Персонаж из подсознания

      В российском филиале финно-турецкой компании «Вавилон Индастрис» трудится сто тридцать шесть человек, из них: сто девять мужчин, двадцать пять прекрасных дам, ваш неназванный рассказчик и… Впрочем, начать сию историю можно иначе: в нашем офисе протирают стулья всего два человека не прижившейся в русском обществе ориентации: один гей и в пылу ссоры названный братом его, истинно вредный, — пид…       — Ас, настоящий ас своего дела он! — Шуша, она же Мишкина Ксюша, она же на весь этаж крайне громко трындюша, уже полчаса пилившая себе ногти вместо составления отчётов, высказывает популярное в компании мнение.       Я вздрагиваю. В горле свербит от одного лишь предчувствия скорого упоминания имени нового исполнительного директора. Проглатываю вязкую горечь напитка и даже не морщусь — господи, что угодно, но не новые байки про нашего ненаглядного и поцелованного во все места.       — Цыц, при Левине — ни слова! — Кротова на меня — косой взгляд, а я лишь усерднее стучу клавиатурой — ещё не все письма разосланы, до окончания рабочего дня аж шесть минут.       Шуша смотрит в мою сторону из-за густо накрашенных ресниц и едва заметно вздыхает, отложив пилку и приложившись к экрану пк на последние несколько минут официального рабочего времени. Все молчат. Я разворачиваюсь к окну, благо стол мой стоит как раз вровень с подоконником, и слежу за двумя мутными каплями, стекающими по блистающему чистотой неделей ранее стеклу — что же поделать, в этом году сентябрь вышел холодным и тоскливым.       Всё началось пять дней назад, когда я вернулся из первого за два с половиной года отпуска, захватив всего два сувенира — для строгой Кротовой и Таши, главной любви моей жизни, зато получив более щедрый подарок от руководства, пришедшего на смену ИО в моё отсутствие: проект элитного посёлка, который я вёл восемь месяцев, не стал ждать меня все двадцать восемь дней, и был передан старожиле офиса, самому результативному проектному менеджеру, Аполлону Макарычу, то есть Сычу, трудящемуся на благо компании со дня её открытия в стране, вот уже семнадцать добрых лет. Куда же нам, новобранцам желторотым, срок службы которых ещё не отметил кожаной свадьбы, деваться в таком случае? Также у нас прошли перестановки, говорят, из-за ремонта, и меня переселили в самый тайный уголок (чтоб никто не уволок, выходит). Чтобы докричаться до остальных членов команды, приходится бить в колокола (я действительно обнаружил в этот вторник на своём столе маленький светло-голубой колокольчик).       Лёгкий привкус рвоты на языке свидетельствует то ли об ужасном кофе (старая любимая кофейня у входа в офис закрылась, пришлось брать уродство в автомате), то ли об отвратительном зрелище: крайне редкий чёрный Феррари, обляпанный осенней хмурью, слепит глаза сверкнувшими фарами. Его Воссиятельство в кожаных туфельках, натёртых языками благодарных подчинённых, осторожно ступает в несправедливую холодрыгу российской реальности. Я поджимаю губы, скрывая улыбку, когда наш метросексуал (в былые времена так звали чрезмерно холёных мужиков) запинается о камешек, утонувший в луже, топит там свою длинную ножку и грубо ругается — определённо на турецком. Словно почуяв взгляд сосланного, начальник хмурится, кидает оценивающий взор на первый и второй этажи на предмет заметивших его неудачу и почти (почти!) уверенно шагает к своей непревзойдённой лошадке.       Когда Феррари удаляется с горизонта, я замечаю, как коллеги собираются на выход. Кротова делает с добрый десяток шагов, чтобы подойти ко мне, положить широкую ладонь на по-школьному коричневый стол и спросить глухо (любит наша красавица караоке не в меру):       — Это только для меня? — она бросает игривый взгляд на пакет с безделушками.       Я не могу сдержать улыбку. Пожалуй, любой нормальный человек, глядя на нас все эти два с гаком года решил бы, что мы влюблённая пара. Впрочем, признаюсь, иногда я и сам начинаю в это верить.       — Петь не поеду, — поднимаюсь с плохонького насиженного стула, убираю в рюкзак свои немногочисленные пожитки.       — Сегодня только Аллегрова, три песни и на посошок, — Кротова упирается обеими руками в стол и настырно заглядывает в глаза, — пожалуйста, пятница же, а я тебя аж четыре рабочих недели не видела. Ну, миленький ты мой, Мирончик, призываю ко всем богам, сжалься над одинокой старой девой, прошу, — она строит губки уточкой, а я, право слово, совершенная размазня.       — Никакого второго раунда, — радикально заявляю, выходя за Кротовой на парковку.       «Пепельно-розовый «бьюик» (так зовёт его моя честнейшая подруга) горячо приветствуют нас. Кротова округляет и так чрезмерно огромные глаза и больно тычет меня в плечо.       — Да ты с ума сошёл! — откуда-то возникшим басом громко озвучивает она, а я устало потираю виски, потому что эта Ташкина колымага каждый день отбирает у меня по сто тысяч нервных клеток в секунду пользования. — Мы не вместимся, — искренне веселится Кротова, оценивающе обходя произведение искусства прошлого века. Честно говоря, даже я, человек, неплохо разбирающийся в автомобилях, не могу понять, какому концерну принадлежала эта крошка. По виду — нечто среднее между Матисом, Купером и чудаковатым ретро-каром.       — Хотя бы повеселим людей вокруг, — хмуро произношу я и приглашаю сесть.       Кротова успешно стыкует свои метр восемьдесят три с крошечным, вульгарно розовым сиденьем. Пока едем, коллега, как дурочка, машет проходящим мимо пешеходам и соседним в рядах автомобилям, некоторые горожане смеются, другие спешно отворачиваются. Я же вспоминаю понедельник, свой первый рабочий день по возвращении. Так сложилось за предыдущие годы, что самое удобное место на паркинге с выходом сразу к главной двери досталось мне и моему несравненному Дискавери. Бывший руководитель предпочитал метро, а все прочие обитатели офиса восхищались аэрографией моей малышки, сделав её в некотором роде экспонатом. Если она вдруг оказывалась в сервисе, ко мне даже, бывало, подходили и спрашивали, всё ли в порядке? Так было ровно до начала этой недели.       — А что с твоим гигантским паровозом? — Кротова длинными острыми ноготками с клинками на краях изучает новое пространство.       — Временный обмен с подругой, — чувствую боковым зрением удивлённый взгляд, — у неё тройня родилась полгода назад, вместе с колясками и прочими приспособлениями они оравой больше сюда не вмещаются. Объявление о продаже уже год висит — увы, как видишь, кандидатов на владение этой розовой пантерой немного.       В воздухе повисает напряжение. Да, с моей прекрасной коллегой мы всё давно обсудили, но неловкие ситуации до сих пор случаются.       — Дети не мои, — поясняю с лёгкой ухмылкой. Кротова отворачивается к окну и до бара ни одного слова больше не произносит.       В заведении шумно, воняет всякого рода курительными смесями, даже слегка тошно. Пока Кротова прорывает блокаду у барной стойки своими мощными плечами (завидую! силовые забросил после возвращения и расставания с Сону), я удаляюсь в затемнённую комнату, где умываюсь ледяной водой, всматриваюсь в свои замученные бессонницей глаза и жалею, что сдался под чужим напором. И речь даже не о караоке-баре, но о том, как я запросто принял распоряжения нового руководства, не попытавшись отстоять себя. Неизвестно за что и про что меня убрали из главного проекта, по сути, самого важного в моей профессиональной деятельности, отправили разгребать мелкие вопросы. Так ещё, помимо этого, чуть ли не каждый день хамят.       Прикладываюсь горячей головой на влажное стекло и вспоминаю наше первое столкновение. Понедельник. Восемь двадцать утра. Моё привычное парковочное место. Въезжаем с двух сторон паркинга, замираем на середине подъезда, разделяемые парочкой метров. Я машу рукой, прося сдать назад. Этот придурок на сияющем, как бриллиант на солнце, Феррари жмёт на клаксон. За мной образовывается мини-пробка. Берусь за ручку, чтобы выйти и поговорить, но вижу, что дверца медленно поднимается и, как в режиме замедления, выходит он: высокий, спортивный, чёрные волосы, обрамляющие восточное лицо, немного смуглый. И я утопаю во флешбэке восьмилетней давности: Сону «вплывает» в ресторан, снятый для выпускного в университете, в идеальном костюме, отражающем солнечный свет, с очаровательной белозубой улыбкой, все на него оборачиваются… А я думаю меж тем: «Да, я готов рискнуть, оставив семью и Ташку в Москве и уехать с ним в Европу, где нам определённо станет проще жить»…       Обнаруживаю себя запертым в малолитражке. Стук в окно. Слышу с явным акцентом:       — Барышня, сдайте назад, пожалуйста.       Встряхиваю головой, как пудель, и резко распахиваю дверцу (с тихим скрипом). И надо было тогда видеть это лицо, впавшее в полнейший шок. Он словно даже попятился назад. Прочистив горло, он оценивающе изучил меня с ног до головы и… Скривился? Некое отторжение на его лице явно проскользнуло.       — Исполнительный директор «Вавилон Индастрис» Керем Кая, это место закреплено за мной. Не создавайте лишней суеты, господин… — Мужчина замолчал и бросил в мою сторону ещё один неопределённый взгляд. — Могу позвать секьюрити, если это необходимо.       Для меня это назначение стало открытием, поскольку Безусова занимала этот пост уже почти год в качестве ИО, и все были уверены, что официальное назначение не за горами. Но нет, из-за гор к нам приехал аж турецкий Серкан Болат (ничего общего у них не было, кроме реального имени актёра, но это первое, что пришло в голову, спасибо Таше и надоедливым турецким сериалам).       — Мирон Левин, проектный менеджер, — произнёс сквозь зубы, и получилось более ядовито, чем я планировал. Но меня можно понять: первое сообщение, встретившее в аэропорту «Шереметьево», было от Кротовой: «Тебя снял новый исполдир». Вот тебе и месяц без связи, вот тебе и красота, радость жизни! Решил наконец отстраниться от всего гнетущего, перезагрузиться! А в это время в Москве мой карьерный путь отымел новоявленный пуп земли.       Турок смотрел на меня выжидающе. И я повиновался.       Когда я выхожу в общий зал бара, на сцене, обласканная софитами, распевает что-то из Аллегровой прекрасная Кротова. Я поднимаю руку, она кивает, указывая на столик, на котором лежит её сумочка. В углу, где Кротовой удалось выбить место, слишком тихо, звуки слышны будто через стеклянную банку. Я пробую коктейль, оставленный ею, он переливается в свете ламп на разные лады, и я думаю о том, что не всё в жизни так плохо. Например, сегодня я могу напиться и с кем-нибудь зависнуть. Сколько я уже не ввязывался во что-то лёгкое и не отягощённое смыслами? О, господи, кого я обманываю: никогда. Никогда я не практиковал свиданий на одну ночь. Я ужасно устарел, как и тачка, на которой я рассекаю по столице.       Он подходит первым. Улыбается. Я, в попытке игриво ухватиться за коктейльную трубочку, прикусываю нижнюю губу и пытаюсь скрыть болезненные ощущения. Секунда — и он растворяется. Чёрт!       Облокачиваюсь на стул, закидывая вверх голову, и шумно выдыхаю. Десять лет стабильных отношений сделали из меня социального импотента. Речь идёт не только о романтическом ключе, но и просто об общении. Сону, удивительный индийский мальчик, с которым я познакомился на первом курсе строительного, стал моим первым и на долгое время единственным. Когда мы уехали в Вену, он заменил мне семью и Ташу, единственную подругу. Он стал моей жизнью. Правда, ему нужен был целый мир, не только я. Грустно, конечно, думать об этом как о прошлом.       Три «Голубых лагуны» обращаются в пыль уже на четвёртом треке в исполнении Кротовой. Поёт она так, что заснуть невозможно, зато очень хочется подышать. Взяв в руку последнюю на сегодня «Лагуну», тащусь к выходу, задевая на ходу вешалку, от чего та едва не сваливается, кто-то ругается мне вслед.       Четыре девичьих коктейля — и я в дрова. Хотя бы этот вечер проведу без волшебной розовой каракатицы. И вообще, надо пересесть на каршеринг, чтобы больше никто не глазел на меня, как исполнительный директор, явно умеющий исполнять те ещё шоу-программы.       На улице по-зимнему колкий ветер бьёт в лицо, и я запоздало думаю том, что ангина мне ни к чему, но за курткой не возвращаюсь. Пассивно курю: тонкие линии дыма долетают от парочки неподалёку. Москва в девять часов вечера словно получает вторую жизнь: движение автомобилей буйное, из ресторанов и баров в окрестностях слышится музыка и радостные голоса собравшихся. В такие моменты особенно остро ощущается одиночество. Холодная жидкость остужает руку до спазма в мышцах. Не придумав ничего лучше, я залпом выпиваю половину бокала.       Пока пью, замечаю чужой взор, обращённый в мою сторону. Промаргиваюсь, дабы вернуть зрению чёткость, и понимаю, что на меня, как внимательная овчарка, взирает мой турецкий принц, вертя головой то в одну сторону, то в другую. Отняв от лица холодную тару, я создаю зрительную цепочку: припаркованный в десяти метрах Феррари, соседний вход в ресторан с паназиатской кухней (кажется, его назвали лучшим в прошлом году, видел на столе у Ташки рецензию), мужчина с экзотической внешностью для местного ландшафта, с крайне выделяющейся, надо сказать.       Не замечаю, как растекаюсь в улыбке, вспоминая, с каким восхищением глядел на Сону, на своего Дева Пателя на максималках. Он был слишком ярок вообще, а на моём фоне и подавно. Русоволосый, на сантиметр не дотянувшийся до котировавшихся «метр восемьдесят», среднего телосложения, с простыми, неброскими чертами лица — не красавец, не страшон. Рядовой русский мужик, как заметили бы многие. Наверное, пытаясь хоть как-нибудь компенсировать свою визуальную заурядность, я всегда обращал внимание лишь на тех, кого ни с кем не спутать. Один раз увидишь — и на сетчатке вплоть до деменции сохранится. В общем, мне всегда было непросто всерьёз заинтересоваться кем-то. Сону и ещё парочка встреч, состоящих из нескольких свиданий и неловкого, неуверенного перепихона, — всё, чего я достиг к своим тридцати.       С трудом выплываю из старой копилки впечатлений и с ужасом замечаю, что начальник всё так же изучающе исследует меня, спускается взором к украшению бокала в форме дикой розы, потом на мои определённо розовые щёки. Усиленно моргаю, ибо мерещится, что он делает в мою сторону шаг, затем второй, но… Вышедшая за ним мулатка в фиалковом платье в пол с накинутым на плечи жакетом осторожно касается плеча мужчины, и он с лёгкой улыбкой обращает к ней своё внимание. Затем они уходят внутрь ресторана.       Мне начинает чудиться, словно я его где-то раньше видел. Не на работе, нет, а много раньше.       Кротова выбегает на улицу и хватает меня за плечи.       — Мирон, я тебя потеряла! С тобой всё в порядке? — она осматривает меня так, словно ищет повреждения на теле.       Я пьяно отмахиваюсь и прошу вызвать мне такси.       В квартире становится особенно дурно. В попытке добраться до унитаза я сношу все вещи, так и оставшиеся полуразобранными в прихожей. Два с половиной года я ждал, что время можно вернуть вспять. Я бы смог себя покромсать, победить закрытость, даже застенчивость. Я бы смог влиться в шумную и весёлую компанию Сону, сумел бы найти по-настоящему классное занятие в Вене. Я бы не сидел на антидепрессантах, всегда был бы хорош в постели. Я бы удержал своего прыткого воробушка рядом. В итоге я здесь, а он…       Я споласкиваю рот проточной водой. Слёзы уже давно выплаканы. Я развлекаюсь, преуспеваю в работе… До некоторых пор было так. Я пытался снова начать жить, но пришёл турок и отвесил лещей моим планам на спокойную, понятную, размеренную тропу в то светлое будущее, где мне наконец-то будет хорошо. Можно полагать, что я нашёл крайнего в лице нового исполнительного директора, но, в конце концов, я точно не солгу, сказав, что тот меня возненавидел, ещё ни разу не встретившись лично. Не приходило ни дня на работе, чтобы он какую-нибудь гадость в мой адрес не сделал. Если нужны ещё примеры, вот пожалуйста.       В среду с самого утра в моём богом забытом офисном уголке возвышалась огромнейшая корзина с цветами, фруктами и мелкими вещами для интерьера вроде дорогущих вонючек для квартиры. Шуша крутилась рядом, всячески пытаясь рассмотреть, что же внутри. Кто-то из мужиков предположил, что моя давняя поклонница из отдела маркетинга снова оживилась, обретя, видимо, новый запал и надежду. Я с ней никогда лично не встречался, но Шуша и Кротова выявили нескольких возможных кандидаток. Через пару подарков девушка затихла, и с тех пор прошло уже года полтора. Этот сюрприз отличался от предыдущих, во-первых, масштабом, во-вторых, чётко осязаемым ироничным подтекстом (тапки с помпонами и шесть масок для лица), в-третьих, в нём была записка: «От горячего поклонника». Записку я спрятал быстро, никто и не заметил. С тех пор я стал более внимателен к тому, что происходит за спиной.       Четверг. Ночь накануне я провёл у Таши (ей же и привёз корзину), помогая с детьми. Все хором заболели, рук у подруги не хватало (ещё будучи беременной она рассталась с бывшим мужиком, однако нисколько об этом не жалела, воспринимая его как скинутый балласт). У неё была помощница, которая приходила время от времени, но в основном посильную помощь оказывал я. Утром, разумеется, я встал как зомби, Таше, правда, было ещё хуже. Она ругалась, что нужных ей памперсов в магазинах с доставкой нет. Ну я и поехал по заданному адресу. Набрал и памперсов, и средств интимной гигиены, даже каких-то иноземных продуктов. И вот, стоило мне заглядеться на витрину с живой рыбой, как выясняется, что забитой до краёв тележки нигде нет. Я оббегал половину гипермаркета, честное слово, пока не нашёл свою родненькую в женском отделе. Сверху горой были навалены розовые вещи, гель для тела «Маленькая принцесса» и много-много (тьма!) блёсток. В эпицентре всего этого беспредела лежала книга со звучным названием: «Как смириться с тем, что вы — это вы». Конечно же, я решил, что это пранк каких-нибудь подростков. Собрал всё это в пакеты и повёз с собой на работу, чтобы в обеденный перерыв доставить подруге. И каково было моё удивление, когда я встретил на входе в офис турецкого негодяя, он прикладывал пропуск, а руки его были в блёстках!       Лениво моюсь, не одеваясь, шаркаю влажными ногами по полу, сваливаюсь на кровать и замираю с мыслью: а что, если я это всё себе придумал? У меня ведь нет никаких доказательств, что все эти злодеяния совершил смуглый Серкан Болат. Что, если мне хотелось бы, чтобы я оказался ему небезразличен?       Чепуха! Бросаю на голову подушку и стараюсь устроиться, чтобы заснуть. За окном — абсолютная темень. Уже давно забытое возбуждение чешет изнутри. С воем поднимаюсь и иду в прихожую, нахожу телефон, открываю тиндер.       «У вас тридцать пять новых сообщений». Пролистываю спешно и в самом конце диалогов вижу серую картинку, отсутствие фотографии, и полустёртые воспоминания фрагментами возвращаются. Открываю окошко и читаю дату. Это было два с половиной года назад, я тогда только вернулся в Москву, был в высшей степени фрустрирован, подавлен. Я привёз вещи в эту квартиру, завалился на только что доставленный матрас, открыл переписку с Сону, снова и снова перечитывая самые любимые моменты, перейдя впоследствии к болезненным. В тот вечер я впервые разрыдался, поняв наконец, что остался один. Некоторое время пожалел себя, а потом разозлился, скачал сразу несколько приложений для знакомств, всюду зарегистрировался. Фотографию я не добавил, и описание было размытым: «хочу отвлечься».       Я никогда не был тем, кто хотел афишировать свои отношения. Пожалуй, обо мне знала только Таша. Ну, и те, с кем я пытался строить эти самые отношения. Европа в этом смысле не сделала меня более открытым. Я словно вступил в бесконечный конфликт между тем, как я привык и как поступали окружающие. Сону хотел кричать о своей любви, я же вырывал ладонь из его руки, если он вдруг проявлял нежность на улице или при других людях. При этом стыда за свои чувства или связи я не испытывал. Это всегда должно было быть только между двумя.       Не знаю, верил ли я два с половиной года назад, что найду кого-то. Я боялся остаться совсем один. Таша тогда находилась в конфетно-букетном с будущим отцом детей, а я не мог вмешиваться. Я наконец начал работать по профессии, как и хотел с самого поступления. В общем-то, жизнь куда-то шла, и я пытался не слишком отставать.       Он был первым, кому я поставил лайк. Также без фотографии с пространным статусом на английском: «я здесь проездом, было бы неплохо получить приятные впечатления от Москвы».       Смеюсь, вспоминая как вчера, что написал ему: «если ты похож на индийское божество, удовольствие тебе обеспечено». Стоит пояснить, что я в тот вечер впервые попробовал травку, Таша подогнала. И меня взяло: стало весело и почти легко. Честно говоря, не ждал, что он на это что-то ответит. Но следующее сообщение в чат пришло до того, как я, откинув телефон, провалился в дрёму. «Люди говорят, что с пивом потяну».       Я тогда пил и пил. Опустошил и бутылку с молоком, и гранатовый сок, и домашний лимонад от Ташки. Когда читал новое сообщение, чуть не захлебнулся от смеха. Я быстро ответил, не смотря, совершаю ли ошибки: «Русские люди всегда дружелюбны и доброжелательыыны. Велком!» Он отправил улыбку и рассказал о себе чуть больше. «Я здесь, так сказать, на экскурсии. Завтра возвращаюсь домой.»       Я вводил и снова удалял пресловутое «может, пересечёмся?». Потребность не быть одному и разрушить, наконец, своё моногамное движение по жизни вели вперёд. Однако, было страшно не столько получить отказ, сколько опять вляпаться. Я всегда был слишком стабилен, верен, как какой-то банальный лебедь. Не скажу, что это меня расстраивало, но такой подход сильно мешал современному темпу и образу жизни. Я не искал сложностей, но находил.       Незнакомец, очевидно, ждал, глядя на «Мирон печатает…» Но, не получив ответа, всё же продолжил диалог: «Я сейчас на веранде бара «Клюшки». Если вдруг ты где-то неподалёку, забегай».       Я забыл как дышать. Горло свело, и я снова прильнул к воде, но уже из-под крана — остальная закончилась. Может, предчувствие какое нехорошее было, а может, банальный отходняк, но я осознал, что распереживался. Несколько сообщений, без фотографий, никаких обещаний. Я даже не ведал, какие взгляды у этого парня. Господи, у него имя не было указано. «К., 30». Вот и всё. И чего было париться?       И я пришёл, чёрт возьми. Надел свою лучшую хлопковую рубашку, стильные джинсы levis, которые мне некогда прикупил Сону (он многое знал о моде, в отличие от меня, человека без вкуса).       Я зажмуриваюсь, стараясь воссоздать его образ, и не могу… Мне было так страшно, что я в соседнем баре выпил несколько порций коньяка и простоял у входа в «Клюшки» минут двадцать, пытаясь отдышаться и взять себя в руки. Мне было двадцать восемь лет, и это был второй мужчина в моей жизни, с кем я шёл на… Свидание. Нет-нет-нет, тогда это была просто встреча. Но меня, смешно сознаваться, трясло, как третьеклассника после первой двойки.       На веранде я оглянулся: уже было темно, и она была пуста. Признаться, я слегка обрадовался, поняв, что на сегодня стрессовая встреча отложена. Я был абсолютно не готов к чему-то новому. Он окликнул меня со спины, и я замер, не понимая, забыв, как двигаться. Голос такой звучный, хрипловатый, обволакивающий. Я обернулся. Помню, что у него были волосы чуть выше плеч и очень тёмные, фактически чёрные глаза. Я сглотнул вяжущую слюну и — о, прости, моя мужская смелость! — подумал, что надо бежать. Он оказался манящ, очарователен. Незнакомец растянул губы в интригующей улыбке, и я поплыл. Он указал на кресло рядом, и я, как зомбированный, сел напротив.       Мы долго молчали. Я пил второй стакан свежевыжатого сока, а он так и тянул одну крошечную чашечку кофе. Я пытался остановить свои прыгающие от нервов ноги, но, увы, всякий раз посмотрев на этого парня, ловил новый прилив стрессового гормона. Всё закончилось ровно тогда, когда я «допрыгал» до его колена. Наши взгляды встретились, и я провалюсь на этой кровати и свалюсь с девятого этажа на первый, если скажу, что ничего не почувствовал. Я спешно отпрянул. Незнакомец несколько томительных мгновений не сводил с меня своих грозовых туч. Затем я ощутил тепло его обнажённых ног (похоже, он был в шортах). Внизу, не только на месте столкновения, заискрило. Я судорожно влил в себя всю пену от моркови и закашлялся, растирая по губам остатки сока. Он улыбнулся — мягко, интимно, привлекательно.       Я вскинулся на ноги и пролепетал, что мне нужно в туалет. Это была не совсем отговорка, я и правда слишком много выпил тем вечером. В голове стучало набатом, ноги тряслись, яйца сжимались, словно от ужаса. Закончив с самыми важными делами в уборной, я всматривался в своё отражение, и мне становилось жутко: щёки, покрывшиеся красными пятнами, огромные круги под глазами, пот, стекающий реками со лба. Я увидел чокнутого торчка в отражении и понял, что пора валить. Мало того, что я был в неадекватном состоянии, так на что я вообще рассчитывал с этим парнем? Не хотелось быть лукистом (Сону же каким-то чудом на меня посмотрел), но я в отражении не годился и в подметателя полов для того парня с обложки «Men`s health».       Он поймал меня на излёте у выхода из ресторана. Произнёс иронично в спину: «А я надеялся, что мы попрощаемся».       В ту секунду я испытал главный стыд в своей жизни. Сделать вид, что не услышал, было бы ещё хуже, чем начать оправдываться. Я обернулся, вытер пот со лба и сказал почти честно:       — Я всё неправильно понял, — незнакомец свёл свои густые брови, — да и утром на работу вставать рано, — чем больше я говорил, тем меньше верил сам себе, — здорово было познакомиться, желаю удачного полёта. Ну, я пойду, пожалуй.       Крайне стрёмно это признавать, но, когда вновь повисла пауза и я смотрел в его тёмные глаза, я каждой молекулой своего организма чувствовал, как же сильно я ошибся, как же глупо поступил, первое впечатление не исправить, это всё, финита ля комедия. И я бы хотел прикоснуться к нему, хотя бы просто обнять, но было слишком поздно.       — Подожди, — коротко окликнул он, и я остановился, не успев сделать и пары шагов. Он догнал меня, встал напротив и с какой-то щемящей тоской в глазах изучал моё лицо. Я хотел его спрятать, опустить вниз, чтобы не выдать свои впечатления.       Незнакомец склонился над моим лицом и замер, играя в гляделки. Я тогда забыл, как вообще существовал без этих глаз. В них было столько всего: и нежности, и света, и добра, и злости, и грусти. Ноги едва не подвели, но я удержался, взявшись за предплечье гостя столицы. Парень скользнул тёмным взором от моей руки, поднимаясь выше и наконец остановившись на моих уставших покрасневших глазах. Мне захотелось попробовать его на вкус, вобрав в себя пыль столицы и его впечатления об этом неспящем городе. Я не знаю, зовётся ли это любовью с первого взгляда, но это определённо являлось чем-то очень значимым. Как же забавно понимать, что в итоге я всё испортил.       Он приблизился к моим губам, оставалось всего одно мгновение, но я отстранился. Плотно сжал губы и отвёл голову в сторону. Хотелось провалиться сквозь землю и очутиться в горящей преисподней. Я решился взглянуть на незнакомца вновь, но он уже смотрел куда-то в сторону. И, погрузив ладонь в свои смоляные волосы, заиграл желваками. Повисла нехорошая пауза. Уйти тогда казалось самой жестокой идеей, но я не мог иначе. Я же уже всё просрал, зачем затягивать и так дурную сцену?       — Прости за этот вечер, — пискнул я и спешно ушёл.       Новая волна стыда, уже почти три года спустя, наваливается на плечи. С губ срывается стон недовольства. Я удаляю тиндер, баду, граиндр и ещё парочку менее известных приложений для знакомств.       — Пора становиться серьёзнее, идиот, — высказываю себе под нос занудливые напутствия и чувствую, как лицо снова покрывается пятнами.       Спешу в душ, принимаю контрастный. На волне переживаний просыпается аппетит. Съедаю семь груш — все, что у меня были. Вернее всё, что у меня было в холодильнике. Отвечаю на новое сообщение Кротовой, где она снова спрашивает, как я добрался.       До трёх ночи тщетно пытаюсь заснуть. В четыре с лишним бросаю попытки. Лежу обнажённый на спине и смотрю в потолок, перед глазами почему-то размытый образ того первого парня с тиндера. Солгу ли я, если скажу, что не раздумывал над тем, чтобы снова ему написать? Конечно да. Конечно! Я ещё пару месяцев периодически возвращался к нашему чату, набирал новое сообщение и тут же его стирал. Мне просто нечего было добавить. «Чувак, ты охуенный, ну, а я — сентиментальный идиот». Хотелось, конечно, отправить нечто подобное, но это было бы глупее, чем то, как мы разошлись. Мы переписывались полчаса, встретились на полчаса — и я, спустя два месяца после этого, продолжаю о нём думать? Нет, теперь спустя два с половиной года. Что-то мне подсказывает, что в моей жизни не хватает приключений. Сформулирую конкретнее: сексуального опыта с яркими эмоциональными переживаниями. Отправил в космос.       Ворочаюсь в постели, слушаю все подкасты, связанные с психологией и патологиями секса, какие только нахожу, пока в моей голове не зарождается план: а что, если я отвлекусь на нового исполнительного директора? Он ведь пытается меня доконать, значит я вызываю у него какие-то чувства, скорее всего, отвращение, но это как раз то, что может стать лазейкой. Я могу свести его с ума своими поступками, словами. Да, вот такой я, Мирон Левин, одиночка с острой нехваткой мужского внимания.       Утром понедельника я припарковываю зад рядом со своим прежним местом напротив центрального входа. Стрелки часов медленно движутся к половине девятого, но чёрного Феррари так и не видать. Я начинаю слегка нервничать, неизвестно от чего больше: от нежелания опаздывать (с новым директором у нас ввели систему штрафов!) или от судорожной потребности с самого утра взбесить нашего то ли гомофоба, то ли просто придурка.       Начальник выруливает ближе к девяти. Я широко растекаюсь в улыбке и с удовольствием облизываю губы. Керем элегантно вылезает из своего спортивного кара, на его лице безмятежность и удовольствие от нового рабочего дня, когда он сможет снова свести кого-нибудь с ума. Я жду его всего пару мгновений. Вхожу чуть раньше на проходную, он — за мной. Боковым зрением замечаю суровость на будто вылепленном на греческом Олимпе лице, кажется, он чем-то недоволен. Дабы усилить эффект, слегка запинаюсь, задевая своим ароматным шёлковым шарфом голую шею нашего уважаемого начальства. Он проводит рукой по нежной смуглой коже, принюхивается, бросает на меня очень внимательный тёмный взор. Я играю светлыми бровями, не такими великолепными, как у нашего метросексуала, но какими уж природа одарила, осторожно демонстрирую свою громадную розовую сумку в пайетках и даже — простите, пожалуйста — подмигиваю и делаю едва заметный похабный жест языком ударом о щёку. Затем быстро прикладываю пропуск и лечу к своему кабинету, иначе — смерть.       Скидываю своё обмундирование в туалете, убираю в пакет и устремляюсь в кабинет.       Шуша неровно красит губы в алый, внимательно уставившись на меня.       — Перфекционизм дал осечку.       Кротова тут же подскакивает к моему захудалому столу и шепчет басом:       — Ты чего на парковке полчаса торчал? И что на тебе одето? У нас маскарад запланирован?       Я не успеваю ничего ответить, когда дверь распахивается. На пороге женщина лет сорока с очень серьёзным выражением лица.       — Мирон Левин, на выход, — голос как у надзирательницы.       — Вместе с вещами? — я не могу сдержать улыбки.       — Следуйте за мной.       Кротова похожа на ужаленную в бок корову — она ошеломлена. Я успокаиваю её и говорю, что адвокат мне пока не нужен. Она просит быть на связи.       Меня усаживают на чёрный стильный диванчик с видом на стекло, из-за которого виднеется смоляная голова с тщательно зализанными в хвост густыми волосами. Он говорит с кем-то по телефону, правая нога закинута на левую, он ей трясёт, словно не терпится куда-то убежать. Я отчего-то улыбаюсь.       Как выясняется, секретарь-референт (Людмила Ивановна Штырь вместо прошлой помощницы ИО Анжелики Пчёлки) из-под очков тонкой, но при этом весьма суровой оправы, наблюдает за мной исподлобья, скользя от сиреневых брюк к рубашке и завершая созерцание блестяще небесными волосами, всклокоченными на ветру. Я же, как полнейший идиот, улыбаюсь всему миру вокруг. Вот за окном вышло солнышко, кто-то мелодично стучит по старенькой клавиатуре, наш техник Василич ругается с кулером. А я получаю удовольствие от жизни и от своих выкидонов. Если не карьера, так хотя бы моральная справедливость.       Когда Штырь приглашает войти, я начинаю ощущать страх, но не всем телом, а только…       — Доброе утро, господин Кай, то есть Кая, рад лично вас поприветствовать.       Начальник поднимается с кресла и расслабленно, словно лев в поисках слабака, обходит меня по оси. Я почему-то продолжаю источать самодовольство.       — Что это? — исполдир резко наклоняется к моему лицу, а я задерживаю дыхание, слушая, как разгоняется сердце.       — Что? — голос дрогнул, но я не готов сдаваться.       — Вы читали обновлённые правила?       Я на мгновение прикрываю веки и вижу нелепый ассоциативный ряд: прохладный летний воздух, шум реки, горячее дыхание.       — Правила созданы, чтобы их нарушать? — я хожу по очень тонкому льду, судя по тому, каким огнём загораются его дотоле мертвецки спокойные глаза.       Начальник ярко усмехается, и на его лице отражается оскал. Клыки острые, словно каждый день перемалывающие сырую плоть. Я тяжело сглатываю от неуместной волны возбуждения. Прикрываю на секунду глаза, картинка наслаивается… Размытое лицо обретает очертания, я пытаюсь соединить в целое, но чужое дыхание вырывает из мыслей.       В сомнениях я изучаю его лицо. Большие глаза с крайне густыми ресницами, ровный нос, слегка пухлые губы (особенно верхняя, словно принадлежит капризному ребёнку), лоб без единой морщинки. Почему я не могу зацепиться за что-нибудь уродливое, противное, чтобы разозлить себя и дальше портить его жизнь? Неужели я хороший человек? Это несмешно и неубедительно. Тогда что мешает? Почему я не могу отвести взгляд? Почему я хочу прикоснуть…       Начальник отвлекается первым и отходит к окну, смотрит на что-то задумчиво, прежде чем сказать:       — На первый раз предупреждение. В следующий раз за подобный внешний вид, опоздание, крайне агрессивный аромат и скверную субординацию — штраф в треть вашего оклада. Вы свободны.       Я думаю о том, как же плавен и прекрасен его русский язык, а акцент делает его совершенно неповторимым.       Рабочий день проходит нейтрально. После обеда Таша сообщает, что подъедет к офису вечером, поскольку будет поблизости после посещения педиатра. Я спрашиваю, чем же её таким вкусным порадовать?       В половине шестого я стою на парковке чуть в отдалении и поглаживаю свою красотку (Дискавери). Таша жуёт бутерброд, облокотившись на бампер, и интересуется:       — Что происходит в твоей голове?       Я шутливо вскидываю рукой, мол, без пол-литра не разберёшься.       — Грусти нет, — лукаво молвит она и мягко бьёт меня по носу, — три года ты таскал её за собой, но сейчас я её не вижу. Где ты, грусть, куда пропала? — Таша прикрикивает и озирается на парковке. — И правильно, туда тебе и дорога.       Спешу перевести тему:       — У детей хорошие анализы?       Таша кивает и, наклонившись в район ключицы, заговорщицки спрашивает:       — Кто этот горячий восточный мужчина, что глаз с нас не сводит уже минут десять? Не оборачивайся, — она кладёт ладонь мне на висок и роскошно улыбается.       — Новый директор.       — В твоём вкусе, — лукаво произносит Таша и медленно слизывает соус с губ.       — Контролирует работников. Кто когда пришёл, кто куда ушёл.       — Ты, видать, стоишь на почётном месте среди нарушителей.       Я не нахожу, что ответить. Аж затылок чешется, насколько хочется обернуться и поглядеть на него, застать с поличным. «О нет, он с женщиной! Никаких гейских свиданий! Как же обидно!»       — Он идёт.       — К-куда идёт? — почему-то заикаюсь я и, сдавшись, поворачиваю голову.       Не дойдя до нас с десяток метров, он садится в Феррари и мощно даёт по газам. Машина скрывается почти мгновенно.       — А он вспыльчивый.       — Странноватый, — отмахиваюсь я, а внутри поселяется тревога.       Я, наверное, с ума сошёл, раз хочу побежать за ним, попросить прощения за инфантильное поведение, объяснить, что я не собираюсь выставлять свою ориентацию напоказ, я совсем не такой человек. Это всё шутки, моё специфическое чувство юмора.       Сижу в офисе до талого, аж до девяти тридцати. Уборщица непрозрачно намекает, что пора сваливать. А я жду у моря погоды, отчего-то надеясь, что он ещё вернётся. Как говорят в офисе, он тот ещё трудоголик — значит, шансы были высоки.       Осмелев окончательно, роюсь на столе Людмилы Ивановны в поисках контактов. Нахожу номер телефона. Ухожу из офиса под взлёты половых тряпок, сажусь в ныне моей малолитражке и строчу сообщение. «Уважаемый руководитель, я повёл себя по-детски и совершенно невежливо. Мне жаль, что я доставил вам такие неприятные впечатления о себе. Впредь обещаю быть тактичнее». Удаляю. Переписываю снова и снова, пока не психую и не бросаю это дело совсем. Серьёзно, я просто пошутил, почему при этом чувствую себя так, словно в лицо ему плюнул? Это он так-то снял меня с проекта: заказчики стали внезапно очень нетерпеливы, как я потом узнал от коллеги. Связаться со мной не могли. Но он придумывал всякие розыгрыши, хоть и неясно, он это был или не он. В общем, сам во всём виноват!       С другой стороны, он, наверное, консервативный человек, возможно, религиозный, в конце концов, он привык к другому общению. А я повёл себя как подросток, снимающий приколы для ютьюба.       Я совсем поник. И неочевидное решение, как пуля, влетело в мою голову. А что, если я перекладываю свой незавершённый опыт с тем иностранцем на неоднозначную ситуацию с начальником? Может, если я напишу, как оно всё было с моей стороны, мне станет легче? Я оставлю в покое директора и заживу нормальной жизнью. Скачиваю тиндер, листаю переписки до самого конца и… не нахожу нужной. Чат удалён? В пятницу он ещё был здесь. Что могло произойти за эти три дня? С ним что-то случилось? Он кого-то встретил, влюбился, потерял голову? Умер?       Я хватаюсь за голову. Мне нужно успокоиться, оставить всё это и забыть. Похоже на паранойю вперемешку с помешательством. Пошутили и разбежались. Всё.       Вторник начинается с Кротовой и лукавой ухмылочки. Ещё в холле она протягивает стаканчик с ароматным крепким кофе, я не успеваю поблагодарить, когда она ступает вперёд, поворачивается ко мне лицом, и я едва не запинаюсь, зато заметно обливаю белую рубашку чёрной жидкостью.       — Едрить-мадрид, Кротова! — шиплю, отвлекаясь с цветастой карточки на пятно.       — Кто он? Кто делает такие подарки? — голос её звучный, раздаётся громом по пустому пространству. Замечаю, как секьюрити и случайные прохожие оборачиваются. Раскидываю приветствия и, взяв Кротову под локоть, завожу в техническое помещение.       — Где ты взяла это? — она успевает завести руку за спину.       — Я спрашиваю, кто этот тролль? Я его знаю?       — Тише, — кладу ладонь на слишком говорливый рот, — я без единого понятия, кто отправил эту корзину, — цежу.       Постепенно лицо Кротовой разглаживается, теряя яростность.       — Валялась под столом, — пихает в живот картонку, а я опускаю руку, чтобы немедленно её забрать и сжечь к чертям собачьим.       Я не успеваю проанализировать, когда успел выронить записку, ибо чужие губы жёстко врезаются в мои. Замираю. Кротова быстро разворачивается на пятках и выскакивает из комнаты. Я же смотрю в тёмные ошалелые омуты.       — … сегодня мы составляем более сорока процентов рынка частного жилого фонда в пределах Московской обла… сти.       Исполнительный директор в окружении нескольких мужчин в однотипных чёрных костюмах внимательно рассматривает моё, определённо, раскрасневшееся лицо и, как я выясню позже, след фиолетовой помады на губах. Грязно-голубые волосы, которые не поддались смывке накануне (Таша очень старалась!), ярко дополняют образ. Взор турка застывает на моих губах — я чувствую лёгкое покалывание на них. Ну, можно сказать, что отделался малой кровью: всё-таки со мной обжималась женщина. Да, Кротова является достаточно специфической дамой (в баре для трансов её всегда принимают за свою), но формально она из прекрасной половины человечества — так что я уже не такой гей, как прежде.       Поправляю рубашку у рукавов, вежливо улыбаюсь и уверенной походкой выхожу. Мои шансы преуспеть в этой компании всё больше стремятся к нулю.       На этот раз на ковёр за фривольное поведения меня не зовут — стало быть, догадки мои были верны, и наше Воссиятельство волнует лишь оттенок моей сексуальности. Прежняя злость трансформируется в неудовлетворённость, смешанную с разочарованием.       До пятницы дни мои проходят классическим образом, исключая одну хреновую новость: кабинет, который мы раньше делили с Сычём, так и не отремонтировали за месяц: обновлённые стены залило водой из труб. И я остался на своём месте отщепенца ещё на неопределённый срок. Сыча же, на волне новоприобретённого масштабного проекта элитного посёлка, переселили в отдельный кабинет, где раньше заседала ИО.       К вечеру последнего на неделе рабочего дня Кротова настигает меня у выхода из офиса, пихает в бок и фактически утаскивает за угол здания. Я вяло сопротивляюсь, только мечтая о том, чтобы быстрее свалить отсюда. Разговора у нас после того инцидента не случилось — стало быть, сейчас самое время. Кротова не заставляет себя долго ждать.       — Я выяснила, кто этот бирюзовый приколист, — серьёзно начинает она, а я не справляюсь с собой и закатываю глаза.       Кротова интерпретирует мою реакцию по-своему.       — Ты что, в курсе?! — молвит ошеломлённо. Я тяжело вздыхаю и убираю её крепкие ладони со своих предплечий.       Коллега заходится болезненно безумным смехом и едва не складывается пополам. Я осматриваюсь на предмет ненужного внимания. Кротова пользуется моей несобранностью и, поддавшись вперёд туловищем, прислоняет к холодному кирпичу.       — И как ты терпел всё это время? Он приставал к тебе? — глаза норовят выбежать из глазниц.       Я окончательно теряюсь. Не ждал я такого скорого разговора, не стремился открываться.       — Ну, не то чтобы, — отвожу голову в сторону, пытаясь хоть сколько-нибудь отдалиться от настырной Кротовой, и совершаю новую ошибку.       Мистер Турецкое Величество, застыв на повороте, странно изучает нашу чудаковатую парочку. Капля чая стекает по его аккуратной бороде обратно в термостакан. Я жмурюсь и со всей силы отталкиваю бронетанк в лице Кротовой.       Керем Кая кивает каким-то своим мыслям и ускользает на парковку. Я отчего-то тяжко дышу. Кротова, отводя взгляд от спины начальства, чешет голову и выдаёт:       — Какой всё-таки у нас секси босс.       Я на секунду теряю землю под ногами и хватаюсь за стену. В горле образуется спазм, и я расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки под воротом пальто.       Кротова же пропадает в своих размышлениях, подняв взгляд на кабинет директора на втором этаже:       — Шуша выяснила, что у него жена есть и ребёнок, дочка вроде. Она такие, — «таааааакиииииееее», — фотографии надыбала, — коллега глядит на меня в высшей степени завороженно, — в общем, — Кротова встаёт почти вплотную, и я успеваю словить лёгкую панику прежде, чем она продолжает: — У него есть закрытый аккаунт, там штук пятьдесят подписчиков. Шуша нашуршала через Ромика (сисадмина) забаненный некогда аккаунт популярной мёртвой певички, вроде болгарки, — она вскидывает руками, а я едва успеваю отвести голову в другую сторону, чтобы избежать удара, — и кинула ему заявку в друзья. Он принял, — Кротова изображает крайне серьёзное выражение лица, — что же она там такого надыбала? Ты охренеешь! А, это не то, но тоже любопытно, — коллега тычет мне в лицо смартфоном.       Я нехотя внимаю изображению поначалу, но, чем дольше вглядываюсь, тем сильнее впадаю в отчаяние: Керем стоит в обнимку с миловидной барышней на фоне храма Василия Блаженного, между ними — кудрявая светловолосая девочка, маленькая копия мамы. Но не это главное. Я забираю телефон из рук Кротовой и, приближая максимально картинку, нервно рассматриваю белую свободную футболку с символикой баскетбольного клуба, взгляд падает на шорты…       Перед глазами вспышки: нога к ноге, тепло кожи, нежная рука на лице, потом на паху … Стоп, что?