Аверс и Реверс

Король прибыл на закате. Едва весть о сыне достигла его, он тут же выехал в Эшфорд. Деймон узнал об этом не от слуг и не от мейстера, который суетился в коридоре, на ходу поправляя цепь. Он узнал это по тому, как изменилась земля под ногами. Буквально. Словно сам воздух в Эшфорде сделал глубокий вдох, выпрямил спину и пригладил растрепанные ветром волосы. Люди, которые еще час назад ходили тихо, словно боялись разбудить мертвых, теперь двигались быстрее, четче, сбиваясь в группы, перешептываясь, оглядываясь на дорогу, ведущую к воротам. Деймон лежал на кровати, глядя в потолок, и прислушивался к себе. К тому, что было его, и к тому, что было Бейлором. Границы между ними все еще оставались размытыми, как берега двух рек, слившихся в одну, но где-то глубоко, на самом дне, он уже начал различать оттенки. Его мысли были острыми, холодными, прагматичными. Мысли Бейлора — теплыми, тяжелыми, с привкусом долга, который не давил, а скорее, поддерживал, как крепкая рука на плече. Сейчас, когда до его слуха донесся далекий звук труб — королевский выезд, — внутри что-то дрогнуло. Не его. Бейлора. Сердце забилось чаще. В груди разлилось странное, почти детское тепло, такое чистое и неподдельное, что Деймон на мгновение растерялся. Он не помнил этого чувства. Или помнил, но слишком давно, чтобы узнавать. Когда-то, очень давно, он точно так же ждал отца — принца Бейлона Таргариена, сына Джейхейриса Миротворца. Ждал его возвращения с охоты, с заседаний Малого совета, из поездок по королевству. И каждый раз, когда отец входил в зал — высокий, сереброволосый, с лицом, которое редко смягчалось в улыбку, — маленький Деймон чувствовал этот же трепет. Который каждый раз разбивался о равнодушие. Бейлон Таргариен любил своего старшего сына Визериса. Деймона он… терпел. Ценил его воинский дар, возможно, даже гордился им, но той теплоты, того безоговорочного «ты мой сын, и я люблю тебя» — не было. Никогда. А здесь, в этом чужом теле, оно было. Оно жило в каждой клетке, в каждом воспоминании, в каждом ударе сердца. Дейрон II Таргариен, Добрый Король, любил своего старшего сына. Любил так, как Деймон всегда хотел, чтобы любили его. Без условий. Без оглядки на воинские заслуги или их отсутствие. Просто за то, что Бейлор — его плоть, его кровь, его надежда. И этот король сейчас войдет в эту комнату, — подумал Деймон, и впервые за весь день — за все эти часы, что он лежал, проваливаясь в чужие воспоминания и выныривая из них, — он почувствовал страх. Не перед королем. Перед тем, что он не сможет быть Бейлором достаточно хорошо. Перед тем, что король увидит подмену. Перед тем, что он, Порочный Принц, разрушит эту любовь, потому что не умеет быть тем, кто ее заслуживает. За дверью послышались шаги. Не один человек. Трое. Тяжелые шаги мейстера — он семенил, стараясь не отставать. Размеренные, чеканные шаги Мейкара — воин, даже идя по коридору, не теряет боевой стойки. И третий — легче, но увереннее. Шаги человека, который не привык торопиться, потому что весь мир подстраивается под его ритм. Дверь открылась. Король вошел не сразу. Сначала Деймон увидел его тень на каменном полу — маленькую, почти тщедушную тень, не имеющую ничего общего с величием, которое обычно приписывают королям. А потом вошел он сам. Малорослый. Хрупкий. Бледный. Первое впечатление было обманчиво простым, почти разочаровывающим. Деймон ожидал увидеть воина — или, по крайней мере, человека, который выглядит как правитель, облеченный властью над половиной Вестероса. Дейрон II был ни тем, ни другим. Его плечи слегка сутулились, руки, свисавшие вдоль тела, казались тонкими, почти женскими. Он не носил короны — должно быть, оставил ее в дорожном сундуке, потому что спешка не позволила тратить время на церемонии. Его платиновые волосы, тронутые сединой, были растрепаны ветром, на плаще еще виднелась дорожная пыль. Но потом король поднял голову, и Деймон забыл о всем остальном. Глаза. Ясные, светло-фиолетовые, почти прозрачные в свете свечей. Они были полны такой глубины, такой тихой, спокойной силы, что Деймон на мгновение забыл, как дышать. Это были глаза человека, который видел слишком много, пережил слишком много, потерял слишком много — и не сломался. В них не было жесткости Мейкара и не было холодного расчета Отто Хайтауэра. В них была… доброта. Настоящая, не показная, не сладкая, как патока, а твердая, как закаленная сталь. Доброта, которая стоила жизни тем, кто пытался ее растоптать. Так вот ты какой, Дейрон Добрый. Король сделал шаг вперед. И в тот же миг все тело Деймона — чужое, незнакомое, еще не до конца прирученное — дернулось. Руки потянулись к отцу. Губы приоткрылись, чтобы произнести слово, которое он не собирался говорить. Сердце забилось так сильно, что ребра заныли. Папа. Деймон не сказал этого вслух. Но внутри, где-то там, где Бейлор все еще был жив, это слово прозвучало ясно и чисто, как колокол на утренней заре. Король подошел к кровати и остановился. Смотрел на сына. Долго. Так долго, что в комнате стало тихо, как в септе перед исповедью. Мейкар, вошедший следом, замер у двери, не решаясь подойти ближе. Мейстер остался в коридоре — его присутствие здесь было лишним. — Бейлор, — голос короля был тихим, чуть хрипловатым — то ли от усталости, то ли от боли, которую он старался не показывать. — Сын мой. Он протянул руку и коснулся щеки Деймона. Пальцы были холодными — Дейрон всю дорогу держал поводья, ветер на равнинах Эшфорда пробирал до костей даже в летний день, — но прикосновение было таким осторожным, таким бережным, будто он гладил не лицо взрослого мужчины, а голову младенца, которого когда-то впервые взял на руки. И в этом прикосновении было все. Бессонные ночи у колыбели. Гордость за первые шаги. Страх, когда сын впервые взял в руки меч. Боль, когда тот упал с лошади, ломая нос. Тихая радость, когда Бейлор вернулся с Краснотравного поля живым. И сейчас — этот ужас, этот ледяной ком в груди, который Дейрон носил в себе все дни, пока летел в Эшфорд, молясь всем богам, старым и новым, чтобы они не забрали его мальчика. Деймон чувствовал это. Не умом — всем телом. Каждая клетка Бейлора знала эту любовь, отвечала на нее, дышала ею. И сейчас, когда король стоял рядом, в его глазах — аметистовых, усталых, с красными прожилками от бессонницы — стояли слезы, которые он не позволял себе пролить, потому что он король, а короли не плачут на людях, даже если их сердце разрывается на части. — Ты жив, — сказал Дейрон, и в его голосе было столько облегчения, что Деймону стало трудно дышать. — Ты жив, мой мальчик. Отец бы никогда так на меня не посмотрел. Мысль пришла не от Бейлора. Она была чисто деймоновой, горькой и острой, как лезвие Тёмной Сестры. Он смотрел в лицо Дейрона — доброе, задумчивое, изможденное дорогой и страхом — и понимал, что никогда в жизни не видел такого взгляда, обращенного к себе. Визерис смотрел на него с раздражением, с усталой снисходительностью, иногда с любовью, но той, которая устала быть любовью. Отец — Бейлон — смотрел с холодным расчетом. Деймон привык, что его воспринимают как оружие. Острое, опасное, полезное — но оружие, не сына. А этот король смотрел на человека, который лежал перед ним, и видел не принца Драконьего Камня, не Защитника Державы, не Десницу, не прославленного полководца, который выиграл войну. Он видел своего сына. Того, кого носил под сердцем его дорнийская жена. Того, чей первый крик заставил его забыть о всех тревогах мира. Того, кого он учил держать перо и объяснял, почему долг перед королевством важнее собственных желаний. Того, кто вырос и стал лучше, чем он смел надеяться. — Отец, — сказал Деймон. Голос прозвучал хрипло, и он не знал, чья это хрипота — его или Бейлора. Но слово вышло правильным. Теплым. Таким, каким оно должно было быть. Дейрон медленно опустился на край кровати, не убирая руки с лица сына. Пальцы скользнули по повязке, нащупывая край, но не касаясь раны — только ткань, только границу между жизнью и смертью. — Мейстер сказал… — начал король и замолчал, подбирая слова. Он был человеком, который умел говорить, который вел переговоры с Дорном, который убедил принца Марона преклонить колено, но сейчас, глядя на сына с проломленной головой, он не находил слов. — Он сказал, что ты… что мысли путаются. Что ты не помнишь некоторых вещей. Деймон молчал. В его голове сейчас действительно была путаница — две жизни, две памяти, два набора чувств и знаний, которые никак не хотели укладываться в одно русло. Но в этом молчании не было обмана. Он действительно не помнил многого из того, что помнил Бейлор. Или помнил иначе. Или помнил то, чего Бейлор не мог помнить. — Это пройдет, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала уверенность, которой он не чувствовал. — Я жив, отец. Этого достаточно. Дейрон кивнул, но в его глазах осталась тревога. Он перевел взгляд на Мейкара, который по-прежнему стоял у двери, вытянувшись в струну, с лицом, похожим на маску. Король смотрел на младшего сына долго, тяжело, и в этом взгляде было не только сожаление. — Мейкар, — голос Дейрона изменился. Исчезла та мягкость, с которой он обращался к Бейлору. Теперь в нем звучал металл — не тот, что у Деймона, не агрессивный, а спокойный, непреклонный. Металл судьи, который выносит приговор, потому что иначе нельзя. — Ты понимаешь первопричину всего этого? Мейкар дернулся, как от удара. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах вздулись желваки. — Эйрион, — сказал он. Одно имя. Но в нем было все. Дейрон медленно кивнул. Он не повышал голоса, но тишина, которая повисла в комнате, была тяжелее любого крика. — Твой сын, — король произнес это так, будто пробовал слово на вкус и находил его горьким. — Твой сын, Мейкар, своим безрассудством, своей спесью, своей жестокостью… — он замолчал, переводя дыхание. — Если бы не он, Бейлор не вышел бы на этот Суд. Если бы не он, твоя булава не проломила бы череп моему наследнику. Мейкар опустил голову. Его лицо, обычно жесткое, непроницаемое, сейчас было открытым, как рана. Он не оправдывался. Не говорил, что не помнит удара. Не напоминал, что сам чуть не потерял сына — Эйрион тоже был ранен, тоже мог умереть. Он просто стоял и принимал на себя тяжесть отцовских слов, потому что знал: они справедливы. — Мы решим, что с ним делать, — сказал Дейрон. Не поговорим, не обсудим. Решим. В этом была королевская воля, которая не терпела возражений. — Позже. Когда Бейлор будет вне опасности. Он повернулся к старшему сыну, и его лицо снова смягчилось, словно он переключился с войны на мир. Пальцы снова коснулись повязки, поправили край, который сбился. — Ты не останешься здесь, — сказал король. — Эшфорд — не место для выздоровления. Слишком много шума, слишком много людей, слишком много… воспоминаний. Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на свет. Не радость — радость была невозможна, пока сын лежал на смертном одре, — но надежду. Тихую, осторожную, как первый луч солнца после бури. — Ты поедешь в Летний Замок, — сказал Дейрон. — Там тихо. Там тепло. Там… там твоя мать любила бывать. Помнишь? Деймон помнил. Не сам — Бейлор помнил. Летний Замок, выстроенный из светлого камня, с открытыми галереями, где ветер пах цветущими лугами и солью с далекого моря. Сады, в которых мать — Мирия Мартелл — гуляла с ним, когда он был маленьким, и рассказывала о Дорне, о Солнечном Копье, о зелени водяных садов, где дети играют под струями фонтанов. Он помнил комнаты, залитые солнцем, большие окна, выходящие на холмы, где паслись табуны, и воздух, такой чистый, что кружилась голова после Королевской Гавани. Летний Замок, — повторил про себя Деймон. В его время этого замка не существовало. Драконы умерли, и короли перестали строить дворцы для удовольствия. Красный Замок, Драконий Камень, Харренхолл, полный призраков, — вот что он знал. Но здесь, в этом времени, Таргариены все еще позволяли себе роскошь света. — Я поеду, — сказал он. Голос был тихим, слабым — таким, каким и должен быть у человека, который едва не умер. Но внутри, под этой слабостью, уже зрела решимость. Летний Замок. Вдали от королевского двора. Вдали от чужих глаз. Вдали от людей, которые могут заметить, что в Бейлоре что-то изменилось. Там, в тишине, среди цветущих садов и светлых галерей, он сможет разобраться в себе. Понять, что он помнит, а что забыл. Найти ответы на вопросы, которые не задашь при дворе. И еще. Летний Замок — это не Королевская Гавань, где хранятся свитки и записи о драконах. Но это — начало. Это время. А время — единственное оружие, которое у него сейчас есть. Дейрон кивнул, удовлетворенный. Он еще раз провел рукой по лицу сына — по щеке, по сломанному носу, по краю повязки — и его пальцы дрогнули, когда коснулись чужого, разноцветного глаза. — Ты так похож на мать, — сказал он тихо. — Всегда был похож. Когда ты родился, я смотрел на тебя и видел ее. Ее глаза. Ее волосы. Ее… упрямство. — Он слабо улыбнулся. — А теперь, с этой сединой… ты становишься похож на меня. Короли седеют рано. Должно быть, это у нас семейное. Деймон не знал, что ответить. Потому что Бейлор знал бы. Бейлор улыбнулся бы, взял отца за руку, сказал что-то теплое, успокаивающее. Бейлор умел это делать. Умел быть сыном, которого любят. А Деймон не умел. Но сейчас он попытался. Сжал пальцы Дейрона — осторожно, чтобы не выдать чужую силу, которая все еще была в этом теле, несмотря на рану. — Я поправлюсь, отец, — сказал он. — Обещаю. И это было правдой. Потому что Деймон Таргариен умирал много раз. Но еще ни разу не оставался мертвым. Дейрон поднялся. Его лицо снова стало королевским — спокойным, достойным, скрывающим все, что должно быть скрыто. Но перед тем, как отойти, он наклонился и поцеловал сына в лоб. Там, где не было повязки. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра мы поговорим снова. О многом. Он повернулся и вышел, жестом велев Мейкару следовать за собой. Дверь закрылась, оставив Деймона в полумраке. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал на лбу тепло отцовских губ. Чужое тепло. Чужое благословение. Чужую любовь, которую он украл, потому что не мог не украсть. Отец бы никогда так на меня не посмотрел, — повторил он про себя, и эта мысль уже не была горькой. Она была просто фактом. Как то, что небо голубое, а вода мокрая. Бейлон Таргариен не любил своего младшего сына. Дейрон Добрый любил своего старшего. И сейчас, в чужом теле, Деймон Порочный впервые в жизни знал, каково это — когда отец смотрит на тебя так, будто ты — самое ценное, что у него есть. Он закрыл глаза, и перед ними все еще стоял король. Маленький, хрупкий, с покатыми плечами и тонкими руками. Не воин. Не дракон. Но в его взгляде была такая сила, что перед ней меркли все мечи мира. Дейрон Добрый, — подумал Деймон. — Ты не мой отец. Но твой сын — теперь я. И я не дам тебе потерять еще одного наследника. А потом пришла другая мысль — холодная, расчетливая, его собственная. Об Эйрионе. О мальчишке, из-за которого все это случилось. Воспоминания Бейлора подсказали, кто он: второй сын Мейкара, красивый, гордый, жестокий, с кукольной внешностью и звериным нравом. Принц крови, который считал, что все позволено. Который избил кукольников, натравил стражу на Дункана, потребовал Суда Семерых, когда правда была против него. Знакомый типаж, — усмехнулся про себя Деймон. В его голове мгновенно всплыло лицо Эйгона II. Зеленого мальчишки, которого его мать и дед посадили на трон, пока Рейнира рожала мертвую дочь. Эйгон, который украл корону, прятался в Королевской Гавани, пока другие сражались. Этот — такой же, — подумал Деймон, перебирая в памяти образ Эйриона, выуженный из глубин чужого сознания. — Золотой мальчик. Любимчик. Уверенный, что мир вертится вокруг него. Что ему все простится. Что он может делать что угодно, потому что он — кровь дракона. Воспоминания о Мейкаре и его сыне были сложными. Суровый отец, который требовал от мальчика совершенства, не умел показывать любовь, но глубоко внутри… внутри он любил этого сорванца. Любил, несмотря ни на что. И теперь эта любовь превратилась в ожог. Потому что именно Эйрион, сам того не желая, убил своего дядю. Деймон усмехнулся в темноту. — У тебя есть сын, Мейкар, — прошептал он одними губами. — И он тебя когда-нибудь убьет. Не сейчас. Но рано или поздно. Такие, как он, всегда убивают тех, кто их любит. Он подумал о Рейнире. О том, что она любила своих зеленых братьев, пока они не отняли у нее все. О том, что Визерис любил Алисенту и ее детей, но ее дети разделили двор на две половины. О том, как любовь к своим детям ослепляет отцов, не давая увидеть чудовищ, которых они вырастили. Дейрон Добрый, — повторил он имя короля, примеряя его к своему положению. — Ты присоединил Дорн. Ты подавил восстание. Ты правишь мудро и справедливо. Но ты стареешь. И твои дети уже убивают друг друга на турнирах. Скоро он уедет в Летний Замок. Туда, где нет двора, нет интриг, нет чужих глаз. Там он сможет разобраться в себе. В двух жизнях, которые теперь текут в одном русле. В двух войнах, которые он помнил. В двух смертях, которые он пережил. А потом… Потом он вернется. Потому что Деймон Порочный не умеет сидеть в стороне, когда рядом есть трон. И Бейлор Сломи Копье не умеет смотреть, как его семья разрывает себя на части. Один из них должен победить. А может быть, оба.