — Так не должно быть, — монегаск покачал головой, пятясь к своей машине. — Мы... мы неправильно поступаем. Это всё — ошибка. Огромная, катастрофическая ошибка. Он сглотнул, чувствуя, как в горле встает ком. — У тебя есть Келли, Макс. Она любит тебя. А у меня... у меня есть Александра. Они не заслужили этого. Мы не имеем права так с ними поступать. И друг с другом — тоже. Макс замер, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску, но руки, сжатые в кулаки, выдавали его внутреннюю бурю. — Ты думаешь, я об этом не знаю? — глухо спросил он. — Ты думаешь, мне легко смотреть на них и чувствовать... это? — Значит, мы должны это прекратить, — твердо сказал Шарль, хотя сердце его буквально разрывалось на части. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Завтра на трассе мы снова будем просто гонщиками. Врагами. Соперниками. Кем угодно, но не... А кем они собственно были друг другу..? Леклер быстро сел в машину, не давая себе шанса передумать. Его руки на руле дрожали так сильно, что он едва смог повернуть ключ зажигания. Когда он выезжал с парковки, он увидел в зеркале заднего вида одинокий силуэт Макса, который так и остался стоять в полумраке, не двигаясь. Монегаск ехал по ночному Будапешту, а перед глазами всё еще находился взгляд Ферстаппена — взгляд человека, который только что нашел что-то невероятно важное и тут же это потерял. И Леклер знал: завтрашняя гонка будет самой тяжелой в его жизни, потому что теперь он боролся не только с Максом, но и с самим собой. Ночь в отеле превратилась в бесконечную пытку. Шарль лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал себя так, будто его тело всё еще принадлежит не ему. Губы саднило, а на плечах, казалось, остались невидимые пальцы Макса. Экран телефона вспыхнул. Сообщение от Александры: «Удачи завтра, mon chéri Я горжусь тобой. Выспись хорошенько». Монегаск зажмурился, накрывая лицо ладонями. Каждое слово этого нежного послания теперь ощущалось как обвинительный приговор. Он чувствовал себя предателем. Не только по отношению к ней, но и по отношению к самому себе, к той «правильной» жизни, которую он так тщательно выстраивал. Он всегда был «золотым мальчиком», гордостью семьи, символом чести Ferrari. Но сегодня на темной парковке он позволил этой маске треснуть. А Макс? Макс был как стихия, которую невозможно приручить. И Шарль понимал: Ферстаппен не забудет. Он не из тех, кто отступает, получив отказ. Он добьётся своего несмотря ни на что. Воскресное утро обрушилось на трассу невыносимым зноем. Паддок гудел, тысячи фанатов в разных футболках создавали живое море за забором. Леклер шел к боксам, окруженный телохранителями и пиар-менеджерами, но внутри него была абсолютная пустота. Он видел Ферстаппена издалека — тот стоял у моторхоума Red Bull, о чем-то переговариваясь с Кристианом Хорнером. Нидерландец выглядел собранным. Ни тени усталости, ни намёка на прошлую ночь. Только холодная, отточенная решимость профессионала. На параде пилотов они оказались на одном грузовике. Шарль старался смотреть на трибуны, махать фанатам, улыбаться камерам. Но он кожей чувствовал присутствие Ферстаппена всего в паре метров за своей спиной. — Не упади, Леклер, — негромко бросил Макс, когда грузовик резко качнуло на повороте. Голос был ровным, лишенным той ночной хрипоты, но Леклер против своей воли вздрогнул. Он не обернулся, а лишь крепче вцепился в поручень. — За собой следи, Ферстаппен, — ответил он, надеясь, что его голос прозвучит достаточно твердо. Когда заиграл гимн и гонщики выстроились на стартовой решетке, напряжение достигло своего пика. Шарль надел шлем, и мир сузился до пяти красных огней светофора. Он видел в зеркалах синий нос болида нидерландца. «Это просто гонка. Только гонка», — твердил он себе. Огни погасли. Старт был идеальным у обоих. Леклер рванул вперед, защищая внутреннюю траекторию, но Макс атаковал так, будто у него не было инстинкта самосохранения (впрочем, его и не было вовсе). В первом повороте их колеса оказались в опасной близости — всего несколько миллиметров отделяли Ferrari от Red Bull. — Он сумасшедший! — крикнул Шарль в радио, удерживая машину на грани сноса. Семьдесят кругов они провели в этом безумном танце. Ферстаппен висел на заднем крыле Шарля, не давая ему вдохнуть. Это была не просто борьба за очки — это был их разговор, который понимали только они сами. Каждый поздний нырок в поворот, каждая попытка обгона — это был крик, вызов, требование ответа. На финальном круге, когда шины Леклера уже превратились в лохмотья, он пересек черту первым. Разрыв составил всего две десятых секунды. — Да! Поул-позиция и победа! Grande lavoro, Charles! — разрывалось по радио. Шарль заглушил мотор в закрытом парке. Он не спешил выходить. Он сидел в кокпите, тяжело дыша, чувствуя, как пот заливает глаза. Он победил на трассе. Но почему тогда на душе было такое чувство, будто он проиграл всё? Он выбрался из машины и сразу наткнулся на Макса. Тот уже снял шлем. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. Александра и Келли были где-то там, за барьерами трассы, готовые поздравить своих победителей. Нидерландец подошел вплотную. Перед камерами они обменялись рукопожатием — жесткими, короткими движениями. — Хорошая гонка, — сказал Макс. Но когда он наклонился, чтобы похлопать монегаска по плечу, он прошептал в самое ухо, так тихо, что не услышал ни один микрофон: — Ты можешь бежать к ней, Шарль. Можешь целовать её и делать вид, что ничего не было. Но мы оба знаем, чье имя ты будешь вспоминать, когда закроешь глаза, — его слова прозвучали едко, но в то же время они были правдивы. Ферстаппен отстранился, оставив Шарля стоять посреди ликующей толпы. Монегаск смотрел, как Макс уходит к своей команде, и понимал: эта гонка никогда не закончится. По крайней мере, не для них. Шум толпы вокруг Леклера нарастал, превращаясь в неразличимый гул. Слова парня эхом отдавались в голове, перекрывая даже радостные крики механиков Ferrari. «Мы оба знаем, чье имя ты будешь вспоминать, когда закроешь глаза». — Шарль! Ты сделал это! — звонкий, счастливый голос Александры прервал его мысли. Она подбежала к нему, сияя от гордости, и бросилась на шею. Шарль машинально обнял её, прижимая к себе, но это объятие, которое раньше было для него тихой гаванью, сейчас казалось клеймом. Он зарылся носом в её волосы, вдыхая знакомый аромат её духов — легкий, цветочный, нежный. Это был запах его «правильной» жизни. Но перед глазами всё еще стоял полумрак парковки и резкие, хищные черты лица Макса. — Ты в порядке? Ты весь дрожишь, — Александра отстранилась, с тревогой вглядываясь в его бледное лицо. — Просто... тяжелая гонка, Алекс, — выдавил он из себя улыбку, которая стоила ему невероятных усилий. — Я в норме. Всё хорошо. В нескольких метрах от них Келли обнимала Макса. Ферстаппен что-то негромко говорил ей, но его взгляд, холодный и пронзительный, на секунду снова нашел монегаска поверх её плеча. В этом взгляде не было ревности — в нем было торжество. Макс знал, что он победил в этой борьбе, даже придя к финишу вторым. Подиум стал для Шарля настоящим испытанием. Когда он стоял на высшей ступени, слушая гимн Монако, он чувствовал присутствие нидерландца справа от себя. Ферстаппен стоял вызывающе спокойно, не глядя на кубок, не глядя на толпу. Он просто был там, как постоянное напоминание о совершенном грехе. Когда пришло время обливаться шампанским, Макс направил струю прямо на Шарля, и в этом жесте было столько скрытой агрессии и интимности одновременно, что Леклер едва не выронил свою бутылку. Брызги летели в лицо, холодная жидкость стекала под комбинезон, но Шарль чувствовал только жар в груди. Позже, в комнате для отдыха перед пресс-конференцией, они на мгновение остались одни. Шарль пил воду, стараясь не смотреть на Макса, который сидел напротив, стягивая перчатки. — Ты ещё долго сможешь делать вид, будто ничего не было, Шарль? — тихо спросил Макс, не поднимая головы. — Улыбаться ей, целовать её, говорить, что всё нормально? — Я и не делаю, — Шарль поставил бутылку на стол с резким стуком. — Моя жизнь с ней — настоящая. А то, что было между нами... это просто секундное помешательство. Адреналин. Забудь об этом. Подумай лучше о Келли. Макс наконец поднял глаза. В них не было злости — только странная, пугающая жалость. — Ты сам в это не веришь. Ты можешь лгать ей, можешь лгать прессе, но не мне. Я чувствовал, как ты отвечал на наш поцелуй. Ты хотел этого так же сильно, как и я. И ты будешь хотеть этого завтра. И послезавтра. Всегда. — Заткнись, Макс, — Леклер поднялся, чувствуя, как внутри снова закипает то самое опасное чувство. — Просто оставь меня в покое. У нас обоих есть границы, которые мы никогда не перейдем. — Мы их уже перешли, — Макс тоже встал, сокращая расстояние до минимума. — Той ночью на балконе и потом на парковке. Обратной дороги нет, Шарль. Ты можешь пытаться быть идеальным, но теперь ты знаешь насколько вкусный запретный плод. И ты никогда его не забудешь. Не так ли? Дверь открылась, и вошел пресс-секретарь призывая их на выход. Монегаск первым выскочил в коридор, чувствуя, как всё вокруг давит на него. Вечером того же дня, сидя в частном самолете рядом с мирно спящей Александрой, Шарль смотрел в темное окно на огни ночных городов внизу. Он держал её за руку, стараясь почувствовать ту привычную нежность, которая всегда была его опорой. Но когда он закрыл глаза, пытаясь уснуть, в темноте подсознания всплыло лицо не девушки. Он снова почувствовал жесткие пальцы в своих волосах, вкус адреналина на губах и услышал хриплый, уверенный шепот, который теперь будет преследовать его везде. Шарль Леклер победил в Будапеште. Но, глядя в темноту, он понимал: борьба с самим собой только началась. Следующие несколько недель должны были стать временем отдыха — наступил летний перерыв. Они с Александрой улетели на побережье, в тихий городок, подальше от паддока и бесконечных интервью. Дни проходили однообразно: слепящее солнце, соленые брызги моря, ужины при свечах. Шарль делал всё, что полагалось идеальному мужчине: он смеялся над её шутками, держал её за руку, фотографировал её на фоне закатов. Но каждый раз, когда камера ловила её улыбку, Леклер чувствовал внутри холодную, режущую пустоту. Он смотрел на Алекс и видел искренность, чистоту, любовь. И это убивало его. Он не мог отделаться от чувства, что он — пустышка. Что человек, который сейчас сидит за этим столом и пьет вино, — это всего лишь пустая оболочка, а настоящий Шарль остался там, на темной парковке в Будапеште, в объятиях своего соперника. Однажды вечером, когда Александра уже ушла в дом, а Шарль остался на террасе, он не выдержал и открыл соц-сети. Первая же фотография в ленте — Макс и Келли на яхте. Они выглядели счастливыми. Макс улыбался — той самой спокойной, уверенной улыбкой, которую он показывал миру. Шарль вглядывался в лицо соперника, пытаясь найти в нем хоть тень того безумия, которое они разделили. Хоть каплю того отчаяния, которое испытывал сам Леклер. Но Макс был безупречен. Он играл свою роль профессиональнее, чем Шарль. «Как ты это делаешь, Макс?» — подумал Шарль, сжимая телефон. — «Как ты можешь её целовать вот так просто..?» Словно почувствовав его мысли, телефон в руке коротко завибрировал. Сообщение. С того же скрытого номера. «Скучно, правда?» Всего два слова. Шарль почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Макс попал в самую точку. Вся эта идиллия, все эти закаты и правильные поступки казались пресными и серыми по сравнению с тем ядовитым, обжигающим чувством, которое вспыхивало между ними. Монегаск начал печатать ответ: «Оставь меня в покое». Но палец замер над кнопкой «отправить». Он понял, что если он нажмет её, он признает поражение. Он признает, что это сообщение задело его. Он удалил текст и заблокировал номер. Но внутри него уже поселился яд. Весь остаток отпуска превратился в попытку сбежать от собственного подсознания. Алекс замечала его рассеянность, его долгие взгляды в никуда, его слишком резкие движения. Она списывала это на усталость от сезона, на давление со стороны команды. Она окружала его еще большей заботой, и от этого Шарлю хотелось кричать. Он ненавидел себя за то, что её доброта стала для него обузой. Он ненавидел Макса за то, что тот открыл в нем эту темную, жадную сторону. Летний перерыв подходил к концу. Впереди была Спа. Трасса, которую Шарль обожал и боялся одновременно. Место, где скорость прощает любые ошибки, кроме ошибок сердца. Перед отлетом в Бельгию он долго стоял перед зеркалом, поправляя воротник рубашки. Александра подошла сзади и обняла его, прижавшись щекой к его спине. — Я буду скучать, Шарль, — прошептала она. — Возвращайся ко мне быстрее. — Конечно, mon ange, — ответил он, целуя её в лоб. Его голос звучал почти искренне. Но когда он садился в машину, направляясь в аэропорт, Леклер поймал свое отражение в боковом стекле. Его взгляд был таким же, как у Макса — холодным, расчетливым и бесконечно одиноким. Он знал: завтра в паддоке Спа они снова встретятся. Они будут стоять на брифинге пилотов, сидеть за соседними столами на пресс-конференции. И всё это время между ними будет стоять этот невидимый призрак из Будапешта. Шарль возвращался на трассу. Но теперь он знал, что его главная борьба будет не за кубок. Он выбрал правильный путь. Но почему тогда этот путь ощущался как медленное самоубийство..?