Монополия

Дождь начинался не сразу. Сначала просто небо затянуло серой тканью, потом ветер пригнал запах сырой земли, и только когда гроб уже опускали, ударили первые тяжёлые капли. Натаниэль стоял чуть поодаль, зажмурившись. Не от дождя. Он не понимал, что чувствует. Внутри было пусто и шумно одновременно — как в комнате, где одновременно включили все радиоприёмники и ни один не поймал волну. Он смотрел на гроб. Дерево. Ручки. Кто-то положил цветы. Интересно зачем они нужны. Отец. Это слово ничего не значило. Ну, то есть значило, конечно: мужчина, который жил с ними, иногда разговаривал, иногда молчал, пытался любить. Который уходил поздно и возвращался рано или не возвращался вовсе. Который пах кожей и чем-то металлическим, острым. Но сейчас этот мужчина лежал в ящике. Натаниэль перевёл взгляд на мать. Она стояла на коленях прямо в грязи — чёрное платье, чёрные волосы, чёрные круги под глазами. Её крик разрывал воздух. Не слова. Просто звук. Как будто внутри неё что-то сломалось, и теперь осколки выходили наружу через горло. — Мэри, — тихо сказал кто-то из людей, пытаясь поднять её за локоть. — Хватит. Хватит уже. Она не слышала. Или слышала, но не могла остановиться. Её тело трясло, пальцы вцепились в мокрую землю, будто она хотела лечь с ним вырыв яму рядом. Почему она так громко плачет? — подумал Натаниэль. И тут же сам себя одёрнул. Потому что муж умер. Потому что она его любила…наверное. Потому что теперь она одна. Потому что у неё нет ничего, кроме сына, который… Который даже не знает, как правильно стоять на похоронах. Ему было девятнадцать. В прошлом месяце — девятнадцать. Он умел переводить с трёх языков, разделывать тушу. Это отец научил, хотя мать злилась, кричала и они ссорились. Читать людей по лицам и не лезть в чужие разговоры. Но он не умел быть здесь. Не умел быть тем, кого сейчас все разглядывали. Клан Морияма пришёл почти полностью. Натаниэль краем глаза видел их: тёмные пальто, жёсткие лица, оценивающие взгляды. Он узнавал некоторых. Других видел впервые. Все они смотрели на гроб, но он чувствовал — смотрят на него. Сын мясника. Отец никогда не называл свою работу напрямую. «Заготовки», говорил он. «Встречи». «Урегулирование». Натаниэль не был дураком. Он догадывался. Но никогда не спрашивал. — Ты похож на него, — раздался голос сбоку. Натаниэль обернулся. Мужчина. Лет тридцать. Спокойное лицо, умные глаза, ни капли фальши. Ичиро. — Я знаю, — ответил Натаниэль тихо. — Ты знаешь, что он делал? Пауза. Дождь бил по плечам. — Не до конца, — тихо сказал Натаниэль. Ичиро кивнул, будто ожидал этого ответа. Он не стал ничего объяснять. Только положил руку на плечо — коротко, почти по-братски — и отошёл к другим. Мать всё ещё плакала. Гроб уже засыпали. Лопаты переходили из рук в руки, земля стучала по дереву глухо и неласково. Кто-то читал молитву. Кто-то курил в стороне. Натаниэль стоял и смотрел, как исчезает под слоем грязи единственное, что связывало его с прошлым. Он не знал, что его ждёт. Не знал, что отец был не просто «мясником» в переносном смысле. Что должность передаётся по наследству. Что клан уже решил его судьбу, пока он стоял здесь, мокрый и потерянный. Не знал, что мать плачет не только по мужу. Она плакала ещё и потому, что знала: сын теперь тоже мясник. А Натаниэль просто стоял и думал: как странно пахнет дождь, когда смешивается с землёй и цветами. Мать уже увели. Он повернулся и пошёл прочь с кладбища, не попрощавшись. Дом встретил его тишиной. Это была та тяжёлая, давящая тишина, когда все вещи стоят на своих местах, но кажется, что они чужие. Кресло отца — пустое. Чашка, из которой он пил кофе по утрам, — вымыта и стоит на сушилке, как будто он мог вернуться. Натаниэль скинул мокрое пальто на пол. Не повесил. Просто уронил. — Ты будешь это есть? — спросил он, открывая холодильник. Пусто. Почти пусто. Хлеб, масло, начатая банка оливок. Мать сидела за столом. Она не переодевалась. Чёрное платье было в грязи, волосы слиплись, под глазами — чёрные разводы туши. Она смотрела в стену. Пальцы её лежали на столешнице неподвижно, как у куклы. — Я спросил, — повторил Натаниэль, — ты будешь есть? — Есть? — Мэри подняла голову. Голос её был странным — не громким, не тихим. Чужим. — Ты говоришь о еде, когда его только что закопали? — Мы должны поесть. — Мы должны молиться! Натаниэль закрыл холодильник. Прислонился спиной к плите. Скрестил руки. — Он не был верующим. — А ты откуда знаешь?! — Она вскочила. Стул с грохотом отлетел к стене. — Ты вообще ничего о нём не знаешь! Ты даже не спросил, кем он был! Никогда не спрашивал! Сидел в своей комнате, переводил свои книжки, резал мясо на кухне и делал вид, что мы — нормальная семья! — А ты делала вид, что ты — нормальная, — тихо ответил Натаниэль. Мэри замерла. — Что ты сказал? — Ты слышала. Она подошла к нему. Быстро. Бесшумно. В два шага — и оказалась прямо перед лицом. Пахло от неё дождём, землёй и чем-то сладким, приторным — возможно, тем самым лекарством, которое она иногда забывала принимать. — Ты смеешь меня судить? — Я не сужу. — Судишь! — Она ударила ладонью по стене рядом с его головой. — Ты всегда меня судил! С детства! Как будто это я была больной, а не он! Как будто это он не приводил в дом этих… этих… Она запнулась. Губы задрожали. Натаниэль не шелохнулся. — Кого он приводил? — спросил он спокойно. Мэри отшатнулась. Посмотрела на него так, будто увидела впервые. — Ты правда не знаешь? — Знаю, что ты сейчас сорвёшься. — Я уже сорвалась, дорогой. — Она рассмеялась — коротко, надрывно, как чайка над свалкой. — Я сорвалась двадцать лет назад, когда вышла за него замуж. Натаниэль молчал. Она смотрела на него. Долго. Потом её лицо изменилось — гнев ушёл, осталась только пустота. И в этой пустоте появилось что-то новое. Холодное. Уверенное. — Ты станешь таким же, — сказала она тихо. — Таким же ублюдком. — Мам… — Не перебивай меня. — Она подошла ближе. Положила ладонь на его щёку. Ладонь была холодной, как у покойницы. — Ты слышишь меня, Натаниэль? Ты станешь таким же ублюдком. Ты уже стал. Просто ещё не понял. У тебя его руки. Его глаза. Та же жестокость, которую ты прячешь за тишиной. Я видела, как ты смотришь на людей. Ты смотришь на них, как на мясо. — Это неправда. — Правда. — Она убрала руку. — И когда ты это поймёшь… ты меня возненавидишь за то, что я сказала тебе правду. В дверь постучали. Не робко. Не вежливо. Три тяжёлых, размеренных удара — как приговор. Натаниэль перевёл взгляд на дверь. Потом на мать. Она вдруг побледнела. Сильнее, чем была. И отступила на шаг. — Кто это? — спросил он. Она не ответила. Он открыл сам. На пороге стоял старик. Высокий. Сухой. С седыми волосами, зачёсанными назад, и глазами, которые видели слишком много смертей, чтобы бояться ещё одной. Кенго. Глава клана Морияма. За его спиной — дождь. Две машины. Трое охранников. — Натаниэль, — сказал Кенго без приветствия. — Мне нужно с тобой поговорить. — О чём? Старик посмотрел поверх его плеча. На Мэри. Та стояла у стола. Её трясло. Всё тело — от пальцев до челюсти — ходило ходуном, как будто внутри неё включили мотор на максимальную мощность. — О контракте, — ответил Кенго. — Твоего отца больше нет. Кто-то должен занять его место. — Я не… — Ты мясник, Натаниэль. — Голос Кенго не допускал возражений. — По крови. По наследству. По праву. Отец подписал договор двадцать лет назад. Теперь твоя очередь. Мэри закричала. Не так, как на похоронах. Там это была боль. Здесь — ярость. — Нет! — Она бросилась к двери, но охранник мягко, но жёстко перехватил её за плечи. — Нет! Он не будет! Он не мясник! Он мой сын! Кенго не обернулся. — Уведите её, — сказал он одному из своих людей. — НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! — Мэри вырывалась. Её лицо исказилось, слёзы смешались с остатками туши, она выглядела безумной. По-настоящему безумной. Не такой, как утром. Утром она была вдовой. Сейчас она была зверем в клетке. — НАТАНИЭЛЬ! НАТАНИЭЛЬ, НЕ СЛУШАЙ ЕГО! ОН УБЬЁТ ТЕБЯ! ОНИ ВСЕ УБЬЮТ ТЕБЯ, КАК УБИЛИ ОТЦА! — Уведите, — повторил Кенго. Охранник поволок её прочь. Она царапалась. Плевалась. Кричала так, что стёкла дрожали. — ТЫ УБЛЮДОК! — орала она уже не Кенго, а сыну. — ТЫ ТАКОЙ ЖЕ УБЛЮДОК, КАК И ОН! ТЫ ВСЕХ ИХ УБЬЁШЬ! ТЫ НИКОГДА НЕ БУДЕШЬ СЧАСТЛИВ! НИКОГДА! СЛЫШИШЬ?! Дверь за ней закрылась. Стало тихо. Натаниэль стоял в прихожей. Лицо его ничего не выражало. Только руки — он сунул их в карманы, чтобы никто не видел, как они дрожат. Кенго смотрел на него внимательно, как на коня перед покупкой. — Садись, — сказал старик. — Нам нужно поговорить. Натаниэль сел. Потому что у него не было выбора. После того как затихли крики матери, после того как хлопнула дверь и моторы машин унесли её куда-то — в безопасное место или просто подальше, — наступила та тишина, когда слышно, как пыль садится на мебель. Кенго снял пальто. Не попросил разрешения. Просто повесил его на спинку стула, как будто был здесь хозяином. Может, так оно и было. — Ты не предлагаешь мне чай? — спросил он, садясь за стол. Натаниэль всё ещё стоял у двери. — Воды нет. Я не грел. — Найди. Это был не вопрос. Не просьба. Приказ, обёрнутый в вежливость. Натаниэль нашёл. Поставил чайник. Достал две кружки — ту, из которой пил отец, и другую, с трещиной. Кенго взял отцовскую. Натаниэль промолчал. Они сидели друг напротив друга. Старик — спокойный, тяжёлый, как гранитная глыба. Молодой — сжатый, напряжённый, как пружина. — Ты боишься меня? — спросил Кенго. — Да. — Хорошо. — Старик кивнул. — Значит, у тебя есть инстинкт самосохранения. Твой отец тоже меня боялся. Но он никогда не показывал этого. Ты — показываешь. Это слабость. Натаниэль не ответил. Чайник закипел. Он разлил кипяток по кружкам — молча, аккуратно, как учил отец: не спеша, чтобы не расплескать. Кенго смотрел на его руки. — Он тебя учил? — Резать. Разделывать. Точить ножи. — А убивать? Натаниэль поднял глаза. — Я смотрел. Кенго замер. — Смотрел? — С детства. — Голос Натаниэля был ровным. Слишком ровным для девятнадцати лет. — Отец не прятал. Он просто не закрывал дверь. Сначала я сидел на лестнице. Потом он поставил для меня ящик в углу подвала. Я смотрел, как он работает. С семи лет. Старик медленно отставил кружку. — Твоя мать знала? — Нет. — Натаниэль усмехнулся — коротко, без тепла. — Она думала, мы с отцом в гараже. Или на рыбалке. Или он учит меня ремеслу. Ножевому. Мясницкому. Настоящему — с тушами. Она не знала, что туши бывают разными. Кенго молчал. Долго. Потом провёл ладонью по лицу — жест усталого человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, но всё ещё способен на боль. — Я не знал, — сказал он тихо. — Натан мне не говорил. — Он никому не говорил. — Натаниэль сжал кружку. — Он сказал мне: «Ты не должен врать матери. Ты просто не должен рассказывать. Это разные вещи». Я не врал. Я просто молчал. Пятнадцать лет. — И ты не боялся? — спросил Кенго. — В семь лет? Смотреть на такое? Натаниэль поднял на него глаза. В них не было детской наивности. Вообще ничего не было. Только холодная, спокойная пустота, которую можно было принять за безразличие. Но Кенго знал — это не безразличие. Это защита. — Боялся, — сказал Натаниэль. — Первый раз. Очень сильно. Меня тошнило три дня. Отец не ругал. Он просто сказал: «Привыкнешь». И я привык. — Это не то, чему стоит учить ребёнка. — Он не учил. Он показывал. А я сам решал — смотреть или нет. Я выбирал смотреть. Повисла тишина. Кенго смотрел на молодого человека, и в его взгляде смешивалось уважение, горечь и что-то ещё — может быть, сожаление. Он знал Натаниэля маленьким. Рыжий мальчишка, который спрятался под стол на его дне рождения. Который выбрал красный леденец, потому что «он как кровь, но сладкий». Отец тогда побледнел. А Кенго подумал: этот мальчик — его сын. Точно его сын. — Я хорошо относился к тебе, когда ты был маленьким, — сказал Кенго неожиданно. — Ты помнишь? — Помню. Вы давали мне конфеты. Сажали на колени. Рассказывали истории про море. — Я любил твоего отца, — продолжал Кенго. — Он был моим другом. Настоящим. Таких мало. Он вытаскивал меня из дерьма больше раз, чем я могу сосчитать. Он был жестоким. Иногда — слишком жестоким. Но он был преданным. И он верил в тебя. — Он верил, что я стану мясником? — спросил Натаниэль. — Он верил, что ты выживешь. В этом мире. Среди этих людей. — Кенго постучал пальцем по столу. — И он был прав. Ты видел всё с детства. Ты не сломался. Ты научился молчать. Это дорогого стоит. Старик выпрямился. Тепло в его глазах погасло — он снова стал главой клана. — Я уважал твоего отца, Натаниэль. И я уважаю тебя. Поэтому я буду с тобой честен. Садись. Нам нужно поговорить о контракте. Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. Старый. Пожелтевший по краям. Натаниэль узнал почерк отца — острые углы, нажим, как будто он давил на ручку, чтобы буквы не смели кривиться. — Это копия. Оригинал у меня. — Кенго положил лист на стол. — Твой отец подписал его, когда тебе было три месяца. Он обязался работать на клан до своей смерти. Взамен мы защищали его. И вас. Твою мать. Тебя. — Защищали? — Натаниэль усмехнулся. — Кто же тогда его убил? Кенго не ответил. Просто смотрел. — Контракт, — продолжил старик, — предусматривает две вещи. Первое: должность мясника не может быть вакантной. Если тот, кто её занимает, умирает, клан выбирает преемника. Обычно — кого-то со стороны. Обученного. Готового. — Но в моём случае… — В твоём случае есть пункт. — Кенго ткнул пальцем в строку. — Твой отец настоял. Он сказал: «Если я умру, моё место занимает мой сын. Потому что я не доверяю чужакам. И потому что он уже всё видел. Он готов». Натаниэль прочитал строку. Почерк отца. Те же острые буквы. «В случае моей смерти все права и обязанности переходят к моему единственному сыну — Натаниэлю Веснински. Отказ невозможен. Наказание за отказ — смерть.» — Он не спросил меня, — тихо сказал Натаниэль. — Он знал, что ты не откажешься. — Почему? — Потому что ты уже один из нас. — Кенго посмотрел ему прямо в глаза. — Ты смотрел, как убивают, с семи лет. Ты не кричал. Не мешал. Не рассказывал матери. Ты просто сидел в углу на ящике и запоминал. Твой отец не учил тебя убивать. Но он учил тебя главному — молчать и не бояться вида крови. А остальному ты научишься. Натаниэль опустил глаза на лист. — Какие у меня обязанности? Кенго откинулся на спинку стула. — Мясник решает проблемы. Те, которые нельзя решить словами. Те, после которых остаются… — он замялся на секунду, — остатки. Те, о которых никто не должен знать. Ты будешь работать один. У тебя не будет помощников. Только тот, кто прикроет спину. — Кто? — Ему представят тебя завтра. Его зовут Эндрю. Он мой человек. Он будет твоим охранником. И он не должен знать, кем ты работаешь. — Почему? — Потому что так надо. — Кенго встал. — Ты будешь жить в другом месте. Я приготовил дом. Вещи соберёшь завтра. Мать… с матерью всё будет в порядке. Я обещаю. — Она не знала, — тихо сказал Натаниэль. — Никогда. Она думала, что отец просто жестокий. Что он кричит на меня. Что он занят работой. Она не знала, что в подвале. И не узнает. Кенго посмотрел на него долго. — Это твой выбор. — Это защита. Если она узнает, она не выживет. Она и так едва держится. Старик кивнул. Не спорил. — Тогда я сохраню твою тайну. Натаниэль встал. — Вы не ответили, кто убил отца. Кенго надел пальто. Поправил воротник. Посмотрел на молодого человека — долго, внимательно, как врач перед тяжёлым диагнозом. — Я уважал твоего отца, Натаниэль. Я хорошо к тебе относился, когда ты был маленьким. Поэтому я скажу тебе правду — но не сегодня. Сегодня ты подпишешь контракт. А завтра станешь мясником. И когда ты поймёшь, что это значит… ты, возможно, возненавидишь меня за то, что я не остановил тебя. Он протянул ручку. — Подписывай. Натаниэль взял ручку. Пальцы не дрожали. Он подписал. Кенго взял лист, сложил его, убрал во внутренний карман. Потом положил руку на плечо Натаниэлю — тяжело, по-отечески. — Твой отец гордился бы тобой. — Он никогда не говорил этого. — Он не умел говорить. — Кенго убрал руку. — Но он любил тебя. По-своему. И он знал, что ты смотришь. Он нарочно не закрывал дверь, Натаниэль. Он хотел, чтобы ты видел. Чтобы ты был готов. И ты готов. Старик повернулся и пошёл к двери. На пороге остановился. — Завтра в семь. Приведи себя в порядок. И не опаздывай. Дверь закрылась. Натаниэль остался один. На столе — две кружки с остывшим чаем. На плите — невыключенный чайник. На полу — грязные следы от ботинок старика. Он сел на пол. Прямо там, где стоял. Обхватил колени руками. Вспомнил подвал. Семь лет. Первый раз. Отца, который не оглядывался, когда маленький Нат тихо спускался по лестнице. Ящик в углу. Запах железа и сладости. «Привыкнешь» — сказал отец. И он привык. Мать никогда не узнает. Ни о подвале. Ни о том, что её сын смотрел с детства. Ни о том, кем он станет завтра. Она думала, что её муж был просто жестоким. Что он кричал. Что он был холодным. Она не знала, ничего о них. Натаниэль не заплакал. Потому что мясники не плачут. Он просто сидел в пустом доме, слушал, как тикают часы, и ждал завтрашнего дня.