Монополия

День похорон выдался на удивление солнечным. Словно небо издевалось. Натаниэль стоял у свежей могилы — второй за такой короткий, чудовищно сжатый промежуток времени — и смотрел, как комья земли падают на крышку простого деревянного гроба. Мать не любила роскошь. Она вообще мало что любила в последние годы. Он выбрал самое простое, что было в похоронном бюро. Отец, по крайней мере, лежал в лакированном дереве с бронзовыми ручками. Мать — в сосновых досках. Людей было мало. Лисы стояли чёрной молчаливой группой поодаль, давая ему пространство. Эндрю — тенью за правым плечом. Ичиро приехал, выразил соболезнования и уехал — дела клана не ждали даже мёртвых. Когда церемония закончилась, и могильщики начали свою работу, к Натаниэлю подошёл Стюарт. Высокий, светловолосый, с лицом, которое казалось высеченным из того же камня, что и надгробия вокруг. Он положил руку на плечо племяннику. — Я остаюсь, — сказал он тихо, глядя на могилу сестры. — На месяц. Может, больше. Пока Рико не будет мёртв, а ты не будешь в безопасности. Натаниэль не ответил. Он просто смотрел, как земля поглощает последнее, что связывало его с прошлой жизнью. — Твоя мать… она была сложным человеком, — продолжил Стюарт. — Но она любила тебя. По-своему. Так, как умела. — Я знаю. — Я не смог защитить её. Но тебя — смогу. Обещаю. Натаниэль повернулся к нему. В его глазах не было ни благодарности, ни тепла. Только холодная, уставшая констатация факта. — Защити, — сказал он. — Потому что я больше никому не верю на слово. Он развернулся и пошёл к машине, даже не взглянув на могилу. Крыша базы встретила их привычным ветром и запахом приближающегося дождя. Натаниэль стоял у парапета, сжимая пальцами холодный металл, и смотрел на город. Эндрю, как всегда, был рядом. Молчал. Крутил зажигалку. Но сегодня в его молчании чувствовалось что-то другое. Натянутость. Ожидание. — Ты сегодня был очень трогателен, — нарушил тишину Натаниэль. Его голос сочился ядом. — «Я никуда не уйду», «я здесь». Прямо рыцарь в сияющих доспехах. Только вот доспехи у тебя ржавые, а меч — тупой. Эндрю перестал крутить зажигалку. — Твоя благодарность, как всегда, ослепляет. — Благодарность? — Натаниэль резко развернулся. — За что мне тебя благодарить? За то, что ты сидел на полу и щёлкал своей чёртовой игрушкой, пока я сходил с ума? За то, что твой брат жив, а моя мать — нет? За то, что ты смотришь на меня своими пустыми глазами и думаешь, что этого достаточно? — А чего ты хочешь? — голос Эндрю стал ниже, опаснее. Он шагнул вперёд. — Чтобы я плакал? Кричал? Рвал на себе волосы? Я не умею, Натаниэль. Меня этому не научили. Я умею только быть рядом. Это всё, что у меня есть. И если тебе этого мало — мне жаль. — Мне не нужно твоё «рядом»! — выплюнул Натаниэль. — Мне нужны ответы! Мне нужен Рико, привязанный к стулу, и нож в моей руке! Мне нужна кровь! А ты… ты просто стоишь и смотришь! Как смотрел, когда умирал мой отец, когда умирал Кенго, когда горела моя мать! Ты всегда просто смотришь! — Я не смотрел, — тихо сказал Эндрю. — Я ждал. — Чего?! — Тебя. Он сократил расстояние в один шаг. Натаниэль даже не успел понять, что происходит, как чужие пальцы сжали ворот его куртки, рванули вперёд, и его губы обожгло чужим дыханием. Поцелуй был резким. Злым. Как удар. В нём не было нежности, не было романтики — только отчаяние, ярость и что-то ещё, чему Натаниэль не мог подобрать названия. Губы Эндрю были сухими, горячими, требовательными. Он целовал так, будто пытался выпить из Натаниэля всю его боль, весь его гнев, всю его сущность. Натаниэль замер на долю секунды. А потом ответил. С той же яростью, с тем же голодом. Его руки сами взлетели, сжимая плечи Эндрю, притягивая ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Это был не поцелуй. Это была битва. Столкновение двух одиноких, искалеченных душ, которые слишком долго притворялись, что им никто не нужен. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Эндрю горели — впервые Натаниэль видел в них столько жизни. Столько настоящего, неприкрытого чувства. — Я всё равно тебя ненавижу, — сказал Эндрю. Его голос был хриплым, срывающимся. А потом он улыбнулся. Это была не широкая улыбка Мэтта, не ехидная усмешка Сета. Это было что-то крошечное, едва заметное — всего лишь дрогнувший уголок губ, лёгкий прищур глаз. Но для человека, который годами прятал лицо за маской пустоты, это было равносильно крику. Натаниэль смотрел на него, всё ещё сжимая его плечи, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неохотно, но отпускает. Не вся боль. Не вся ярость. Но маленькая их часть. — Я тоже тебя ненавижу, — ответил он. И тоже улыбнулся. Криво, неловко, будто вспоминая, как это вообще делается. Они стояли на крыше, под серым небом, и молчали. Ветер трепал их волосы. Где-то внизу гудела база. А здесь, наверху, было только их дыхание и странное, хрупкое понимание: что бы ни случилось дальше, они больше не одни. Вечер накрыл базу сырой прохладой. Натаниэль не мог уснуть. Каждый раз, закрывая глаза, он видел лицо матери — не то, измученное и серое, каким оно было в больнице, а другое. Из детства. Когда она ещё смеялась и заплетала ему косички, которые он потом яростно распускал, потому что «мальчики не носят косички». Он помнил её руки — мягкие, пахнущие ванилью и лекарствами. Он помнил её голос, когда она пела ему колыбельную. Он почти забыл эту колыбельную. А теперь она вернулась и звучала в голове, как насмешка. Он встал, оделся и вышел в коридор. На посту у выхода стоял Сет. — Не спится? — спросил тот, закуривая. — Патруль. Проветрюсь заодно. — А, ну пошли. Мне тоже скучно. Они пошли вдоль периметра. Сет травил какие-то байки про свою службу, про то, как однажды перепутал грузовики и угнал не тот, про то, как Мэтт пытался приготовить барбекю и чуть не спалил арсенал. Натаниэль слушал вполуха, но в какой-то момент поймал себя на том, что улыбается. Искренне. Впервые за эти бесконечные, кровавые дни. — А ты, рыжий, ничего, — хмыкнул Сет, пихнув его локтем. — Когда не орёшь и не режешь людей, с тобой даже весело. — Ты тоже ничего. Для старого ворчуна. — Я не старый! — У тебя седина на висках. — Это благородная седина! От стресса! Они оба фыркнули, и этот смех был странным, почти неуместным посреди кладбищенской тишины базы. Но он был нужен. Как глоток воздуха. Они уже поворачивали к гаражам, когда Сет вдруг замер, прищурившись. — Стой. Видишь? У стены, в луже тусклого света от фонаря, лежало тело. Свёрнутое в неестественную, сломанную позу. Тёмные волосы слиплись от крови. Одежда изорвана, на рубашке — бурые пятна. Лицо — бледное, с заострившимися чертами. Жан. Натаниэль бросился к нему, упал на колени прямо в грязь. Прижал пальцы к шее. Пульс был. Слабый, нитевидный, но был. — Жан! Жан, ты меня слышишь?! Веки дрогнули. Жан с трудом разлепил опухшие, заплывшие синяками глаза. Узнал его. Попытался что-то сказать, но с губ сорвался только хрип и пузырьки крови. — Тихо, не говори, — Натаниэль уже срывал с себя куртку, чтобы пережать рану на боку, из которой сочилась тёмная, почти чёрная кровь. — Сет, Аарона! Быстро! Сет уже бежал к главному корпусу, на ходу выхватывая рацию. — Кто? — спросил Натаниэль, склоняясь к самому лицу Жана. — Кто это сделал? Рико? Жан снова попытался заговорить. Натаниэль наклонился ниже, почти касаясь ухом его губ. — Рико… знает… — прошелестел Жан. Каждое слово давалось ему с мукой. — Знает про ячейку. Про досье. Он послал людей. Они будут там… завтра… утром. Он хочет… уничтожить всё. — Где он? Жан, где Рико?! — Убежище… в старом районе. Там, где… где держали меня. Я сбежал. Не мог больше. Он… он зверь. Глаза Жана закатились, и он потерял сознание. Натаниэль остался стоять на коленях в грязи, прижимая куртку к чужой ране, и смотрел на бледное, изуродованное лицо человека, который рискнул всем, чтобы принести ему эту весть. Рико знает. У них есть одна ночь. Одна ночь, чтобы добраться до ячейки 347 раньше людей Рико. Одна ночь, чтобы вытащить последнее наследие отца. Он поднял голову к небу. Звёзд не было. Только тьма и холодный ветер. — Я успею, — прошептал он. — Я успею, отец. Клянусь.