Аверс и Реверс

В его голове было слишком много комнат, и в каждой горел свой свет. Деймон стоял на пороге, не зная, в какую войти. Воспоминания накатывали волнами — то соленые, то пресные, то обжигающе-горячие, то холодные, как вода Божьего Ока. Он пытался разделить их, разложить по полкам: вот это его, вот это Бейлора. Но границы стирались. Два потока крови смешались в одном русле. Он путал даже самые элементарные вещи. Но вспомнил об одном. Мой дракон. Мысль о Караксесе пришла первой, как всегда — острой, бьющей прямо в грудную клетку. Красный дракон. Его зверь. Его половина. Он звал его, и в ответ — тишина. Глухая, пугающая тишина там, где раньше всегда был отклик — горячий, живой, пульсирующий где-то на грани сознания. Деймон перерыл воспоминания Бейлора, словно вор, роющийся в чужом сундуке. Ничего. Ни чешуи, сверкающей на солнце. Ни крыльев, закрывающих небо. Ни жара драконьего дыхания, от которого сворачивается трава. Ничего. Как такое возможно? Он — наследник Железного трона. Принц Драконьего Камня. Как у него нет дракона? Ответа не было. Только обрывки чужих разговоров, мелькнувших где-то на периферии: «яйца не проклюнулись», «драконы мельчают», «Последний дракон умер при Эйгоне III». Эйгон III? Кто это? Неужели… Его сын от Рейниры. Тихий, затравленный, смотрящий на мир глазами, которые видели слишком много смерти. Его Эйгон. И этот Эйгон стал королем. И при нем драконы умерли. Значит, здесь, в этом времени, их нет. Мысль была такой нелепой, такой чудовищной, что Деймон едва не рассмеялся вслух. Он, Порочный Принц, наездник Караксеса, властелин неба, завоеватель Ступеней — и вдруг без дракона. Как рыба без воды. Как меч без лезвия. Воспоминания Бейлора не знали драконов. Они знали лошадей. Знатных скакунов с блестящими боками, турнирных коней, тяжеловозов для походов. В них не было восторга полета. Не было того пьянящего, головокружительного мгновения, когда земля уходит из-под ног и ты становишься богом. — Семеро, — выдохнул Деймон чужими губами. Он откинулся на подушки, и мир вокруг него покачнулся — потому что следом за драконом пришло другое. Рейнира. Он закрыл глаза — и увидел ее. Не ту, которую знал Бейлор, а свою. Свою Рейниру. Серебряно-золотые волосы, заплетенные в косу. Полные губы, сжатые в упрямую линию. Глаза, которые умели быть и нежными, и холодными, как зимнее море. Она стояла на ветру на Драконьем Камне, прижимая к груди младенца — их Визериса, и смотрела на горизонт, откуда должен был прилететь отец. Он протянул руку — и коснулся пустоты. Рейниры не было. Ни здесь, ни в воспоминаниях Бейлора. Вместо нее — чужая женщина. Джена. Леди Дондаррион. Жена. Мать его сыновей. Деймон попытался представить ее лицо — и оно пришло само, вплыло в сознание с той же легкостью, с какой поднимается луна над Черноводной. Овальное лицо. Мягкие скулы. Глаза — большие, миндалевидные, серо-голубые с золотистыми крапинками, как у кошки. Взгляд живой, теплый, но с холодным блеском где-то на дне. Волосы — густые, волнистые, медно-рыжие, как осенние листья Штормовых земель. Она пахла иначе, чем Рейнира. Рейнира пахла драконом — серой, золой и чем-то диким. Джена пахла хлебом, лавандой и спокойствием. Это не моя жена, — подумал Деймон. Но тело, в котором он оказался, помнило ее иначе. Оно помнило тепло ее ладони на своей щеке. Помнило, как она смеялась — тихо, будто боялась разбудить мир. Помнило ее живот, тяжелый от их первого сына, и ее слезы, когда Валарр впервые закричал. Деймон сжал челюсти так сильно, что заныли виски. — Ваше высочество? — мейстер все еще стоял рядом, не решаясь уйти. — Вам принести что-нибудь от боли? — Оставьте меня, — сказал Деймон. Голос прозвучал жестче, чем он хотел. Мейстер поклонился и попятился к двери, но не успел. Дверь открылась сама. Вошедший был высок, прям, как копье. Казалось, он занимал собой весь дверной проем, хотя был не шире плеч обычного мужчины. Дело было не в теле — в присутствии. В том неуловимом давлении, которое исходит от человека, привыкшего командовать, не повышая голоса. Мейкар. Деймон узнал его сразу. Не потому, что помнил из чужих воспоминаний — хотя и они хлынули следом, подхваченные запахом дождя и старой кожи, которым пахнуло от вошедшего. А потому, что он видел его. В том бою. В суде Семерых. Бейлор не помнил удара, который убил его, но Деймон смотрел на Мейкара и знал: эта рука проломила череп. Эта рука в стальных перчатках, сжимающая булаву. Этот человек, стоящий сейчас у порога с лицом, на котором страх и вина сплелись в уродливый, незнакомый для такого лица узор. Лицо Мейкара было резким, угловатым. Глубокие складки на лбу — следы не возраста, а напряжения. Постоянного, въевшегося в кожу контроля. Челюсть квадратная, жесткая. Глаза — темно-фиолетовые, почти черные в тусклом свете свечи — смотрели внимательно, настороженно. Они всегда так смотрели. Даже сейчас, когда угрозой был он сам, раненый, лежащий на кровати. Платиново-светлые волосы зачесаны назад, ни единой пряди не выбивается. Борода светлая, аккуратная. Никакой небрежности. Во всем — дисциплина. Даже в скорби. — Бейлор, — Мейкар шагнул вперед. Голос у него был низкий, чуть хриплый — будто он долго молчал и теперь каждое слово давалось с трудом. — Ты… ты пришел в себя. Деймон смотрел на него. И чувствовал, как в нем сталкиваются две правды, как два течения бьются об одну скалу. Бейлор любил его. Это знание было ровным, спокойным, как гладь пруда. Бейлор — старший брат, который всегда защищал младших. Который видел в Мейкаре не соперника, не угрозу, а соратника. «Молот и наковальня» — так их называли в песнях о Краснотравном поле. И Бейлор гордился этим. Он гордился братом, его силой, его несгибаемостью. Даже когда Мейкар бывал жесток. Даже когда его суровость переходила в глухоту. Бейлор прощал. Бейлор всегда прощал, потому что его сердце было слишком большим для злобы. А Деймон — нет. Деймон видел перед собой убийцу. Не в том смысле, в каком люди называют убийцами палачей или воинов на поле боя. Нет. Он видел человека, чья рука нанесла удар, от которого не оправляются. Случайно? Намеренно? Какая разница. Череп был проломлен. Мозг вытек. Бейлор, этот Бейлор, умер на Эшфордском лугу, и его кровь была на булаве Мейкара. Случайно. Но разве это что-то меняет? Мейкар стоял перед кроватью, и в его глазах — в этих холодных, темно-фиолетовых глазах — плескалось что-то, на что Деймон не думал, что Мейкар способен. Раскаяние. Настоящее, живое, жгучее раскаяние, которое не спрятать за выправкой и не заглушить командами. — Я не помню удара, — сказал Мейкар. Он сел на край кровати — не спросив разрешения, потому что братья не спрашивают разрешения, когда речь идет о жизни и смерти. Его голос дрогнул. Один раз. Всего на мгновение. Но Деймон услышал. — Боги видят, Бейлор, я не помню. Я сражался с тобой, как сражался бы с любым врагом. А потом ты снял шлем и упал. И кровь. Столько крови… Он замолчал. Сжал руки в кулаки. Белые костяшки. — Люди будут говорить, что я хотел убить тебя намеренно. Я знаю. Они уже говорят. Пересуды будут преследовать меня до смертного часа. И я не сомневаюсь, что это моя палица нанесла тебе тот удар. Кроме меня на турнире ты сражался только с королевскими рыцарями, а им присяга дозволяет только защищаться. Им запрещено ранить членов королевской семьи. Значит, это был я. Мейкар поднял глаза. В них не было слез — слез он себе не позволял никогда. Но было что-то, что хуже слез. Голая, неприкрытая вина. — Бейлор, — сказал он. — Прости меня. Я не хотел. Я никогда… Бейлор прощает. Тепло разлилось в груди — чужое, не его. Не Деймона. Это тело знало, как прощать. Оно знало, потому что Бейлор был человеком чести, а честь без милосердия — просто жестокость, обернутая в красивую ткань. Бейлор прощал врагов. Он прощал обидчиков. Как же он мог не простить брата? Деймон чувствовал, как слова прощения поднимаются к губам. Как они готовы сорваться, легкие, как пух, и залечить рану, которая кровоточит в груди Мейкара. Бейлор хотел сказать: «Я прощаю тебя, брат. Я люблю тебя, брат. Не вини себя, брат». Но Деймон сжал зубы. Он смотрел на Мейкара и видел Визериса. Своего брата. Своего старшего брата, которого он любил и ненавидел, который прощал его снова и снова, который закрывал глаза на его выходки, который верил в него, даже когда никто другой не верил. Визерис, мягкий, нерешительный, окруженный врагами, которых не видел. Визерис, который назвал наследницей дочь и оставил ее одну против стаи волков. А этот — Мейкар — был другим. Суровым, жестким, прямым. Он не умел плести интриги. Не умел льстить. Он просто делал — рубил, приказывал, сражался. И он искренне корил себя за то, что сделал. Визерис никогда бы не извинился. Визерис просто сделал бы вид, что ничего не случилось, и попросил бы принести ему вина. Деймон ненавидел Визериса за эту мягкотелость. И презирал себя за то, что сам пользовался ею. И Бейлор был таким же мягким. Мейкар лучше, — подумал он, и эта мысль пришла откуда-то из глубины, где не было ни Деймона, ни Бейлора, а был только холодный, трезвый расчет. — Мейкар — воин. Мейкар не предаст. Мейкар — наковальня, на которую можно опереться. И это можно использовать... — Бейлор? — Мейкар смотрел на него с растущей тревогой. — Ты… ты слышишь меня? Ответь. Прости его, — шепнуло тело. Прости, как простил бы Бейлор. Никогда, — ответил Деймон. Я не прощаю убийц. Но вслух он сказал другое. — Воды. Голос был сухим, хриплым. Ни прощения, ни осуждения. Просто просьба. Мейкар вздрогнул, словно его ударили, но тут же схватил кувшин, налил в чашу, подал. Пальцы их встретились на секунду — у Мейкара они были холодными, как сталь. — Спасибо, брат, — сказал Деймон. И это было правдой. И ложью одновременно. Потому что он не знал, кто сейчас говорит. Мейкар кивнул. Его лицо осталось жестким, но в уголках глаз что-то дрогнуло — облегчение или новая боль, не разобрать. — Тебе нужно отдыхать, — сказал он, поднимаясь. — Мейстер сказал… — Погоди, — Деймон поднял руку. — Тот рыцарь. Дункан. Он жив? Мейкар замер. Повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? неодобрение? — Жив. Сидит под дверями уже второй день. Не уходит. Ждет вестей о тебе. — Позови его. — Бейлор, он… — Я сказал, позови. Голос Деймона звякнул металлом — тем самым, о котором говорили в воспоминаниях Бейлора. Принц Сломи Копье умел приказывать. И Мейкар, привыкший к субординации, подчинился. Кивнул и вышел, не оглядываясь. Деймон остался один. Он закрыл глаза и попытался представить Дункана — того, ради кого Бейлор вышел на Суд Семерых, того, кому отдал жизнь, даже если не успел этого понять. Воспоминания Бейлора подсказали: высокий. Очень высокий. Семь футов без дюйма. Крупный. Пугающий видом, но не сердцем. Межевой рыцарь, который заступился за кукольников. Который не побоялся принцев крови. Который держал слово. Дурак, — подумал Деймон. — Доверчивый дурак, каких поискать. Ради таких, как он, гибнут принцы. И ради таких, как он, стоило бы жить. Дверь открылась снова. Человек, который вошел, был так высок, что ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку. Деймон смотрел на него снизу вверх — непривычное ощущение для того, кто привык смотреть на всех сверху вниз. Дункан был молод, широк в плечах, с густой выгоревшей шевелюрой и лицом, на котором страх и надежда боролись за первенство. Он остановился у порога, не решаясь подойти ближе, и смотрел на Деймона так, будто тот был призраком. — Ваше высочество, — голос Дункана был низким, грубоватым, но в нем слышалась дрожь. — Я… я думал, вы умрете. Все думали. Мейстер сказал… — Мейстер ошибался, — перебил Деймон. Он смотрел на Дункана в упор, изучая его. И то, что он видел, ему нравилось. Молодой рыцарь был напуган — но не за себя. За него. За принца, которого едва знал. За человека, который встал на его сторону в суде, рискуя всем. Это была не лесть и не расчет. Это была благодарность. — Подойди, — велел Деймон. Дункан сделал два шага. Кровать жалобно скрипнула, когда он опустился на колени — неловко, неуклюже, как медведь, пытающийся изобразить куртуазность. — Я не достоин, — сказал он глухо. — Вы… вы спасли меня. Ваша жизнь… — Моя жизнь принадлежит мне, — резко сказал Деймон. — И я сам решаю, за что ее отдавать. Ты здесь ни при чем, сир Дункан. Запомни это. Я сделал свой выбор. Я знал, на что иду. Он помолчал. Воспоминания Бейлора подсказывали, что он говорил Дункану после боя — тогда, еще не зная, что смертелен. «Мне нужны хорошие рыцари, сир Дункан. И стране тоже». Слова были чужими, но Деймон присвоил их. В них была правда. — Ты держал слово, — сказал он. — Ты сражался. Ты не сбежал. Это стоит многого. — Я никого не спас, — Дункан опустил голову. — Трое погибли. Принц, вы… — Я жив, — поправил Деймон. — Я здесь. Я дышу. Этого достаточно. Он помолчал, собираясь с мыслями. Голова болела — та самая, чужая голова с проломленным черепом и двумя разноцветными глазами. Но Деймон привык сражаться с болью. Он не позволял ей управлять собой. — Ты мой человек теперь, — сказал он. Не спросил. Сказал. — Ты понимаешь это? Дункан поднял голову. В его глазах — серых, простых, не королевских — мелькнуло удивление. — Ваше высочество, я… — Ты будешь служить мне. Я буду защищать тебя. Такова плата. Я сражался за тебя. Теперь ты сражаешься за меня. — Деймон позволил себе слабую усмешку. — Не думай, что это подарок. Я не добрый септон, сир Дункан. Просто я не люблю, когда мои люди умирают зря. Мои люди. Слова вырвались сами. Деймон всегда так говорил. О золотых плащах. О наемниках на Ступенях. О своих рыцарях. У Бейлора было иначе — он служил отцу, он был верным десницей, он не собирал своих людей, он служил короне. Но Деймон собирал. Деймон всегда собирал. И теперь этот высокий, неуклюжий, доверчивый рыцарь с сердцем, которое было больше, чем его кулаки, стал его. Ему будут нужны свои люди. — Отдыхай сегодня, — сказал Деймон. — Завтра я пришлю за тобой. Нам нужно поговорить. Дункан кивнул. Встал, снова пригибаясь под притолокой. У двери обернулся. — Ваше высочество… спасибо. За то, что живы. И вышел. Деймон остался один. Тишина в комнате стала плотной, как вода. Он лежал на чужой кровати, в чужом теле, в чужом времени, и думал. Драконы мертвы. Рейниры здесь нет. Вместо нее — рыжеволосая жена с золотыми крапинками в глазах. Вместо Танца — какое-то Восстание Блэкфайра, о котором он никогда не слышал. Вместо Отто Хайтауэра — брат, который случайно убил старшего, а теперь мучается виной. Как он оказался здесь? Зачем? Кто или что перенесло его из вод Божьего Ока в эту постель, в эту эпоху, в это тело? Ответов не было. Но Деймон не привык ждать ответов. Он привык их добывать. Драконы, — подумал он. — Если они мертвы, то почему о них говорят? Почему Бейлор знает о Последнем Драконе? Значит, память о них жива. Значит, есть записи. Есть яйца. Есть… что-то и что-то можно будет с этим сделать. Он вспомнил, как Мисария рассказывала ему о драконьих яйцах, которые все еще хранятся в Красном Замке. Как старые мейстеры шептались о том, что кровь дракона не угасла, просто уснула. Он не верил им тогда. В его время драконы были реальностью — Караксес, Сиракс, Вхагар, эти живые горы, которые сжигали города и рушили королевства. Но теперь… теперь он был в мире, где драконов не было. И это было неправильно. Это было противоестественно, как дерево, растущее корнями вверх. Рейнира. Ее имя обожгло горло. Он так и не спросил у мейстера. Не потому, что не хотел, а потому что побоялся услышать правду. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Она напоминала, что он жив. Что бы ни случилось с его телом там, в прошлом, здесь он дышал. И пока он дышал, он искал ответы. Драконы. Рейнира. Блэкфайры. Эшфорд. Дункан. Мейкар. Слишком много неизвестных. Слишком мало времени. Завтра он начнет задавать вопросы. Завтра он поднимется с этой кровати, наденет доспехи — доспехи Бейлора — и выйдет в мир, который ничего о нем не знает. Но сегодня… сегодня он позволил себе закрыть глаза и прислушаться к чужому сердцу, которое билось в его груди. Оно билось ровно. Спокойно. Так, как бьется сердце человека, который знал, что умрет, но умер не зря. — Ты был хорошим принцем, Бейлор, — прошептал Деймон в темноту. — Но теперь настало мое время. И тьма не ответила. Потому что Бейлор Сломи Копье был мертв. А Деймон Порочный Принц — жив. И он только начинал.