Монополия

Неделя прошла как в тумане. Натаниэль вставал в семь, в восемь уже был у главного здания, где его ждал Эндрю — неизменно молчаливый, неизменно с зажигалкой в пальцах, неизменно пустой. Они патрулировали территорию, проверяли посты, иногда выезжали в город — на склады, на встречи, на «точки», как называл их Эндрю. Натаниэль учился. Смотрел, запоминал, молчал. Лисы приняли его настороженно, но без враждебности. Дэн — спокойная, уверенная — относилась к нему как к младшему, которого нужно учить. Мэтт вечно шутил, хлопал по плечу и называл «рыжим», но в его шутках не было злобы. Сет всё так же ворчал и протирал стволы, но пару раз они вместе ходили в патруль, и Натаниэль заметил, что Сет смотрит на него уже не как на чужака — как на того, кто, может быть, выживет. Элисон была деловита и холодна, но однажды молча поставила перед ним кружку с кофе, когда он засиделся допоздна над картами. Никки трещал без умолку о системах наблюдения, шифровании, «дырах в периметре» и, кажется, искренне радовался, что появился кто-то, кто слушает его не перебивая. Рене всё так же смотрела оценивающе и говорила коротко, но однажды, когда Натаниэль споткнулся на лестнице, она поймала его за локоть — молча, без слов, и так же молча отпустила. Аарон за неделю осмотрел его ещё дважды — один раз, когда Натаниэль порезался о край ящика, второй — когда у него разболелась голова после тренировки. Оба раза Аарон ворчал, но работал быстро и чисто. Кевин держался особняком, бросал колкие замечания, но однажды Натаниэль застал его в кабинете одного — Кевин сидел, уткнувшись в бумаги, и выглядел не злым, а смертельно уставшим. Заметив Натаниэля, он тут же надел привычную маску язвительности, но было поздно — Натаниэль уже увидел трещину. А Эндрю… Эндрю был рядом всегда. Молчаливый, пустой, непроницаемый. Он не говорил лишнего, не задавал вопросов, не проявлял интереса. Просто делал свою работу. Шёл впереди или сзади, смотрел по сторонам, крутил зажигалку. Иногда Натаниэлю казалось, что Эндрю вообще не замечает его — как не замечают мебель или стены. Но иногда он ловил на себе его взгляд. Быстрый, острый, оценивающий. И в этом взгляде было что-то, чего Натаниэль не понимал. Всё изменилось на восьмой день. Они возвращались с дальнего склада. Машину вёл Рене, Эндрю сидел на переднем сиденье, Натаниэль — сзади. День был тяжёлый: снова проблемы с поставками, снова следы Рико, снова молчаливые охранники и запуганные смотрители. Натаниэль устал. Не физически — физически он выдерживал многое, отец научил. Он устал от напряжения. От постоянного ожидания удара. От взглядов, которые он ловил на себе — оценивающих, подозрительных, иногда враждебных. — Ты сегодня медленный, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. Натаниэль поднял глаза. Они встретились в зеркале заднего вида. — Я не медленный. — Медленный. — Эндрю всё так же не оборачивался. — На складе ты три секунды стоял, прежде чем зайти. На посту у ворот — задержался, разглядывал камеры, хотя видел их уже десять раз. Ты отвлекаешься. — Я не отвлекаюсь. Я смотрю. — Смотреть надо было в первую неделю. Сейчас — видеть и действовать. Ты тормозишь. Рене бросила быстрый взгляд на Эндрю, но промолчала. Натаниэль почувствовал, как внутри что-то закипает. Медленно, как вода в чайнике, который поставили на огонь и забыли. Он сдерживался всю неделю. Молчал, когда Эндрю бросал короткие, сухие замечания. Молчал, когда тот поправлял его маршрут, не объясняя почему. Молчал, когда чувствовал на себе его пустой, оценивающий взгляд. Но сегодня что-то сломалось. — Может, дело не во мне? — сказал он тихо. Эндрю наконец обернулся. — Что? — Может, дело в тебе. — Натаниэль встретил его взгляд. — Ты неделю ходишь за мной как привязанный, смотришь, молчишь, крутишь свою чёртову зажигалку. Ты не говоришь мне, что не так. Не объясняешь, чего ждёшь. Просто молчишь и судишь. А теперь говоришь, что я торможу. Рене чуть сбавила скорость. В салоне повисла тишина — тяжёлая, готовая лопнуть в любой момент. — Ты тормозишь, — повторил Эндрю ровно. — Это факт. Я не обязан объяснять тебе очевидные вещи. Ты либо видишь их сам, либо не видишь. Если не видишь — ты бесполезен. — Бесполезен? — Натаниэль подался вперёд. — Ты даже не знаешь, на что я способен. Ты видел меня в деле? Нет. Ты видел, как я хожу по складам и смотрю на камеры. И всё. Ты ничего обо мне не знаешь, Эндрю. Ничего. Эндрю чуть прищурился. Впервые за неделю в его глазах мелькнуло что-то живое — раздражение? интерес? сложно было сказать. — Я знаю достаточно, — сказал он. — Ты сын Натана. Тебя учили с детства. Ты видел, как работают с мясом. Но это не делает тебя полезным здесь. Здесь другие правила. Другие люди. И ты пока не понял ни тех, ни других. — А ты понял? — Я здесь семь лет. — Голос Эндрю стал тише, но жёстче. — С четырнадцати. Я знаю каждого человека на этой базе. Знаю, кто на что способен, кто чего боится, кто предаст при первой возможности. Я знаю, как работает Ичиро, как думает Рико, как дышит каждый угол этой территории. А ты… ты даже не знаешь, зачем ты здесь. — Я здесь, потому что мой отец умер, — сказал Натаниэль. — Потому что Кенго пришёл в мой дом и сказал, что у меня нет выбора. Потому что Ичиро хочет, чтобы я был его руками. Я не просился сюда. Меня поставили. И я делаю, что могу. — Делаешь, что можешь, — повторил Эндрю. — Этого недостаточно. — А что достаточно? Быть как ты? Пустым? Холодным? Смотреть на всех как на мусор и делать вид, что тебе всё равно? Эндрю замер. Рене резко выдохнула и прибавила скорость, явно желая поскорее добраться до базы и выйти из машины. — Ты ничего обо мне не знаешь, — сказал Эндрю. Голос его стал совсем тихим, почти шёпотом, но в нём звенело что-то опасное. — Ты видишь то, что я позволяю видеть. И если ты думаешь, что это всё, что во мне есть — ты дурак. — Тогда покажи, — сказал Натаниэль. — Покажи, что во мне не так. Покажи, что я делаю неправильно. Научи. Ты мой охранник, так охраняй. Но не молчи и не суди. Я не твоя тень, Эндрю. Я не буду ходить за тобой и гадать, что у тебя в голове. Если тебе что-то не нравится — скажи. Если я ошибаюсь — поправь. Но не смотри на меня как на пустое место. В машине стало тихо. Рене свернула на подъездную дорожку к базе. Шлагбаум поднялся, они въехали на территорию. Она остановила машину у главного входа и первой вышла, быстро, почти бегом, явно не желая участвовать в том, что будет дальше. Эндрю не двигался. Натаниэль тоже. — Ты закончил? — спросил Эндрю. — Нет. — Натаниэль открыл дверцу, вышел, но не ушёл. Остановился, держась за дверцу, и посмотрел на Эндрю сверху вниз. — Я не закончил. Я только начал. Ты думаешь, я слабый? Думаешь, я сломаюсь при первой проблеме? Ты ошибаешься. Я видел, как умирают люди, с семи лет. Я сидел в углу подвала и смотрел, как мой отец разделывает туши. И знаешь, что я понял? Что все вы — просто мясо. Ты, я, Ичиро, Рико, Лисы — все. Просто мясо, которое можно разрезать. Разница только в том, кто держит нож. Он захлопнул дверцу. — Я не торможу, Эндрю. Я смотрю. Я запоминаю. Я учусь. И когда придёт время — я буду держать нож. А ты можешь и дальше крутить свою зажигалку и делать вид, что тебе всё равно. Он развернулся и пошёл прочь. Эндрю остался в машине. Сидел неподвижно, глядя перед собой. Пальцы его сжимали зажигалку — но не крутили. Просто держали. Крепко. До побелевших костяшек. Он не вышел из машины ещё долго. Натаниэль шёл через двор, не разбирая дороги. Внутри всё кипело. Он не привык взрываться — отец учил его сдерживать эмоции, прятать их глубоко, туда, где никто не найдёт. «Эмоции — это слабость, Нат. Слабость, которую увидят и используют. Будь как вода. Холодный. Спокойный. Текучий». Но сегодня вода вскипела. Он сам не понимал, почему его так задели слова Эндрю. Тот не сказал ничего особенного — обычные замечания, обычное безразличие. Но именно это безразличие и взбесило. Эндрю смотрел на него как на вещь. Как на груз, который нужно тащить. Как на проблему, которую Ичиро повесил ему на шею. И Натаниэль устал быть проблемой. Он вышел за восточные ворота, туда, где кончалась территория базы и начинался пустырь. Сел на старый бетонный блок, обхватил колени руками и уставился в серое небо. — Ты громкий, — раздался голос сбоку. Натаниэль резко обернулся. У забора стоял Жан. Тёмные волосы, тихое лицо, спокойные глаза. Он смотрел на Натаниэля без страха, без любопытства — просто смотрел, как смотрят на небо или на дорогу. — Ты следил за мной? — спросил Натаниэль. — Нет. Я здесь часто стою. Тихо. Никто не ходит. — Жан помолчал. — А ты орёшь. Я слышал тебя даже отсюда. — Я не орал. — Орал. — Жан чуть усмехнулся — едва заметно, уголками губ. — Но это нормально. Эндрю кого угодно доведёт. Он специально это делает. Проверяет. — Что проверяет? — Границы. — Жан оттолкнулся от забора и подошёл ближе. Сел на соседний бетонный блок. — Он давит, пока человек не сломается или не даст сдачи. Если ломается — значит, слабый. Если даёт сдачи — значит, может быть полезным. Ты дал сдачи. — Ты его знаешь? — Немного. — Жан пожал плечами. — Я здесь три года. Охранник Рико. Мы пересекаемся редко, но я вижу. Эндрю… он сложный. Не злой. Просто сложный. У него внутри много всего, но он не показывает. Боится, наверное. — Чего? — Что если покажет — это используют. — Жан посмотрел на Натаниэля. — У всех здесь есть шрамы. У тебя, у меня, у Эндрю. Просто у каждого они в разных местах. Твои снаружи. — Он кивнул на руки Натаниэля. — А у него внутри. Это хуже. Внутренние не заживают. Натаниэль молчал. Смотрел на свои руки — на шрамы, на мозоли, на следы отцовских уроков. — Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь, — сказал он наконец. — Знаю. — Жан опустил глаза. — Я здесь давно. Сначала был никем. Потом стал охранником Рико. Это не повышение. Это приговор. Рико не держит людей просто так. Он ломает их. Медленно. Каждый день. Делает так, что ты не можешь уйти, не можешь дышать, не можешь быть собой. — Почему ты не уйдёшь? Жан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что некуда. У меня никого нет. Ни семьи, ни друзей, ни запасного выхода. Всё, что у меня есть — это моя тишина и умение ждать. Я жду. Может быть, однажды что-то изменится. Может быть, кто-то придёт и скажет: «Хватит». А может, и нет. — И ты просто ждёшь? — Иногда ждать — это единственное, что остаётся. — Жан встал, отряхнул брюки. — Но ты не похож на того, кто будет ждать. Ты похож на того, кто будет действовать. Это опасно. Но и интересно. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился. — Натаниэль. — Что? — Если тебе понадобится помощь — не от Эндрю, не от Лисов, не от Ичиро — ты знаешь, где меня найти. Я ничего не обещаю. Но, может быть, смогу что-то сделать. — Почему? — спросил Натаниэль. — Почему ты предлагаешь помощь мне? Мы даже не знакомы толком. Жан обернулся. В его глазах — спокойствие, глубина и что-то ещё, похожее на усталую мудрость. — Потому что ты первый за долгое время, кто не смотрит на меня как на тень Рико. Ты смотришь как на человека. Этого достаточно. Он ушёл, не прощаясь. Тихо, как и появился. Натаниэль остался сидеть на бетонном блоке. Смотрел, как темнеет небо, как зажигаются фонари на территории базы. Думал о Жане. О его словах. О его тишине. «У всех здесь есть шрамы». Он встал и пошёл к восточному крылу. Нужно было собрать вещи. Сегодня он ночует у матери. Квартира встретила его привычной тишиной. Он собрал небольшую сумку — сменная одежда, зубная щётка, папка от Эндрю, которую он теперь таскал с собой повсюду. Вышел во двор. У ворот его ждала Рене. Белые короткие волосы, спокойное лицо, неизменная сигарета в пальцах — на этот раз она курила, не тушила. — Ичиро сказал отвезти тебя к матери, — сказала она вместо приветствия. — Садись. Натаниэль сел на переднее сиденье. Машина тронулась. Ехали молча. Город за окном медленно погружался в сумерки. Фонари, витрины, редкие прохожие. Обычная жизнь, которая теперь казалась Натаниэлю чужой. Как будто он смотрел на неё через стекло — видит, но не чувствует. — Ты сегодня хорошо ему ответил, — сказала вдруг Рене. Натаниэль повернулся. Она смотрела на дорогу, но уголки губ чуть дрогнули. — Эндрю, — уточнила она. — Он не привык, чтобы ему отвечали. Все либо боятся, либо терпят. А ты не стал. — Я не боюсь. — Это заметно. — Она выдохнула дым в приоткрытое окно. — Но будь осторожен. Эндрю… он не прощает. Не сразу. Он запоминает. А потом, когда ты меньше всего ждёшь, напоминает. — Ты говоришь так, будто знаешь. Рене помолчала. — Я здесь четыре года. Видела разное. Эндрю не плохой. Он просто… сломанный. Как и все мы. Только он свою сломанность прячет за пустотой. А ты свою — за тишиной. Вы похожи, кстати. Поэтому и цапаетесь. — Мы не похожи. — Похожи. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Оба не доверяете никому. Оба ждёте удара. Оба готовы ударить в ответ. Просто он молчит, а ты сегодня взорвался. Но суть одна. Машина свернула на знакомую улицу. Дом, в котором Натаниэль вырос, стоял в глубине двора — старый, кирпичный, с облупившейся краской на оконных рамах. В окнах горел свет. Мать была дома. Рене остановила машину у подъезда. — Завтра в восемь заберу, — сказала она. — Не опаздывай. — Я не опаздываю. — Знаю. — Она чуть улыбнулась — впервые за всё время. — Но Эндрю всё равно будет ждать у входа и крутить свою зажигалку. Привыкай. Натаниэль вышел. Машина уехала. Он постоял у подъезда, глядя на освещённые окна, и вошёл внутрь. Дверь открыла мать. Она выглядела… по-другому. Не так, как в день похорон — безумная, кричащая, с размазанной тушью и дикими глазами. Сегодня она была спокойна. Бледна, худа, с тёмными кругами под глазами, но спокойна. На ней было простое серое платье, волосы собраны в небрежный пучок. Она посмотрела на сына и отступила в сторону, пропуская. — Проходи. Я сварила суп. Натаниэль вошёл. В доме пахло едой, старой мебелью и чем-то ещё — лекарствами. Теми самыми, которые мать иногда забывала принимать. На кухне горел свет, на плите стояла кастрюля, на столе — две тарелки, хлеб, масло. — Садись, — сказала Мэри, кивая на стул. — Ешь. Он сел. Она налила суп — густой, овощной, с кусочками курицы. Такой она варила в детстве, когда ещё были хорошие дни. Когда она смеялась и не смотрела в стену часами. Ели молча. Натаниэль чувствовал, как напряжение медленно отпускает его. Здесь, в этом доме, среди знакомых стен и запахов, он снова становился просто сыном. Не мясником. Не новым членом клана. Не тем, на кого смотрят и оценивают. Просто Натаниэлем. — Ты похудел, — сказала Мэри, не глядя на него. — Много работы. — Работы. — Она усмехнулась. — Твой отец тоже всегда говорил «много работы». А потом возвращался с руками в крови и молчал. Ты такой же? Натаниэль отложил ложку. — Мам… — Не надо. — Она подняла руку. — Я не буду спрашивать. Я знаю, что ты не расскажешь. Как и он. Просто… будь осторожен. Хорошо? — Хорошо. Она кивнула и вернулась к еде. После ужина Натаниэль помыл посуду. Мэри сидела в гостиной, в кресле, укутавшись в старый плед, и смотрела в тёмное окно. Он подошёл, сел на диван рядом. — Как ты? — спросил он. — Живу. — Она пожала плечами. — Приходят люди от Кенго. Приносят продукты, лекарства. Проверяют, не умерла ли я. Иногда я думаю, что было бы проще умереть. Но потом вспоминаю, что ты где-то там, и… не умираю. — Я здесь, — тихо сказал он. — Я жив. — Жив, — повторила она. — Это хорошо. Твой отец тоже был жив. До недавнего времени. А потом его не стало. И я даже не знаю, кто это сделал. И ты не знаешь. И никто не скажет. — Я узнаю, — сказал Натаниэль. — Обещаю. Мэри повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Просто смотрела. — Ты так похож на него, — сказала она. — Глаза. Руки. Даже голос. Когда ты говоришь, я слышу его. Это пугает. И успокаивает. Одновременно. Она протянула руку и коснулась его щеки. Ладонь была холодной, но прикосновение — мягким. — Я не была хорошей матерью, — сказала она. — Я знаю. Болезнь, депрессия, всё это… Но я люблю тебя, Натаниэль. Всегда любила. Просто не умела показать. — Я знаю, мам. — Он накрыл её ладонь своей. — Я всегда знал. Они сидели так долго. В тишине. В полумраке гостиной. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака, проехала машина. Обычные звуки обычной жизни. Потом Мэри уснула прямо в кресле, уронив голову на плечо сына. Натаниэль сидел, не двигаясь, боясь разбудить. Смотрел на её лицо — уставшее, постаревшее, но такое знакомое. И чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Он не знал, сколько ещё у них будет таких вечеров. Не знал, что будет завтра. Не знал, выживет ли он в этой игре, в которую его втянули против воли. Но сегодня он был дома. Сегодня он был просто сыном. Завтра он снова станет мясником. Но это будет завтра. А сейчас — тишина. Мамино дыхание. И старый плед, пахнущий детством.