Монополия

Вокзал встретил его гулкой пустотой и запахом хлорки. Автоматические камеры хранения находились в цокольном этаже, в тупике, куда редко заходили даже охранники. Ячейка 347. Он вставил ключ, который дала Кейли. Замок поддался с тихим, хорошо смазанным щелчком. Внутри лежал металлический кейс. Тяжёлый. Натаниэль вытащил его, поставил на пол, открыл. Бумаги. Много бумаг. Распечатки счетов, фотографии, какие-то записи. И отдельно — толстая папка с надписью от руки, сделанной отцовским, острым почерком: «МЭРИ. ПРУСТ. РИКО». Он сел прямо на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к ячейкам, и начал читать. Сначала шли финансовые документы. Они подтверждали то, что он уже знал: Рико годами воровал у клана, создавая теневую казну. Схемы, подставные фирмы, офшоры. Всё, чтобы ослабить Ичиро и в нужный момент нанести удар. Потом пошли личные записи отца. Сухие, скупые, безэмоциональные. Но от каждой строчки у Натаниэля внутри что-то обрывалось. «Мэри работала в доме Кенго. Няня Рико. 2000–2003». «Пруст. Имел связь с Мэри. Добровольно. С её стороны — расчёт». «Мэри знала о домогательствах Пруста к Рико. Молчала. Получала деньги, подарки, положение». Он перевернул страницу. Фотография. Его мать — молодая, красивая, с ещё не тронутым безумием лицом — стоит рядом с мужчиной. Пруст. Тот самый, который пытался домогаться Эндрю. Тот самый, которому Эндрю отрезал кисть. На снимке Пруст обнимает Мэри за талию. Слишком интимно. Слишком по-хозяйски. Её рука лежит на его груди. Она улыбается. Не наигранно. По-настоящему. Следующая страница. Копия показаний информатора. Имя затёрто. «Мэри вступила в связь с Прустом добровольно. Он был старше, богат, влиятелен. Она хотела выбраться из бедности, хотела власти, хотела чувствовать себя особенной. Он давал ей это. Взамен она стала его глазами и ушами в доме Кенго. Следила за Рико, докладывала о каждом шаге мальчика. Знала, что Пруст делает с ребёнком. Знала — и молчала. Потому что он обещал ей будущее». «Когда Пруста изгнали из клана после инцидента с мальчишкой Миньярдом, Мэри осталась. Она уже втёрлась в доверие к Кенго, к Натану. Вышла замуж за Натана. Родила сына. Но связи с Прустом не разорвала. Он продолжал платить ей. Через неё Рико — уже выросший, уже ненавидящий всех, — получил доступ к информации изнутри клана». Натаниэль перестал дышать. Он читал дальше, уже не чувствуя холода кафеля, не слыша гула вентиляции. Страницы мелькали одна за другой. И наконец — последняя запись, сделанная отцом за несколько дней до смерти. Почерк был неровным, торопливым, будто он писал это в спешке, зная, что времени мало. «Мэри отравила меня. Подсыпала яд в кофе. Медленный, безвкусный, без запаха. Я почувствовал неладное слишком поздно. Противоядия не существует. Я умираю. Врачи говорят — сердце. Но я знаю правду. Это она». «Я не могу убить её. Не могу. Натаниэль любит её. Она — всё, что у него есть, кроме меня. Если я убью её, он никогда не простит. Если я расскажу ему правду — это сломает его. Я должен молчать. Должен защитить его от этого знания. Пусть думает, что она просто больна. Пусть помнит её той, какой она была до... всего». «Я оставляю это досье. Если ты читаешь это, Натаниэль, значит, меня уже нет. Прости, что не рассказал тебе сам. Прости, что оставил тебя с этим. Я хотел защитить тебя. Не смог. Теперь ты должен знать правду. Твоя мать убила меня. Она работала на Пруста. Она работала на Рико. Она предала всё, ради чего я жил. Она предала тебя». «Будь осторожен. Пруст жив. Он скрывается. Рико — его марионетка. Они уничтожат клан, если их не остановить. Ты — моя последняя надежда. Отомсти за меня. Защити Ичиро. И постарайся... постарайся не стать таким, как они». «Я любил тебя, сын. Прости, что не говорил этого чаще. Прощай». Натаниэль закрыл глаза. В ушах зашумело. Не кровь — океан. Чёрный, ледяной, бездонный. Он видел лицо матери. То, которым она смотрела в стену. То, которым она кричала на него в день похорон отца: «Ты станешь таким же ублюдком, как и он!» То, которым она улыбалась ему в редкие, светлые минуты детства. Всё было ложью. Каждое «я люблю тебя», каждое прикосновение, каждая колыбельная. Она убила его отца. Не Рико. Не Пруст. Она. Своими руками. Подсыпала яд в кофе человеку, который любил её, который дал ей дом, который растил их сына. И она сделала это ради кого? Ради Пруста — растлителя, садиста, чудовища. Ради Рико — психопата, который потом медленно травил её саму, превращая в безумную развалину. Она была не жертвой. Она была соучастницей. Добровольной. Жадной. Подлой. Он открыл последнюю страницу. Медицинское заключение. Имя пациентки — Мэри. Дата — примерно тогда, когда её психическое состояние резко ухудшилось. «Диагноз: острое психотическое расстройство на фоне тяжёлой интоксикации. В крови пациентки обнаружены следы вещества [название стёрто]. Предположительно, длительное применение малых доз привело к необратимым изменениям психики. Источник отравления — предположительно, Рико или Пруст. Мотив — Мэри стала не нужна. Она слишком много знала». Рико. Или Пруст. Или они оба. Когда она стала не нужна, её медленно, методично сводили с ума. Травили годами, превращая в овощ, в тень, в безумную женщину, которая смотрела в стену и забывала своё имя. А она, даже теряя рассудок, продолжала молчать о том, что сделала. Из страха? Из стыда? Из последних остатков той гордости, которая когда-то заставила её лечь в постель к чудовищу ради «красивой жизни»? Натаниэль аккуратно сложил бумаги обратно в кейс. Закрыл замок. Встал. Он не чувствовал ничего. Абсолютно ничего. Ни гнева, ни боли, ни горя. Только пустоту. Такую глубокую, что в ней могла бы поместиться вся Вселенная. Он сел в машину и поехал на базу. Дорога была пустой, тёмной, бесконечной. Фары выхватывали из мрака серый асфальт, редкие деревья, покосившиеся столбы. Он сжимал руль и смотрел вперёд невидящим взглядом. В голове крутились обрывки прочитанного. Лицо матери на фотографии с Прустом. Её улыбка. Её рука на его груди. Последние слова отца: «Я любил тебя, сын. Прости, что не говорил этого чаще». — Тварь, — прошептал он. Губы едва шевелились. — Ты была тварью. Всю мою жизнь. Всю свою чёртову жизнь. Он ударил ладонью по рулю. Раз. Другой. Третий. — Ты убила его! Ты убила моего отца! Он умирал, зная, что его отравила собственная жена! Он писал это, пока яд разъедал его изнутри, а ты, наверное, сидела рядом и делала вид, что горюешь! Ты спала с этим ублюдком, ты покрывала его, ты смотрела, как он ломает детей, и молчала! А потом травила того, кто тебя любил! Кто дал тебе дом, имя, сына! Голос сорвался. Он не плакал — слёз не было. Только сухой, хриплый крик, который эхом отдавался от стенок салона. — Он не спасся! Никто его не спас! Он просто... умер. Один. Зная, что его предал самый близкий человек. А я.… я стоял на его похоронах и думал, что мне всё равно. Что я ничего не чувствую. А он... он любил меня. Он писал это, умирая. «Я любил тебя, сын». А я даже не знал. Не сказал ему. Ни разу. Он засмеялся. Страшно, надломлено, без капли веселья. — Ты получила, что заслужила. Рико отравил тебя. Медленно, годами, капля за каплей. Ты сходила с ума, смотрела в стену, забывала своё имя, а он смотрел и улыбался. Он отомстил тебе за то, что ты знала. За то, что видела, как Пруст ломает его. За то, что молчала. Ты думала, что ты в сговоре с ними? Ты была расходным материалом. Отработанным шлаком. Он снова ударил по рулю. — А я... я любил тебя. Я жалел тебя. Я думал, ты жертва. Больная, сломленная женщина, которая потеряла мужа и не справилась. Я сидел с тобой в той чёртовой гостиной, держал тебя за руку, слушал, как ты шепчешь «я люблю тебя, сынок». И верил. Верил, что это правда. Он замолчал. Тишина в салоне стала оглушительной. Только шум двигателя и шорох шин по асфальту. — Ты не любила меня, — сказал он наконец, и голос его был пустым, как ночное небо. — Ты не любила никого. Ты любила только себя. И свою чёртову красивую жизнь, за которую заплатила чужими смертями. Смертью моего отца. Моим детством. Моей способностью верить людям. Он замолчал. Смотрел на дорогу, уходящую в темноту, и чувствовал, как внутри что-то окончательно, бесповоротно умирает. Не любовь к матери — её не было уже давно, он просто не хотел себе в этом признаваться. Умерла надежда. Надежда на то, что в его прошлом было хоть что-то настоящее. Что мать, пусть больная, пусть сломленная, всё-таки любила его. Что отец погиб, защищая свои убеждения, а не от руки собственной жены. Что его детство, каким бы мрачным оно ни было, не было построено на лжи. Всё ложь. Всё. Он посмотрел на кейс на пассажирском сиденье. Там лежала правда. Вся, до последней страницы. И он повезёт её Ичиро. Он покажет всем, кем была Мэри. Кем был Пруст. Кем был Рико. Он уничтожит их всех. Даже мёртвых. Даже память о них. Он нажал на газ. Фары появились из ниоткуда. Он не заметил их. Не услышал. Только удар — резкий, оглушительный скрежет металла. Машину закрутило, понесло юзом по мокрому асфальту. Удар о столб. Подушка безопасности взорвалась в лицо белой горячей волной. Стекло брызнуло осколками. Натаниэль повис на ремне, оглушённый, дезориентированный. Во рту — вкус крови. В ушах — пронзительный звон. Перед глазами плыли цветные круги. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Рёбра прострелило острой болью. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Кейс. Кейс нельзя отдавать. Там всё. Вся правда. Последние слова отца». Дверь с его стороны с лязгом распахнулась. Чьи-то руки грубо выволокли его из салона, швырнули на асфальт. Он попытался сфокусировать взгляд. Над ним стояли трое. Лиц не разобрать — только тёмные силуэты на фоне слепящих фар второй машины. — Кейс в салоне, — сказал один. — Забирай. — А этот? Добить? — Нет. Босс сказал — живым. Пруст хочет с ним поговорить. Пруст. Имя ударило, как пощёчина. Пруст. Тот самый. Который спал с его матерью. Который растлевал Рико. Который пытался сломать Эндрю. Который, как думали все, исчез после того, как ему отрезали кисть. Он жив. Он здесь. И он хочет поговорить. — В багажник его. Удар по затылку. Вспышка боли. И тьма.