Персонаж из подсознания

      В квартире, к счастью, не приходится хвататься за сердце из-за проделок Мартина или грязи повсюду. Почти чисто, почти как надо. Мартин только напрудил, но это простительно, его к улице ещё никто не приучал.       Кротова обходит мои скромные покои с королевским изяществом и сдержанным интересом, даже не комментирует коробки, оставшиеся в количестве нескольких штук в прихожей. Я предлагаю поесть, а Кротова — выпить. Хотя сегодня и четверг, я всё же соглашаюсь. Из закромов достаю бутылку красного сухого вина, морально готовлюсь к искривлённому хлебалу на весь вечер.       Улыбаюсь вежливо рассевшейся на моём шикарном подоконнике Кротовой. Она элегантно ставит ножку, чтобы покрасивше — это я подмечаю. После второго бокала у Вали взгляд с поволокой и тонкая линия на колготках — Мартин цепляет играючи. Я всё глубже жмусь в угол и начинаю жалеть, что опять не смог отказать. Как ни крути, Кротова — классная подружка, жаль, что пытается клеиться уже не первый год, хоть пару разговоров на эту тему у нас уже случалось. Она уверена, что это я просто отношения свои прошлые не обгоревал. Как закончу — упаду в её объятия. То, что Булочка — мужчина, Кротова не ведает.       Валя напивается слишком быстро, скорее всего, для вида. Я цежу кислятину крайне мерными дозами и жду, когда соберусь с силами и попрощаюсь. Ближе к двенадцати Валя плохо ворочает языком, а я теряю остатки сил, чтобы сопротивляться. Ограничиваемся моей расстёгнутой рубашкой и несколькими поцелуями, раскиданными по торсу и шее.       Вообще, если немного отойти от темы, — в моей жизни бывали эпизоды интимного характера с прекрасными дамами, до соития дойти не успевало, но потрогать себя я, так и быть, разрешал не раз. Как правило, в процессе девушки замечали, что я не очень-то возбуждаюсь, и отстранялись от этого неблагодарного дела и фригидного мужчины.       Кротова же веры в меня не теряет и лезет к лицу — тогда я всё-таки беру волю в кулак и отстраняюсь.       — Уже поздно, Валь, пора на боковую.       — Я не против, — игриво произносит она, а я закатываю глаза и веду её в коридор, к верхней одежде.       — Кротова, ты обещала больше ни-ни.       Валя грустнеет на глазах и, отмахнувшись от меня, самостоятельно одевается.       — Вот что со мной не так, а, Мирончик? — Кротова останавливается у порога и миролюбиво заглядывает в мои глаза.       Я улыбаюсь и заправляю прядь волос за Валино ухо.       — С тобой всё отлично. Но вот со мной…       — Бла-бла-бла, — взмахивает рукой Кротова и выходит за дверь, — не провожай, балабол. До завтра!       — Напиши, как доберёшься!       Валя вскидывает палец вверх, и я закрываю двери.       В квартире наконец становится тихо. Мартин, досыта объевшись и наигравшись с гостьей, спит в углу — надо бы купить ему подстилку, думаю мимолётно. Наливаю в чашку крепкий чай и иду к подоконнику, наблюдаю, как Кротова садится в такси.       Телефон брякает уведомлением. Захожу в свой пустой профиль в ig и нахожу в момент отрезвляющее откровение: «на вас подписался Керем Кая».       Я тщетно пытаюсь припомнить, отправил ли я сообщение с профиля той мёртвой знаменитости или поступил более благоразумно. Ввожу данные профиля девушки, но программа сообщает, что такого аккаунта не существует. Может, его опять забанили? Обещаю себе узнать завтра от Шуши.       Тут же приходит сообщения от Керема (в ответ на историю):

Классный малыш.

      Я трясу головой, чтобы понять, о ком идёт речь. Обо мне? Пьяное уставшее сознание докручивает эти слова до бесподобно беспредельных. Впрочем, ответ оказывается слишком прост: Кротова успевает незаметно выложить сторис с моего аккаунта, где я тщетно пытаюсь научить Мартина давать лапу. Её смех за кадром, обращение «Мирончик, пончик, давай уже». Я ощущаю, как наливаюсь краской стыда и горечи.

Алгоритм предложил ваш профиль как то, что мне может подойти.

      Я давлюсь собственной слюной и бегу к графину с водой.

Надеюсь, вы не против?

      Даю себе передышку, принимая душ, чищу зубы. Стоя перед средне вымытым зеркалом, задаю себе вопрос: поведение Керема — это ответ на моё сообщение? Может ли быть такое, что он не помнит меня? Кажется, он ничего тогда не пил. Но времени прошло достаточно. К тому же я не знаю, каким по счёту парнем был… хотя бы в пределах МКАДа.       Поддавшись импульсу, делаю снимок спящего Мартина и выкладываю свой первый пост. Меньше чем через минуту приходит первый лайк — от Сону. Протрезвев в мгновение ока, перехожу в профиль Сону (я не знал о его существовании) и просматриваю страницу. Всё такое же солнечное, светлое и активное — Сону себе не изменяет. Фотографии в обнимку с белобрысым британцем, с которым я был лично знаком, отдают болью куда-то в бочину.       Я наматываю сопли на кулак и решаю быть выше этого. У Сону давно другая жизнь. У Керема — тоже свои дела, семья, парни — что его душе угодно. У меня же завтра запланирован перепихон с первым встречным. Кстати, о нём.       Захожу в так и не удалённый тиндер и свайпаю вправо всех, кто хотя бы капельку мне симпатичен. Впрочем, сфокусироваться на изучении субъектов не получается, мысли разбредаются. …       Я просыпаюсь ранним утром с онемевшей рукой, в которой лежит телефон. Десятки новых диалогов в Тиндере с однотипными переписками. Мартин лижет ладонь вместе с гаджетом. Я, не скрывая брезгливости, осматриваю слюнявую конечность и мутный экран. Пёс дружелюбно лает.       Шесть тридцать. За окном хлещет дождь. Я вижу одно уведомление из ig после того, как я, видать, отключился.

Сону

Выглядите мило. Я вспомнил, как упрашивал тебя купить того лабрадора на выставке. А ты — руки в бока. «Зачем нам эта суета?» хех. Я рад, что всё меняется.

Мирон Левин

*печатает*

      Не решаюсь написать большее, чем «спасибо, приятно». Слишком много в душе перекручивается в попытке занять нужную полку, но на деле вместо хаоса приходит глобальная катастрофа. Я, казалось, отпустил прошлое, но вопросы, повисшие два с половиной года назад, остаются до сих пор. Не «кто виноват?», но "как так вышло?" Откладываю мученические размышления до лучших времён и собираюсь на работу.       В пятницу в офисе всегда особенно суматошно: именно в этот день почему-то всегда доходят все старые посылки, назначается самое большое число встреч, отмечаются праздники.       До обеда я иду по графику, всё везде успевая, но нигде не нервничая и не торопясь. На перерыве даже отыскиваю относительно подходящий вариант — двадцать восемь, юрист, пассив. Договариваемся о встрече в отеле к восьми. Я не забываю, что оставлять собаку надолго одну нельзя, поэтому назначаю почти детское время.       В пять тридцать на пороге кабинета образуется Штырь и просит к начальнику. Его я встречаю не где-нибудь, а на проходной. С дипломатом, серьёзный, сама деловитость. От лакированных волос отлетают лучи местных ламп, преломляясь и разбиваясь на несчастные кусочки, — слишком уж обладатель роскошной копны неотразим в эти пять тридцать пять пятницы. Я ненароком нахожу некоторое сходство между директором и тем, кого я сегодня… С кем, надеюсь, плодотворно проведу время.       Начальник расшаркиваться не привык, поэтому просто, без слов уходит в даль, а я смотрю ему вслед в непонимании, Штырь чуть ли не пихает меня в спину, указывая на директора, уже исчезнувшего за входной дверью.       — Господин Левин, вы письма читаете? Электронные, — зачем-то поясняет она, а я растерянно киваю.       Спешу к выходу, открывая сообщение, полученное от Штырь ещё два часа назад. «В пять тридцать будьте готовы к отъезду под Ярославль, к клиентам». Пока бегу за нашим лидером, кусаю изнутри щёку: у меня планы, щенок в конце концов… Я так не могу.       Торможу у своей розовой малышки и поднимаю в неуверенности руку Керему, мол, «я готов выдвигаться», а сам судорожно ищу причину не ехать. Турок замирает у обласканного заходящим солнцем Феррари и словно задумывается.       В салоне отпиваю затхлую воду, оставленную некогда в пластике, морщусь и ищу жвачку, чтобы избавиться от этого гадкого чувства. В бардачке — пусто, как назло. Шарю по карманам — ну куда уж тут. Фактически подпрыгиваю на месте, когда дверь моей модельки настоящего автомобиля распахивается. Керем, скрючившись, помещает свои — на глазок — метр девяносто пять в ярко-пошлый салон. Я едва не проглатываю только обнаруженную маскировку вони.       Директор, не обращая на меня никакого внимания, неловко пристёгивается и пытается устроить чрезвычайно длинные для моей малолитражки ноги. Я кашляю, скорее по совпадению, но тогда Кая вполоборота поворачивается ко мне с совершенно расслабленным, умиротворённым выражением лица — а я чуть второй раз не давлюсь, когда слышу:       — Подумал, что незачем на двух ехать, — пожимает как бы между прочим широкими плечами он, а я всё глубже проваливаюсь в кресло. И как тут пять часов наедине преодолеть?       Отвожу голову в сторону, приводя себя в душевный порядок, и замечаю Кротову, вглядывающуюся издали в содержимое салона авто. Недолго думая, резко даю по газам. С пердежом малышка сдвигается с места. Слышу ухмылку, сорвавшуюся с тёплых… Стоп! Стоп!       Минут пятьдесят мы молчим. Керем тыкает в кнопки радио, гоняет одну волну за другой. Я же смотрю прямо на дорогу и растворяюсь в свежем аромате парфюма, в ощущениях, спирающих грудную клетку. Дыхание время от времени перехватывает, и, за неимением чего-то иного, отпиваю небольшими глотками тухлую воду. Тошнота лишь усиливается, нервозность немного гасится, перетекая в физиологическое русло.       — Вам дурно? — с трудом отвлекаясь от дороги, мельком замечаю встревоженное лицо. — Я открою, если вы не против, — окошко со скрипом опускается.       Струи холодного воздуха приятно обжигают лицо, и действительно становится немного легче. Почти не замечая, расчёсываю пространство между пальцами в кровь. Я не выберусь из этого путешествия живым. Чтобы хоть немного справиться с тревожащими ощущениями, начинаю что-то говорить:       — Почему мы поехали вечером в пятницу? Приедем ночью. Проще было бы отправиться с утра, — молвлю только для того, чтобы продержаться до конца.       — Мирон, простите, — горло сводит судорогой, и я знаю это чувство, — могу вас так называть? — резко сворачиваю на просёлочную дорогу и, пробубнив нечто невразумительное, выбегаю прочь, в пожелтевшие и местами уже оголившиеся кусты.       Желудок сворачивает острым спазмом. В ушах звенит, кровь бьёт током по вискам. Скрючившись, выворачиваюсь наизнанку. Опираясь на крону дерева, тыльной стороной руки стираю остатки влаги у уголков рта и, задрав голову вверх, глядя в темноту меж высоких веток, шёпотом покрываю матом всё, что произошло со мной за этот сентябрь. Я был нормальным, преуспевающим мужчиной, без особенных проблем и неприятностей. А сейчас я иррационально схожу с ума по боссу и желаю утопиться в ближайшем пруду.       Керем, как гроза, настигает с тыла. Отдышавшись и едва придя в себя, слышу неуверенное за спиной:       — Может, прогуляемся? Подышим воздухом. Последние тёплые дни в этом году.       Я гляжу в сторону бескрайнего чернеющего леса и думаю в первую очередь о том, что здесь несложно заблудиться. Не произнеся ни слова, делаю несколько шагов в глубь. За спиной раздаются негромкие шаги, и в таком монотонном деле мы проводим, как минимум, около часа. Просто бродим. Я слушаю мерный хруст веток под его ногами, редкие перепевы птиц, стучащее мерно и спокойно сердце. В этом лесу тихо, никого, кроме нас, не видать, да и вообще мало чего разглядеть можно. Керем светит фонариком от смартфона, совмещая наши тени, и я смотрю на них, на то, как близко и гармонично они движутся, и сожалею, что никогда не смогу признаться в своих чувствах. В эту прогулку приходит весьма однозначная мысль: с этой тишиной я навсегда. Она существует столько же, сколько и я. Мы неотделимы.       Осознание, что машина осталась незаблокированной, приходит слишком поздно. Я останавливаюсь, разворачиваюсь на пятках и ошалело уставляюсь в сейчас совершенно бездонные глаза, одновременно бесконечно глубокие и не существующие вовсе. Керем опускает руку с фонариком вниз, и я понимаю, что это единственный шанс прикоснуться, сославшись после на то, что ничего не видел. Я тяну ладонь и почти касаюсь носа. Кая звонко усмехается, а я, как слабый мотылёк, быстро отстраняюсь, шумно уронив куда-то очень глубоко неровно стучащее сердце.       — Мы не закрыли машину.       — Всё в порядке, ключи у меня, — Керем протягивает руку, соприкасаясь с моей ладонью, и я на ощупь признаю розовый брелок. — У вас неординарный вкус, — словно не закончив мысль, замолкает он. Я слышу улыбку — тёплую, светлую, почти как тогда, на набережной.       Душа мечется по грудной клетке, слёзы наворачиваются на глазах. Я неизлечимо болен.       — Вы можете обращаться ко мне по имени, я не против, — отвечаю на давно заданный вопрос.       — Мирон, тогда я вынужден сообщить вам, что нам пора возвращаться.       Обратно я иду следом за ним — таким уверенным, словно знает этот лес, как свои пять пальцев. Я — ненароком — немного мечтаю о том, что мы всё же заблудимся и останемся наедине до нашего последнего часа. Да, мне невозможно нервно, но при этом так хорошо!       Керем настаивает, чтобы дальше вёл он. Я не спорю и, получив напутствие, проваливаюсь в дрёму на заднем сиденье.       Просыпаюсь от мягкой остановки. Расчёсывая глаза в попытке их разлепить, оглядываюсь: пустырь и какой-то ларёк неподалёку. Обнаруживаю директора рядом с ним. Он о чём-то общается с продавцом, а я лениво размышляю о том, что никогда не мог представить, как мужчина с обложки журнала на классном Феррари (и почему он решил поехать на розовом «бьюике», а не на своей комфортной тачке?) может покупать пирожки в придорожном кафе или что он там берёт. Растекаюсь в сонливой, но столь счастливой улыбке.       Неловко высовываюсь из салона, разминая конечности и потягиваясь. Я рад этой тьме, колымаге за своей спиной, этому вонючему запаху кофе, болящему телу — я благодарен жизни, что оказался здесь и сейчас.       Керем вежливо улыбается, завидев меня, и показывает, что набрал. Мы ставим стаканчики и пакет на крышу авто и молча смотрим на пустырь.       — Не знаю, что будет лучше в вашем случае, но я взял зелёный чай и кашу. Да, представьте себе, у этого доброго человека нашлась овсянка, — начальник поджимает губы, скрывая ухмылку, а я думаю только о том, какие они на вкус.       Совершенно не замечаю, как поддаюсь вперёд. Ужас приходит лишь тогда, когда широко распахнутые глаза впериваются внимательно, словно ждут результатов эксперимента от мыши. Я, не придумав ничего лучше, откусываю с края нечто наподобие чебурека и смущённо отворачиваюсь в сторону.       — Сочно, не правда ли? — вдруг раздаётся сзади, и я смотрю на этого красивого мужчину не к месту и не к компании совершенно идеального и не могу понять, что с ним не так.       Что со мной не так я давно понял. Керем флиртует со мной, или я принимаю желаемое за действительное? Он галантен или просто вежлив? Он привык легко затаскивать парней и девушек в койку или — всё же — я тогда неправильно его понял? Что будет, если я попробую его поцеловать? Ударит, уволит, займёмся горячим сексом? Могу ли я позволить себе рискнуть? Я больше потеряю или приобрету, ввязавшись в это рисковое предприятие? Слишком много вопросов без ответа.       — Спасибо, что позаботились обо мне, — произношу аккуратно, с волнением следя за густыми ресницами, мелко подрагивающими на ветру.       Керем приоткрывает рот, чтобы ответить, но его отвлекает сигнал уведомления, пришедшего на мой телефон. Я старательно игнорирую, но это может быть Таша, с которой я договорился, чтобы она забрала Мартина к себе, пока я в отъезде. Нехотя вынимаю смарт из брюк и замечаю, что Кая быстро отводит взгляд от экрана, но такое сложно было пропустить: голое мужское тело, распростёртое по атласной простыни. Я смотрю совсем не на телефон, это меня мало волнует, но подмечаю, как лицо начальника напрягается и складка недовольства отражается на лбу.       Текст сообщения: «Вот что ты пропустил, сладенький. P.S. За твой счёт выпил шампанское. Больше не пиши, придурок!»       — Поедем, время поджимает, — отрешённо говорит он, выбрасывая в мусорку пакет и стаканчик.       Я следую за ним и занимаю водительское кресло. Пока безмолвно движемся по пустому шоссе, катаю на языке все те оправдания, объяснения. «Это всё неважно. Вы единственный, кто имеет для меня сейчас значение.» Видимо, Керем всё же замечает мою растерянность и рассеянность (пару раз редкие проезжающие машины сигналят мне, виляющему по разметке) и говорит тем же тоном, что я услышал от него на стоянке несколько недель назад:       — Не переживайте, я человек умеренно широких взглядов и никому не стану рассказывать о том, что увидел.       Эта интонация, даже не слова сами, заставляет выбросить из головы все предположения о том, что я мог нравиться ему. Формальность с леденящими нотками, ни намёка на понимание или — тем более — близость опыта. Я ошибся. Пока не фатально: трусость помогла сохранить лицо. Это такой любопытный опыт, когда слова совершенно не совпадают с интонационным посылом. Ему отвратительно. Керему противен мой образ жизни. Но вежливость не позволяет говорить об этом в открытую. Что, если он из тех, кто разводит геев на интимные жесты, а потом унижает? Хотел ли он тогда поцеловать меня, или я на пьяную больную голову придумал всё от начала до конца?       Холодный озноб растекается по телу: всё то прежнее приятное волнение обращается в горькую реальность фантазийного бреда. Я жалок? Я жалок. Кусаю губы что есть силы, справляясь доступным способом со стрессом. По картам — сорок три минуты в пути. По ощущениям — столько же кругов ада.       — У меня были планы на сегодня. И на мои, — ухмыляюсь горько, — выходные. Это не должно было никоим образом касаться работы, — укол вылетает почти машинально.       Керем едва заметно пожимает плечами и отворачивается к окну. Ближайшие полчаса мы едем привычно молча. На повороте к деревне со звучным названием «Выселки» я, напряжённо разглядывающий не слишком освещённую местность, слышу тихо и тоскливо, словно не ко мне даже обращённое, а к грустным соснам:       — Я надеялся, что вы просто экстравагантны.       От злости мой котелок дымится во все стороны, но я молчу, пуская густые полоски пара через рот. Он мой начальник, да, еблан, но он даёт мне работу, благодаря этой компании я почти выплатил ипотеку за рекордный срок. Дыши глубже, Мирон. Ещё немного, и вы разойдётесь по своим кабинетам, как в море — корабли.       Нас встречают два крайне представительных мужчины «немного за пятьдесят». Домработница провожает меня в мою спальню на эту ночь, директора же берут в оборот клиенты и уводят в неизвестном направлении.       В покоях я принимаю душ, надеваю халат как в гостинице, гипнотизирую средства гигиены, выставленные рядком рядом с двуспальной кроватью: крема, ночной, дневной, ежедневный, гель для чего-то там… Я отвлекаюсь на сообщение от Таши, фотографию, где Мартин уверенно подаёт ей лапу. Отписываюсь, что они большие молодцы и я по гроб жизни ей обязан.       Настырные пальцы открывают другой чат в ig. Прочитанное, не отвеченное сообщение горит перед мной алым пламенем. Я отвлёкся вчера. И как мог забыть?

Керем Кая

Надеюсь, вы не против?

      Ввожу криминально агрессивный бред и удаляю тут же. Как же я на него, сука, зол! На себя, конечно, больше, но обида, какая во мне мощная обида!       Подумав, решаю обойтись малой кровью: удаляю его из подписчиков, закрываю аккаунт и уничтожаю переписку. Минимум соприкосновений, минимум возможностей — максимум простора для остальной жизни. Задумываюсь над кнопкой «удалить» «ИО гомофоба», но вижу новое сообщение от Сону и открываю чат.

Сону

У нас вот кто появился где-то полгода назад

(снимок подросшего щенка собаки мелкой породы)

Как ты поживаешь?

      Я борюсь с желанием поплакаться на жизнь, которая так и не стала лучше после того, как я уехал из Вены в неизвестность. Спустя шесть лет Москва казалась чужим, неизведанным пространством. С точки зрения применения себя в обществе, реализации — да, здесь стало значительно проще, но что касается личных отношений — после Сону я так и не увидел надежды. Спрашиваю то, о чём много думал, но никогда не говорил.

Почему мы расстались?

      Ответа приходится ждать долго, уже смирившись с тем, что вопрос останется висеть в воздухе, я пытаюсь заснуть, но куда уж там?

Сону

Ты мне ответь.

      Мысли снуют, как мыши в подвале. Вариантов множество, но ни один не претендует на звание главного.

Прошла любовь?

Сону

Созвонимся по видеосвязи?

      Сону, сонный, в забавной пижаме, смотрит на меня через камеру, как воочию, как когда-то. Во взгляде — теплота и толика нежности.

Сону

Выглядишь утомлённым.

      Я неопределённо взмахиваю рукой и приближаю экран, чтобы подробнее рассмотреть уже растворяющийся в памяти силуэт.

Тяжёлый день.

      Сону понимающе поджимает губы.

Сону

Помнишь наш последний разговор здесь?

      Я киваю — это то, что я вертел в голове неделями, с одним лишь перерывом на работу.

Сону

Я попросил тебя стать моим законным мужем.

      Открываю рот, чтобы озвучить детали, но решаю дать Сону высказаться.

Сону

Ты долго развлекался, обвиняя меня в том,

что я чрезвычайно часто играю на публику.

      Но я никогда по-настоящему не обвинял тебя в этом. В глубине души я смирился со многим.

Сону

Эти тусовки в гей-барах, бесконечные друзья,

пытки уговорами создать настоящую семью.

С детьми, создающими хаос, с живностью.

Открыто, для всех. Без стеснения, без глупых извинений за то,

какие мы есть.

Помнишь, как я перед переездом в Европу уговаривал тебя

взвесить всё хорошенько? Я очень боялся за тебя.

За то, что ты не вывезешь тяготы самообмана.

И вот однажды наступил этот момент,

на пороге очень важного шага.

Я благодарен тебе, Мирон, за то, что

ты не переступил через себя. Выбрал свою жизнь

и следование собственным взглядам. К сожалению, с

физическим телом мы вынуждены принимать и

все аспекты личности. Мы были очень разными с самого

знакомства, ты об этом знал, Мирон. С самого начала

стоял вопрос лишь в том, когда мы оба перейдём

последнюю ступень компромисса. На это нам потребовалось

целых десять лет. Нехило, верно?

      Сону лучезарно улыбается. А я, заворожённый речью, запоздало замечаю, что лицо моё влажное.

Я хотел только одного: чтобы ты был счастлив.

      Добавляю хриплым голосом.

Сону

Но в этой схеме ты забыл про себя.

      Понуро опускаю голову между коленей и тяжело выдыхаю.

Я очень тебя любил и слишком боялся остаться один.

      Не справляюсь с текущими слезами. Сону, светло улыбаясь, смотрит на меня такими же мокрыми глазами.

Сейчас ведь всё в порядке?

      Сону несколько раз кивает, и я повторяю за ним, расплываясь в сумасшедшей улыбке. Слёзы всё так же льют градом. Но на душе легко — впервые с момента расставания мне кажется, что всё было правильно. Одинарный стук в дверь нарушает единение. Сону спешно прощается, сообщая, что ему пора спать.       Иду к двери на ватных ногах. Ожидающий увидеть домработницу, едва не охаю: чистейше белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, едва не трещащая от силы мускулов, крепкая шея с отчётливо выступающим кадыком, выглядывающая из-за трёх расстёгнутых пуговиц, растрёпанные волосы и прядка, виртуозно упавшая на глаза. Керем дуёт на неё, и та чуть отступает в сторону.       Только благодаря чужому взгляду я понимаю, в каком состоянии меня застали: раскрывшийся на груди халат, красные глаза, ещё влажные дорожки слёз на щеках. Я открываю рот, чтобы как-то растревожить повисшую паузу, но Кая вступает первым:       — Вы голодный, наверное. Там овощи на гриле — очень вкусно, — начальник скользит тёмными глазами по моей слегка оголённой грудной клетке, и я застываю, не в силах что-то сказать или поправить одежду, — составите компанию?       Пустой желудок и правда напоминает о себе. Я согласно киваю и бубню что-то о том, что нужно переодеться.       — Все уже ушли спать, нет надобности.       И я замираю на месте в нерешительности. Морально собравшись с силами, аккуратно притворяю двери и иду следом за мужчиной. Мы проходим деревья, аккуратные кустарники, несколько небольших домиков при главном здании (там будут жить строители, скорее всего) и приближаемся к беседке. На ещё отдающем теплом мангале видны куски мяса и овощи.       Керем ведёт чуть в сторону головой, указывая на просторный стул, скамейки — всё под крышей. Я осторожно сажусь, не совсем веря в то, что принял верное решение, оставшись один на один с директором. Неприятный осадок после разговора в машине ещё бередит душу.       Ветер, неожиданно ласково, гладит голые ноги. Я осматриваю территорию клиентов, дабы не зацикливаться на своей компании. Гектары ровной земли растягиваются на всё пространство, что может быть подвластно зрению. Свобода, пустота. Ловлю себя на мысли, что, не будь я в такой психологически непростой ситуации, провёл бы здесь все выходные, наслаждаясь тишиной и уединённостью.       Керем садится за другой край стола и утыкается взором в тарелку с несколькими кусочками сырых овощей. Я же, приняв полную миску, быстро кладу в рот мясо и жую, запивая клубничным морсом.       Тишина снова затягивается. Ветер завывает где-то за главным домом, а я признаюсь себе, что другого шанса на разговор о прошлом может и не случиться больше. Я ведь решил избегать директора, и я сдержу своё слово.       Преодолев неловкость и смущение, начинаю как бы между прочим:       — Смотрю на вас и думаю о том, как же вы напоминаете одного моего знакомого, — затылком чувствую внимательный тёмный взор.       Керем молчит. На очень дальнем фоне, из свинарника, раздаётся визг и быстро затихает. Я поджимаю губы в неудовольствии и делаю второй заход:       — Мы виделись всего раз, несколько лет назад, — ухмыляюсь, — поразительно, что я до сих желаю помнить его лицо.       Слышу, как Кая давится — скорее всего, воздухом. Недолго думая, подскакиваю и спешу к нему, подношу руку к его спине. Но мужчина отстраняется, жестом демонстрируя, что всё в порядке. В сомнениях возвращаюсь на своё прежнее место, но аппетит уже пропал.       Чешу неприятно колючую щетину и размышляю о том, как много потеряю, если задам вопрос напрямую.       — Это были…       — Мне жаль, — говорит Кая одновременно, — что я произнёс те слова в дороге. Это совершенно не моё дело. Не понимаю, что на меня нашло, — он опускает голову вниз, и его волосы, разлетаясь, бьют по рукам и лицу.       Мне хочется подойти и остановить их. Мне хочется, чтобы этому человеку не было больше неловко или противно из-за того, что случилось однажды. Действительно, может ли быть так, что я открыто флиртовал с Керемом, не замечая под градусом, что совершенно не встретил взаимности? И теперь директору стыдно, что он, семьянин и приличный мужчина, попал в такую заварушку с подчинённым.       — Прошу прощения, что вытащил вас из Москвы и помешал вашим планам на выходные. Так получилось, что господа Степанов и Фурсов завтра в обед уезжают за границу на продолжительное время. А мы, мы все, не хотим терять драгоценного времени, — на последней фразе Керем поднимает на меня взор усталых глаз, и я вижу, крайне определённо вижу, что он желает сказать нечто большее, но это тот максимум, на который он способен. Узнаю в этом жесте себя и грустно усмехаюсь.       Тем временем Кая продолжает:       — С утра мы решим самые главные вопросы. Подпишем документы, утвердим предварительный проект. И можем успеть провести оставшиеся выходные так, как нам хотелось бы.       Я уже знаю, что директор не планирует проговаривать то, что когда-то нас объединило на короткий момент. Это его право, и я не могу не уважать. Чтобы увести мысли как можно дальше, произношу с воодушевлением:       — Вот то место, где я с удовольствием проводил бы свои выходные, — я коротко улыбаюсь, на мгновение поймав практически успокоившийся от тревоги взгляд Керема, — будь у меня такое в распоряжении, — шумно отхлёбываю остатки морса в стакане и поднимаюсь, готовый закрыть прошлые истории и завершить этот волнительно-утомительный день.       Стоит мне подняться, как ветер со свистом подбрасывает полы моего тёплого халата, а я только и успеваю проследить за тем, как внимательный взор опускается туда, где нет ничего мешающего обзору. С замиранием сердца слежу за тем, как кадык резко дёргается, а его обладатель размеренно скользит по моему телу тёмно-карим взором и наконец доходит до глаз. Я не смогу подобрать верных слов, чтобы описать то, что я в них вижу. Нечто среднее между шоком за секунду до того, как пробьёт последняя секунда таймера бомбы, и восхищением, когда впервые в пубертате видишь красивое тело, на которое тут же встаёт. Эта реакция выбивает землю из-под ног, я немалое в своей жизни видел, различное внимание, очень даже похотливое, в мою сторону, но такое ошеломление — впервые.       Все мои планы и мысли, выстроенные минутой ранее в рядок, разваливаются на части, гибнут под гнётом нового, совершенно внезапного впечатления. Я не знаю, как двигаться после этого, что сказать на прощание и стоит ли вообще хотя бы слово произносить. Тело обдаёт жаром, словно я в парной, а на угли снова и снова льют горячую воду. Сердце забивается куда-то в гортань и оттуда крупно-крупно трясётся. Колени сводит, а в паху укалывает сладкой истомой. Я понимаю, что, стоит пару раз провести по стволу, и я кончу. Или потереться об угол стола. Или если он ещё раз посмотрит на меня и, скажем, откроет рот и высунет язычок… Я, боже.       Шумно и резко выдыхаю, и это выводит нас обоих из состояния невесомости. Керем кашляет, поднявшись на ноги и развернувшись к порывам ветра. Я смотрю на его непривычно сгорбленные широченные плечи, которые хочется поцеловать ровно посередине. Мягко и невесомо. Я взмахиваю головой, отгоняя безумные мысли. Ничего не говоря, ухожу восвояси. Ибо, если бы я сказал хоть слово, сдал бы себя с потрохами. Это не моя жизнь и не мой выбор, я не имею никакого морального права вмешиваться. Каждый должен сам решать, кого, как и зачем ему любить. Или желать до искр из глаз.       Я всегда мечтал о том, что меня, со всеми моими тараканами и комплексами, примут. Моё нежелание распространяться, потребность в сохранении тайны личной жизни. И теперь я впервые столкнулся с тем, что встал на противоположную сторону. Я должен был принять выбор не безразличного мне человека.