Несостоявшаяся свадьба

Великобритания. 2021 год. Сильверстоун, 18 июля 2021 года. Утро в Нортгемптоншире выдалось необычно жарким для Англии. Дымка над асфальтом Сильверстоуна дрожала еще до того, как на трассу выехали первые болиды. Макс Ферстаппен проснулся в своем моторхоуме под мерный гул вентиляторов. Вчера он выиграл первый в истории спринт, и сегодня его Red Bull под номером «33» должен был стартовать с поула. Он был спокоен — той ледяной, почти пугающей уверенностью, которая пугала его соперников. Быстрый завтрак, короткая встреча с инженерами, привычный ритуал надевания огнеупорного комбинезона. В нескольких боксах от него Шарль Леклер затягивал шнурки своих гоночных ботинок. Его Ferrari в тот год была не быстрейшей машиной пелотона, но Сильверстоун всегда был местом, где Шарль прыгал выше головы. Он четвертый на старте. Он знал: впереди него — борьба между Максом и Льюисом, и он должен быть готовым ко всему в этой битве. За час до старта боксы превратились в муравейники под высоким давлением. В гараже Red Bull механики Макса работали точно и быстро. Кристиан Хорнер и Эдриан Ньюи стояли у мониторов, изучая телеметрию утренней разминки. Макс сидел в углу, надвинув кепку на глаза, слушая музыку. К нему подошел его гоночный инженер Джанпьеро Ламбьязе. — Температура трека выше, чем мы ожидали, Макс. Береги задние шины на первом секторе. Ферстаппен лишь коротко кивнул. Он не думал о шинах. Он думал о первом повороте. В боксах Ferrari атмосфера была более нервной. Шарль уже надел шлем, его взгляд через визор был зациклен на одной точке. Механики проверяли крепление руля, инженеры шептались над картами стратегии. Леклер чувствовал, как адреналин начинает покалывать кончики пальцев. Он подошел к выходу из боксов и на мгновение встретился взглядом с Максом, который как раз выходил на пит-лейн. Короткий кивок — признание равных. Прогревочный круг. Сильверстоун взревел голосами нескольких тысяч фанатов. Когда болиды замерли на решетке, тишина стала почти физически ощутимой. Пять красных огней. Погасли! Макс сорвался с места идеально, но Льюис Хэмилтон на своем Mercedes был как тень. Весь первый сектор они шли колесо в колесо. Алонсо, Норрис, Риккардо... Шарль, совершив блестящий старт, проскочил мимо Валттери Боттаса и закрепился на третьей позиции, наблюдая за безумной дуэлью впереди. Он видел всё с лучшего места. Сине-красный болид Макса и черная стрела Льюиса перекрещивали траектории, касались понтонами, боролись за каждый дюйм раскаленного асфальта. На прямой Хэмилтон снова пошел в атаку, но Макс жестко «захлопнул калитку». — Они так не доедут до финиша, — проговорил Шарль в радио, удерживая свою Ferrari в секунде за ними. И вот круг первый. Поворот Копс. Один из самых быстрых и опасных. Скорость — около 290 км/ч. Льюис заходит внутрь. Макс остается снаружи, не желая уступать. Монегаск идущий следом, видит, как две машины на огромной скорости устремляются в апекс. Секунда. Мгновение. Переднее левое колесо Mercedes задевает заднее правое Red Bull. Этого мизерного контакта на такой скорости достаточно, чтобы болид Макса мгновенно сорвало с траектории. Машина летит боком через гравийную ловушку, которая в этот раз не смогла её замедлить. Шарль резко вывернул руль влево, избегая летящих обломков и поднявшегося облака пыли. Его сердце пропустило удар, когда он увидел, как синяя машина на полной скорости, практически не теряя инерции, врезается в барьер из покрышек. Удар. 51G. Звук столкновения перекрыл даже рев моторов — тяжелый, глухой хруст углепластика о резину. Red Bull Макса буквально впечатался в стену, задняя часть машины подлетела в воздух, прежде чем замереть в груде искореженного металла. В эфире Шарля раздался голос инженера: — Safety car, Charles. Safety car. — Он в порядке? — быстро спросил Леклер, проезжая мимо места крушения. Он видел только неподвижный кокпит и оседающую пыль. — Это был очень тяжелый удар. На трибунах повисла мертвая тишина. Весь мир замер, глядя на экраны, где из разбитой машины не доносилось ни звука. Монегаск возглавил гонку, проезжая мимо замершего Red Bull круг за кругом, и каждый раз его взгляд невольно искал признаки жизни в том месиве из запчастей. Шарль пересек финишную черту вторым. Победа, которая была так близка, ускользнула от него на последних кругах, когда Льюис прошел его в том же самом повороте Копсе. Но сейчас, паркуя свою Ferrari в закрытом парке, Леклер меньше всего думал о потерянном кубке. Перед его глазами всё еще стоял кадр: синий болид, летящий в стену, и звук удара, который, казалось, он почувствовал всем телом даже сквозь гул собственного мотора. Он выпрыгнул из кокпита, едва дождавшись, пока механики закрепят машину. Не обращая внимания на официальных лиц, пытавшихся направить его к весам для взвешивания, Шарль сорвал шлем и перчатки. Его волосы были мокрыми от пота, а взгляд метался по пит-лейну. — Где Макс? — выпалил он, перехватив одного из сотрудников FIA. — Что с Ферстаппеном? — Шарль, сначала взвешивание, потом подиум... — начал было тот, но Леклер даже не дослушал. Он быстрым шагом направился в сторону моторхоума Red Bull. Атмосфера там была тяжёлой. Механики «быков» выглядели мрачными и злыми. Шарль увидел Джанпьеро Ламбьязе, который нервно листал что-то в планшете. — Джанпьеро! — окликнул его Монегаск. — Как он? Я видел аварию... это было ужасно. Инженер поднял на него усталый взгляд. В его глазах читалось беспокойство, которое обычно скрывалось за профессиональным спокойствием. — Он живой, Шарль. Это главное. — инженер тяжело вздохнул. — Его отправили в местный госпиталь на обследование. Нужно исключить внутренние повреждения и серьезное сотрясение. — Он в сознании? — голос Шарля дрогнул. — Да, орал на медиков, когда его грузили в вертолет. Это хороший знак, — Джанпьеро на мгновение слабо улыбнулся, но тут же посерьезнел. — После тестов его отпустят. Врачи говорят, что оставят в больнице на пару часов для наблюдения, а потом отвезут в отель здесь, в Сильверстоуне. Ему нужен полный покой. Шарль кивнул, чувствуя, как комок в горле начинает понемногу рассасываться. Но чувство вины — не за аварию, а за то, что он продолжал гонку, пока его друг и соперник летел в больницу — всё еще жгло изнутри. — В какой отель? — спросил он. — Whittlebury Hall. Но, Шарль... Хорнер сейчас в ярости, и там куча прессы. Не думаю, что это удачное время. — Мне плевать на прессу, — отрезал Леклер. — Спасибо, Ламбьязе. Церемония подиума прошла для монегаска как в тумане. Он стоял на второй ступени, слушал гимны, смотрел на празднующего Хэмилтона, но мысли были далеко. Как только формальности были закончены, а обязательные интервью даны, Шарль, даже не переодеваясь в гражданское, накинул фирменную толстовку поверх гоночного комбинезона и сел в свою дорожную машину. Whittlebury Hall находился совсем рядом с трассой. Когда Леклер подъехал, у входа уже дежурили несколько папарацци, но он проскочил через служебный вход, который ему открыл знакомый охранник. Он поднялся на нужный этаж и нашел номер. У двери стоял личный тренер Макса, Брэдли Скейнс. Он выглядел измотанным. — Привет, Брэд, — тихо сказал Шарль. — Его уже привезли? — Пять минут назад, — шепотом ответил Брэд. — Он очень бледный и всё тело болит, но врачи дали добро на отдых в отеле. Он сейчас пытается уснуть. — Можно мне зайти... буквально на минуту? Я просто хочу убедиться, что он действительно в порядке. Брэдли поколебался, глядя на решительное лицо монегаска, и медленно кивнул, приоткрывая дверь. В комнате было темно из-за плотно зашторенных штор, только тусклый свет от прикроватной лампы падал на кровать. Макс лежал на спине, обложенный подушками. На его лице были видны ссадины от ремней безопасности и шлема, а на руке — след от капельницы. Он не спал. Услышав шорох, Ферстаппен медленно повернул голову. — Леклер? — его голос звучал хрипло и непривычно слабо. — Ты что тут делаешь? Ты же должен праздновать свой подиум. Шарль подошел ближе и сел на край кровати. Он смотрел на Макса и не знал, что сказать. — Какой подиум, Макс... — монегаск покачал головой. — Ты нас всех до смерти напугал. Я ехал за тобой и видел, как ты ушел в стену. Я думал... думал, что... — последние слова он решил не произносить вслух. Макс попытался усмехнуться, но тут же поморщился от боли в ребрах. — Не дождешься, — выдавил Макс, пытаясь приподняться. — Нам ещё с тобой не одну гонку ездить вместе. Шарль мягко, но настойчиво придержал его за плечо. — Лежи, дурак. После такого удара нужен отдых. Макс снова поморщился, но позволил парню уложить себя обратно на подушки. На этот раз в его глазах не было вызова, только усталость и отголоски пережитого страха. — Ты выглядишь ужасно, — тихо сказал Шарль, внимательно осматривая ссадины и синяки на лице Макса. — Спасибо за комплимент. А ты пахнешь шампанским и жженой резиной, — попытался отшутиться Макс, но улыбка вышла слабой и болезненной. — Спасибо, что зашел. Правда, — он накрыл своей рукой ладонь монегаска. Они смотрели друг на друга, не отводя взгляд. Тишина в комнате была густой, наполненной лишь редким шумом проезжающих мимо машин и прерывистым дыханием двоих гонщиков. — Льюис выиграл? — спросил Макс через пару минут, его голос все еще звучал хрипло. — Да. Обошел меня за два круга до конца, — ответил Шарль, чувствуя, как в груди снова зарождается неприятный комок. — Черт… — Ферстаппен закрыл глаза, и на его бледных губах мелькнула тень разочарования. — В другой раз я его сделаю, даже можешь не сомневаться в этом, — монегаск встал и осторожно положил руку на его плечо, стараясь не задеть ушибы. — Отдыхай, Макс. Я пойду, — его рука задержалась дольше положенного, но Ферстаппен ничего не произнёс насчет этого. — Эй, Шарль, — окликнул его нидерландец, когда Леклер уже направлялся к двери. — Да? — Нет, ничего... спасибо ещё раз за то что приехал, — Макс едва улыбнулся, но эта улыбка была искренней. Леклер вышел и замер у самой двери, прижавшись лбом к прохладному дереву. Скейнса здесь уже не было, похоже он куда-то отошёл. Коридор отеля жил своей жизнью: где-то вдали слышались голоса персонала, хлопали двери, но для Шарля весь мир сейчас сжался до размеров этой темной комнаты за его спиной. Его ладонь всё еще покалывало в том месте, где её коснулся Макс. Это было странное, почти пугающее ощущение — словно через этот короткий контакт между ними прошел электрический разряд, выжгший все напускное соперничество, которое всегда присутствовало. Он уже собирался сделать шаг к лифту, когда тихий, почти неразличимый шум за дверью заставил его обернуться (или не шум). Монегаск не знал, что его подтолкнуло, но он снова взялся за ручку и бесшумно приоткрыл дверь. Макс продолжал лежать, глядя в потолок, и в полумраке его глаза казались неестественно темными. Увидев Шарля, он не удивился, словно ждал, что тот вернется. — Забыл что-то? — произнес Ферстаппен. Монегаск не ответил. Он медленно подошел к кровати, и на этот раз остановился вплотную, возвышаясь над Максом. В тишине комнаты возникло напряжение. Оно не имело ничего общего с яростью на трассе или адреналином гонки. Это было чистое притяжение, которое они оба чувствовали годами, но всегда прятали в себе. Макс медленно протянул руку — ту самую, на которой был след от иглы, — и перехватил запястье Шарля. Его пальцы были горячими, почти обжигающими на фоне озноба, который бил его тело. Он потянул Леклера на себя, заставляя его наклониться ниже. — Мы ведь оба знаем в чем дело... — голос Макса стал ниже, приобретая ту опасную, вибрирующую нотку, которая заставляла монегаска внутренне содрогаться. Леклер замер, оказавшись так близко, что чувствовал запах антисептика, исходящий от кожи Ферстаппена, и видел каждую искру в его расширенных зрачках. Между ними сейчас висело нечто настолько осязаемое, что казалось, протяни руку — и коснешься этой невидимой нити. — Ты сумасшедший, Ферстаппен, — выдохнул Шарль, и его дыхание коснулось губ парня. — Ты не лучше, — парировал нидерландец, не выпуская его руки. Взгляд Макса скользнул к губам монегаска, а затем снова вернулся к глазам. Они оба знали: сейчас, в этой тишине, они подошли к черте, за которой нет «Феррари», нет «Ред Булл» и нет чемпионата с дурацким подиумом. Есть только эта странная, болезненная тяга друг к другу. Макс медленно разжал пальцы, позволяя руке Шарля соскользнуть и отстранился, но не отпускал его взглядом. — Иди, Леклер. Тебе не нужно этого делать, — в его словах прозвучала тихая, почти нежная горечь. — Увидимся в Венгрии. Монегаск выпрямился, чувствуя, как в легких не хватает воздуха. Он ничего не сказал, лишь коротко кивнул и быстро вышел из комнаты, на этот раз не оборачиваясь и не возвращаясь. Выйдя на улицу, он подставил лицо вечернему ветру. «Что я только что хотел сделать..? Зачем я вообще вернулся к нему обратно?» — спрашивал Шарль сам себя. «Тебе не нужно этого делать» — эти слова Макса плотно засели у него в голове, заставляя вспоминать что он хотел сделать. Рука на запястье всё еще горела. Он знал, что через две недели они снова будут бороться за трассу, снова будут выбивать друг друга в поворотах, но теперь их будет преследовать эта общая тайна. Тайна о том, что настоящая гонка для них двоих началась не в Сильверстоуне, а в этом полутемном гостиничном номере. Венгрия. 2021 год. Венгрия встретила их удушающей жарой. Хунгароринг плавился под палящим солнцем, а воздух в паддоке казался настолько плотным, что его можно было резать ножом. Но для Шарля это пекло было ничем по сравнению с тем внутренним пожаром, который разгорался каждый раз, когда он видел вдалеке знакомую синюю кепку с номером «33». Прошло две недели, но фантомное ощущение горячих пальцев на запястье так и не исчезло. Леклер ловил себя на том, что во время интервью его взгляд невольно блуждал по толпе, выискивая Макса. Весь мир ждал продолжения борьбы между Ферстаппеном и Хэмилтоном после Сильверстоуна, журналисты жаждали крови и громких заявлений, но никто из них не догадывался, что главная борьба разворачивалась не между ними. Нидерландец выглядел восстановившимся, хотя в его движениях всё еще читалась некоторая осторожность. Он был неприступен, как скала, отвечая на вопросы прессы со своей фирменной прямотой. Однако Шарль видел то, чего не замечали другие: как Макс замирает на секунду, если их пути пересекаются на пит-лейне, и как темнеют его глаза, когда Леклер проходит мимо. Их первая настоящая встреча «лицом к лицу» произошла в четверг, в узком коридоре между моторхоумами. Вокруг была суета, механики катили тележки с оборудованием, но когда они поравнялись, время будто остановилось. Моненаск шел в наушниках, делая вид, что полностью погружен в музыку, но когда Ферстаппен оказался в шаге от него, он почувствовал это кожей. Напряжение. То самое, которое было тогда в номере. Макс не остановился, но, проходя мимо, он намеренно задел плечо Шарля. Это было не случайно. Леклер почувствовал, как по спине пробежал разряд, и резко обернулся. Ферстаппен тоже остановился и медленно повернул голову. На его лице не было улыбки. Только этот пронзительный, почти невозможный взгляд, который невозможно было разобрать. — Готов к гонке, Леклер? — негромко спросил Макс. Его голос больше не был слабым и хриплым, как в ту ночь в отеле. В него вернулась сталь, но в глубине всё еще вибрировала та самая нотка, которую слышал только Шарль. — Больше, чем ты думаешь, — ответил монегаск, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Ребра больше не болят? Макс сделал шаг назад, поворачиваясь и сокращая расстояние между ними, наплевав на то, что в любой момент из-за угла мог выйти кто-то из журналистов. Он посмотрел на запястье Леклера, а затем снова поднял глаза к лицу парня. — На трассе нет месте для боли, ты сам это знаешь, — произнес нидерландец. — Не разочаруй меня завтра. Он развернулся и ушел, оставив Шарля стоять в раскаленном коридоре. Моненаск сжал кулаки, чувствуя, как адреналин смешивается с чем-то гораздо более опасным. Но теперь правила игры изменились. Если раньше они боролись за очки и позиции, то теперь за каждым их движением на трассе стояло нечто личное и потаëнное. Это была игра на выживание, где призом был не кубок, а возможность снова оказаться в той опасной близости, от которой обоим не хватало воздуха. Шарль надел шлем, готовясь к первой практике. Когда визор опустился, он увидел в зеркалах заднего вида синий болид Red Bull, выезжающий из боксов. «Гонка началась, Макс», — подумал он, нажимая на газ. — «И на этот раз я не позволю тебе просто так отступить».