Персонаж из подсознания

      Кротова возвращает себе смартфон и, удовлетворённо закусив нижнюю губу, листает снимки в галерее.       — Как ты возвращаешь себе воспоминания после пятничных вечеринок в клубе? — заторможенно интересуюсь я.       — Обычно мне показывают видео и рассказывают, что я отчебучила в прошлый раз, — со смешком отвечает она.       — Значит, мне нужно вернуться туда, где всё началось, — рассуждаю я, — всё, мне пора, — ускоряюсь и успеваю скрыться в авто до того, как вижу шагающую следом Кротову.       — Он там почти без одежды! Да подожди ты! — коллега бросается наперерез, но я выруливаю на проезжую часть раньше.       — Всё в понедельник! Не скучай! — кричу в окно и машу рукой.       Тот ресторан, в котором мы встретились более двух с половиной лет назад, оказывается закрыт. В окнах не горит свет, а в самом заведении едва просматриваются предметы интерьера. Таблички с графиком тоже нет.       Я брожу вдоль набережной, обдуваемый ветрами, и думаю о том, как же всё воскресить. Память, как слайдами, возвращает слишком малое, и я совершенно не в состоянии сложить всё это в единое целое. Словно сон, явь и бред перемешиваются. Закончилась ли реальность на прощании у ресторана? Откуда в моей голове тот душный бар? Был ли он на самом деле?       Дома я распахиваю окно, сажусь на широкий подоконник, обставляю себя бутылками отличного немецкого пива и замираю над контактом, некогда названным «ИО гомофоба».       Побоявшись начать от своего имени, решаю поиграть. Создаю себе онлайн номер и ввожу по-английски.

Привет, мы как-то пересекались. Я подумываю о том,

чтобы повторить. Как ты на это смотришь?

      Решаюсь отправить после третьей бутылки ноль пять. На середине пятой получаю ответ.

Откуда у вас этот номер?

      Не самое располагающее к откровенности начало. Московский номер режет глаза. И я запоздало понимаю, что эти цифры появились у Керема недавно. Но мне нужна хотя бы мелкая зацепка.

Это разве важно?

      Иду на абордаж!

Я скучаю по твоим внимательным, проникновенным глазам, по нежным рукам. По твоему остро-сладкому парфюму.

      Я расслабляю голову, изучаю беззвёздное небо. Чем больше я думаю о парне из прошлого, тем сильнее он связывается с тем, кому я сейчас пишу. Хочется довести ситуацию до критической, упомянув нечто слишком интимное. Но в то же время ужас сковывает — не такой, когда прикладывают нож к горлу, но тот, что испытываешь, глядя в глаза своей первой несчастной любви, случайно встретившись спустя несколько лет, задев друг друга локтями в трамвае.

Вы ошиблись.

      Как банально. Горестно вздыхаю, выпуская алкогольные пары, и кончаю пятую бутылку, последнюю на сегодня. Пихаю ногой пустые тары, и они с глухим треском сваливаются на пол, который не мыли уже больше года.

Я знаю и жалею об этом.

      Пишу честно и, заблокировав телефон, бросаю его на матрас. Успеваю принять холодный душ и натрещаться зубами прежде, чем экран смарта загорается голубым.

Прекращайте всё это. Существует всего один человек, кто мог бы что-то подобное рассказать, но вы — явно не тот человек.

      Надежда загорается жёлтым пламенем, и я бросаюсь за длинный текст, но отправить его мне не суждено.       Галочка непрочитанного сообщения давит с раннего утра после бессонной ночи. Девять часов я ждал ответа. И я догадываюсь, что всё же попал в чёрный список. Удаляю к хренам всю переписку и падаю на матрас, несильно прикладываясь к книжке, оставленной за каким-то фигом под подушкой. «Как смириться с тем, что вы — это вы» — некогда подброшенная мне находка, прикольная, кстати, поучительная.       Воскресенье озадачивает меня тупой головной болью и вонью от невыброшенного мусора. Распахиваю окно, чтобы прогнать смрад, и прилипаю к полу. Оглядываюсь. Пыль всюду, вещи, скиданные горой. Грязная посуда, которую никто так и не бросил в посудомойку. Почти моя (пока — банковская) однушка выглядит как заброшенный притон. Ругаюсь (цитировать себя не буду) на старорусском и таки собираюсь с мыслями. Решаю купить и швабру, и пылесос разом.       Ближайший гипермаркет встречает гамом и ароматом пролитой вишнёвой газировки. С тоской признаюсь себе, что надо было заказать доставку, а не компенсировать отсутствие прогулок виляниями по туго забитому магазину.       В рыбном отделе, когда я привычно засматриваюсь на аквариумных обитателей, кто-то несильно тянет меня за широкий рукав куртки.       — Настя, ты уверена, что это тот самый дядя?       Оборачиваюсь и вижу женщину в униформе гипермаркета и девочку лет восьми. Последняя произносит уверенно и, похоже, немножко надменно:       — У него зелёная вздутая куртка, косолапая походка, висящие на попе джинсы и розовый брелок, — я кидаю рефлекторный взгляд на свою руку, в которой действительно ключ-брелок от Ташиного «зверя».       — Говори тогда, — женщина поднимает уголки губ.       — Дядя, простите меня, это я забрала вашу тележку.       В недоумении скольжу взором по этим двум дамам и начинаю понимать: на прошлой неделе я ездил за товарами для подруги. Но блёстки на его руках… Как же так получается?       — Я хотела помочь вам, но когда вернулась — вас уже здесь не было. Я видела, что вы долго искали в отделе для малышей. Я просто хотела помочь, — поникла девочка.       Мы с женщиной понимающе переглядываемся.       — Нет проблем, я не в обиде, тележку нашёл и спасибо за то, что оказалась неравнодушной.       Женщина открывает рот, чтобы возразить, но я улыбаюсь, демонстрируя все грани собственного очарования, и интеллигентно прощаюсь.       Вопрос о произошедшем в гипермаркете отпал сам собой, но ситуация стала неоднозначнее. Если выяснится, что за корзиной и колокольчиком стоит не директор, я пойду просить прощения на коленях перед ним… Да не, ну он же правда невзлюбил меня. Так ведь?       Понедельник улыбается солнечным светом в мою почти идеально отдраенную квартиру (до штор и пыли на кухонном гарнитуре не добрался, росточка и табуреточки каким-то чудом не хватило — ох уж эти высокие потолки!). Я со счастьем в глазах и незамутнённым сознанием надеваю тщательно отглаженный деловой костюм, расчёсываю прежние скучные светло-коричневые волосы. Пока спускаюсь в лифте, пританцовываю. И всё идёт просто прекрасно, пока самосвал не перекрывает выезд с территории жилого комплекса. Я терпеливо жду в своей розовощёкой ласточке, пью вкусный кофе с ароматом слегка подбродившего кокоса, наигрываю незамысловатую мелодию по баранке и… опаздываю на работу на сорок минут.       В кабинете меня встречает перекличка, как в армии. Все пятеро обитателей кабинета стоят по стойке «смирно!». Штырь, согласно своему наименованию, с прямой спиной возглавляет сей бодрый отряд. По лицу Утяшева особенно заметно, каким «добрым» он считает это утро.       Кротова — единственная, кто решается повернуться в мою сторону и загадочно улыбнуться, двинув бровями туда-обратно, скосив огромные глаза на Керема Кая.       Я совсем чуточку холодею в районе стоп. Штырь командирским тоном заявляет:       — Мишкина — штраф десять процентов от оклада за неподобающий внешний вид. Левин, мы рады, что вы наконец пожаловали, — второе предупреждение, далее — тридцать процентов от оклада.       И здесь я шумно выдыхаю, привлекая внимание всех собравшихся.       — У вас есть какие-то уточнения, господин Левин? — цедит Штырь.       — Нет, что вы, — поднимаю руки в примирительном жесте и тихонько добавляю: — У матросов не может быть вопросов.       Никто не замечает моей иронии, кроме директора. Тяжёлый настырный взор тёмно-карих глаз падает на мой висок. Я осторожно, очень быстро, кидаю на него взгляд. Брови мужчины сведены, тень усталости, тонкой морщинки, лежит на лбу.       Моя память, совершенно оторвавшись от контекста, подкидывает яркие, сумасбродные картинки: я иду вдоль набережной, захожу в бар, почему-то отовсюду слышу английскую речь, снова пью. Вижу, опять вижу его. Всё та же ослепляюще белая футболка, тот же отчего-то нежный взгляд. Да, он видит меня. Столик в глубине заведения. Я прошу мартини и иду к нему.       — Господин Левин, господин Левин!       Вскидываюсь и ошеломлённо уставляюсь на тонкую строгую оправу.       — Вы можете идти работать, — озираюсь и понимаю, что коллеги уже на своих местах, а я замер, как вкопанный, у входа.       Керем стоит напротив (очевидно, я загораживаю выход из помещения), близко. В комнате так тихо, что я слышу его сбитое дыхание. Не хочется просыпаться, жизненно важно увидеть сон наяву до конца. Проблема в том, что воспоминания приходят в основном при его лицезрении. Может, тоже через чей-то взломанный профиль попасть к нему в список подписчиков?       Штырь, сложив руки за спиной, продолжает напирать. Я киваю чему-то неведомому и отступаю к стене. Секретарь уходит первой, за ней следует директор. Поравнявшись, он на всего одно мгновение останавливается и, лизнув меня нечитаемым взглядом из-за чёрных, жеманно завивающихся на концах ресниц, выходит вон. А я сглатываю тяжёлый ком и смотрю на дрожащие ладони.       — Ты, парень, со стеной одного оттенка, — хмыкает сорокалетний Утяшев, отвлекшись от экрана пк.       На обеде меня вылавливает Кротова — я лениво жую листья салата и запиваю сладкой водой, в которую вместо заварки добавил сахар, который, вообще-то, совсем не люблю. Поняв это, отставляю странный напиток и смотрю сквозь коллегу. Она присаживается рядом, безмолвно кладёт смартфон рядом со мной.       — Теперь у меня есть доказательства. Этот придурок роется в твоих вещах, — Кротова одним глотком осушает половину стакана.       Я без интереса смотрю на видео, где отключён звук. В кадре мой стол, снятый откуда-то со стороны окна. Мужчина что-то ищет на столе, открывает все ящики, пытается войти в пк. Секунде на двадцатой видео до меня наконец доходит, кто запечатлён.       — Я его уже прижала к стенке, — Кротова обманчиво кротко улыбается, — он сознался, что подарок был от него. Как и те, которые ты получал от «девчонки» из отдела маркетинга, — коллега хрустит последним листом салата из моей тарелки, — не благодари, для тебя, Мирончик, что угодно, — Кротова надувает губки и лопает их, как жвачку во рту.       Смутные сомнения, как шторм, бушуют в моей голове. Выходит, уже два из трёх «выкидонов» турка принадлежат авторству других индивидов. То есть это я его целенаправленно раздражал, без повода и реальных причин? Не, ну он же снял меня с проекта!       — Кстати, что насчёт назначения Сыча на твои «Озёрные дачи». Когда наш красавчик Кая вступил в должность, конкуренты каким-то чудом вызнали все тонкости твоей работы и начали активно шебуршить в эту сторону. Керем прознал и быстренько взял всё в свои руки. Ты знаешь, что с тобой, моей вольной пташкой, пытались связаться. С другой стороны, ты же не виноват, заслужил отдых, столько батрачил, — Кротова повышает голос, и немногие посетители столовой оборачиваются, — надо было срочно решать вопрос. Сыч и предложил помощь, ну, чтобы с тобой в команде работать, когда вернёшься из отпуска. Керем одобрил его кандидатуру, но сообщил, что у Сыча достаточно опыта, чтобы справиться самостоятельно. А у тебя, мой дорогой воробушек, и так много проектов, больше, чем у всех, кто работает в отделе. У Сыча-то были, представь себе, виды на тебя еще с тех пор, как вы год вместе в кабинете просидели. Ничего такого за ним не замечал? — Кротова сузила хитренькие глазки и, рассмеявшись, пошла за второй отбивной.       После обеда я уехал на две встречи, а позже уже очутился дома, затраханный и с пустой головой. Первое — это фигурально выражаясь. На деле — гляжу в календарик — моё последнее свидание (очень скучное) было десять месяцев назад, потом я взялся за проект, утонул в нём целиком и полностью. С тех пор в моей личной жизни романсы поются днём и ночью.       Фильм на вечер мне так и не дался, на сороковой минуте выключил ноутбук.       Одолевающее любопытство и жажда хотя бы немного прикоснуться сломили меня и ещё в вечерней пробке: по дороге домой я написал Шуше с просьбой дать попользоваться её аккаунтом, мол, хочу за бывшей последить. Шуша посмеялась, назвав сталкером, но данные предоставила.       И, лёжа звездой на матрасе, я начинаю своё путешествие по уголкам жизни человека, так и не ушедшего из моей головы спустя почти три года. Я признаю, что это глупо и бесперспективно. Но! Злости внутри давно уже нет, зато откуда-то взялось пока спорное ощущение личной неправоты. И хочется уж либо утонуть в этом чувстве, либо опровергнуть его. Да (возможно), Керем не делал большинства гадостей за последние две недели, но он мог быть скверным человеком, как минимум, теоретически — изменщиком, всё же я помню, как он пытался меня поцеловать. Как же страшно думать, что и это я мог напридумать на пьяную голову! Может, никакого парня тогда не было. Я просто псих, который помешан на человеке, имени которого даже не ведает!       Всего двадцать одна фотография. Семнадцать из которых — виды городов, распрекрасных зданий, исторических памятников, пейзажи и прочая мало информативная фигня. Один снимок, который я уже видел. Два кадра — маленькая детская ножка с подписью «лучшее, что со мной происходило» и детская широкая улыбка — трёхлетка пытается играть на огромной на её фоне гитаре. Последний снимок, вероятно, то, чем восхищалась Кротова, — фотография в стиле обложки журнала «Men’s Health». Голый накаченный торс с негустой порослью волос, сильный взгляд в камеру, практически пустой фон, лишь изящная цветочная композиция, как удалённая от камеры рамка. Подпись на турецком: «Моя дорогая, спасибо за опыт, почувствовал себя Озчивитом xD, но больше меня в такие истории чур не звать. Успехов на выставке! Люблю».       Я перехожу в профиль той, кто указана в посте. Айлин Кая. В профиле — галеристка, меценат, мисс Турция 2015. Сотни фотографий, десятки — с дочерью и Керемом. Всюду — признания в любви, тёплые объятия, семейные ужины, праздники, мероприятия. Красотка, с любовью смотрящая на директора.       С неизвестно откуда вылезшей ненавистью вырубаю телефон, откидываю в сторону и, спрятавшись под подушку, спрашиваю себя бессловесно: что со мной не так? Чего я привязался к этому Керему? Что, мужиков больше нет? Окей, захотел однажды женатый «гетеро» потусить с парнем — такое сплошь и рядом. А я-то парюсь, думаю о нём до сих пор, что обидел, не воспользовался прекрасным шансом, повёл себя как кретин. А у него-то всё прекрасно. Правда, смущает лишь одно. Я вытягиваюсь на матрасе, возвращаю в руку телефон. Последняя фотография Айлин и Керема — та самая, немного с другого ракурса, в Москве.       Возвращаюсь в профиль Кая, смотрю дату публикации. За три дня до нашей встречи. После — только дома и берёзки. У Айлин же — десятки снимков с дочерью и почти всё из Стамбула.       На адреналиновом всплеске открываю чат в ig с Керемом. Что, если они расстались? Что, если та встреча что-то значила для него? Почему он так смотрит на меня? Неужели помнит?       Печатаю бездумно.

Здравствуйте, уважаемый господин Кая.

Я хочу признаться, что я — тот, с кем вы виделись в Москве два с половиной года назад. Мне было классно. И я бы повторил, только сделал бы всё ровно наоборот. Я бы поговорил с вами по душам, обнял, поцеловал. Сказал бы, что вы очень мне понравились. Но этого, видимо, не случится никогда. Так что я просто оставлю здесь это. Можете банить. Я даже «за», так станет проще отпустить.

      Долго всматриваюсь в текст, что буквы начинают плыть, перемешиваться. Блокирую смартфон и протяжно воюю, вступая в бой с подушкой.       Сыч хватает меня за рюкзак и вталкивает в свой кабинет утром во вторник. Когда дверь за его спиной закрывается, я исподлобья изучаю этого, оказывается, совершенно незнакомого мне человека. Обычный сорока с гаком -летний мужчина, ничем не примечательный — почти такой же, каким буду я лет через пятнадцать. Сыч смотрит на меня как загнанный зверь в ловушку, и я понимаю это чувство. Я всякий раз терялся, когда Сону доставал нас из шкафа перед новыми и новейшими знакомыми. Я ненавидел саму ситуацию, но более всего — себя, за слабость, ужас, страх, за ощущения ненужности подобной гласности, словно меня вынуждают рассказывать окружающим, какого цвета трусы сегодня на мне.       — Мирон, я не знаю, как объясниться, — понуро начинает он. А я уже хочу сбежать куда-нибудь очень далеко.       Делаю шаг в сторону двери, но мужчина перекрывает путь. Я поворачиваю голову к нему, мы встречаемся глазами. И почему-то думаю о том, насколько наши гляделки серые и ничтожные по сравнению с тем, как Керем… Господи, почему я вспоминаю его в такой момент?! Я отступаю назад, не желая физического контакта. Сыч делает шаг от двери и, уткнувшись зрительно в туфли, монотонно, как стишок перед классом, спешно произносит:       — Я не думал ничего такого о тебе, но ты мне понравился сразу, как только увидел. Я просто хотел порадовать. Услышал однажды, как вы с девушками веселились, гадая, кто же таинственный поклонник, вернее поклонница. Мне стало не по себе, и я решил, что оно того не стоит. Но в последнее время, — мужчина нервно теребит пальцы рук, — что-то поменялось. Если раньше я и помыслить не мог, что ты, так сказать, из наших…       Ощущаю, как вспыхивают щёки. Отворачиваюсь, пряча лицо.       — Как таких «наших»? — эмоционально вопрошаю я, с трудом справляясь с яростью в теле. Сыч, как мальчишка, насупливается. — У тебя жена и трое детей, — цежу я, едва справляясь с горячим током, текущим по венам.       Да простят меня все честные люди! Хоть я и не афиширую свои сексуальные пристрастия, так, по крайней мере, никого не обманываю.       — Мирон, ты перегибаешь палку, — мягко, но уже не вкрадчиво произносит мужчина и отходит в сторону, освобождая проход полностью.       — Да плевать! — кривая усмешка уродует лицо — мимоходом замечаю в отражении зеркала. — Не лезь ко мне, не трогай мои вещи, не преследуй. Это ненормально, ты понимаешь? Совершенно неадекватно навязывать другим людям свои… — грубое слово тонет в шуме за дверью.       Кто-то дёргает за ручку. А у меня тем временем душа из жопы проваливается под деревянные полы. Сыч находится первым и, выпрямившись, проворачивает ключ.       На пороге — мужик в синей униформе с еле заметным фингалом. Он поднимает свой чемодан и без слов показывает, зачем пришёл. Я глотаю свинцовый комок.       Перед выходом, наклонившись к Сычу, с ненавистью шепчу:       — Больше, сука, не попадайся мне на глаза без дела.       Большая часть дня проходит на отходняках от утреннего инцидента. Периодически мне кажется, что кто-то мог слышать наш разговор и меня ожидают массовые грязные сплетни. Но, пока Шуша молчит, значит, я могу быть спокоен.       В обед среды Шуша, напомаженная и до тошноты надушенная, подплывает ко мне в рыбном ресторане через дорогу от работы. Хожу я в него редко (цены кусаются), но метко. Сегодня мне тридцать один. Шуша ставит на стол короб пятьдесят на пятьдесят и восторженно, на высокой ноте, произносит:       — С днём варенья, наш прекрасный трудоголик-недотрога! Мы тебя очень ценим, — я оглядываюсь в поисках тех, кто отправил Шушу в одиночку приносить поздравления, и быстро нахожу: четверо сидят за круглым столом.       Похоже, вчера от меня несло таким злодейством, что я окончательно отпугнул от себя всех, у кого есть хотя бы толика такта. Блин, даже Кротова осталась за столом, лишь застенчиво помахала рукой.       Шуша же улыбается и пододвигает коробку ближе, едва не скидывая на пол тарелку с финским супом. Я удерживаю тарелку и, слава богу, не вскрикиваю, когда замечаю, что коробка двигается. Ошарашенно гляжу на всё так же непробиваемую Шушу, перевожу взор на компашку.       — Ну, открывай! — весело щебечет она. И добавляет тише: — Это от всего отдела. Мы знаем, что тебе этого очень не хватало, — игриво добавляет она, поведя плечом.       Внутренне содрогнувшись, я приоткрываю коробку и, ёшкин-матрёшкин, проглатываю вскрик. Трёхцветное чудо взирает на меня своей прозрачной синевой. Я спешно возвращаю крышку на место и, поманив Шушу пальцем, уговариваю склониться.        Шепчу озадаченно:       — Мне с этим что делать? — чуть ли не по слогам произношу.       — Его зовут Мартин. Как Фримана или Скорсезе — сам выбирай, ты же кино любишь.       Я беспомощно смотрю на Кротову, та, аки львица, плывёт в нашу сторону. Леопардовая блузочка, обтягивающая юбочка — если бы не более накаченные, чем у меня, ноги, решил бы, что прямо-таки нимфетка.       — Именинник, прекрасно выглядишь, — лукаво щурится она и без предупреждения садится вплотную.       Я задерживаю дыхание и пытаюсь не взорваться. Наклоняюсь к Кротовой и шумно выдыхаю ей в ухо:       — Что мне делать с собакой, ёб твою мать?!       Кротова, словно я сделал ей комплимент, а не наорал шёпотом, улыбается, привлекая взмахом руки оставшихся коллег-мужчин. Те лениво поднимаются и шуруют к нам. Наклонившись ко мне, она с придыханием некоторое время смотрит на меня, а после произносит:       — Тебе же одиноко. Уже как три года со своей Булочкой расстался. Сидишь в своей квартирке, дичаешь. Будет тебе услада, моральная и физическая поддержка.       Я, блядь, выпадаю. Ситуацию спасает Утяшев. Ну, как спасает, предпринимает попытку.       — Ляля уже полгода хнычет, что мечтает о щенке. Могу купить. Ну, если не за ту сумму, которую мы потратили.       Заинтересованно наклоняюсь к мужчине, перекинувшись через леопардовое безумие.       — Бесплатно забирай.       Кротова, выставив свою сильную грудную клетку, раскидывает нас с Утяшевым по двум углам диванчика.       — Никаких обменов и возвратов! Это вообще-то противно, Левин, живыми душами раскидываться направо и налево.       — Да и сто тысяч жалко, — вяло встревает Шуша, а я чуть слюной от ярости не давлюсь.       — Сколько?! — резко поднимаюсь, стол вздрагивает, а щенок издаёт жалобный писк.       — Да успокойся ты, Мирон, у нашей Валечки (Кротовой) подруга питомник держит, нам со скидкой отдали, — интеллигентно поясняет Утяшев.       — Чья это была идея? — грозно вопрошаю. И все взгляды тут же устремляются в сторону Кротовой.       Она, взмахнув невидимые пылинки со своего праздничного наряда, самодовольно произносит:       — Аусси — прекрасные компаньоны, умные, добрые, самые преданные на свете собаки. Ты должен быть благодарен за такое счастье, лучик света, упавший на твою тоскливую обитель.       Шуша растекается в улыбке, Утяшев шумно пьёт воду. Щенок, видимо, услышав звуки, с интересом выглядывает из коробки.       — Мне одному прекрасно! Спокойно, понятно, без проблем. Понимаете? — сам не веря в это, весьма выразительно декламирую. — Дайте вы ему уже попить! Официант, можно какую-нибудь плошку для собаки? — истерически вопрошаю я, вскидывая руки. Щенок звонко лает.       Спустя десять минут пёс ест специальное пюре (ресторан по чуду-расчудесному оказался догфрендли), все остальные пьют каждый на свой вкус и ждут доноса блюд. Я же хватаюсь попеременно то за сердце, то за голову. В последней полный кавардак.       — Из-за вашего сюрприза мне придётся перенести или вообще отменить встречу, чтобы отвезти его домой. Временно! — поясняю я, встретившись с довольными огромными глазищами Кротовой.       — Я могу приехать после работы, помочь, у меня есть опыт, время от времени помогаю подруге. У мамы, к сожалению, аллергия, поэтому приходится довольствоваться малым… приходилось.       Кротова стреляет в меня густо подведёнными глазками, а я хочу, чтобы из винтовки. Ну люди, чёрт подери, это же ответственность, время, силы. Я впервые за год провёл генеральную уборку, вымыл полы.       Я в абсолютной жопе.       Четверг наступает в четыре утра, когда Мартин отнимает у меня подушку и начинает с ней бороться. Я вспоминаю, что это мой обычный соперник, и пытаюсь отобрать её. Мартин не сдаётся. Вещи, оставленные на стуле, валяются на полу. Затем мы боремся за мою зубную щётку, до которой каким-то невероятным образом он добирается.       Покормив и взяв с Мартина обещание быть хорошим мальчиком, я, опаздывая, вылетаю из подъезда, на всех скоростях падаю на огромный чёрный пыльный ящик, в котором прячется то ли диван, то ли гроб. На пиджаке остаётся большой грязный след. Рассыпаюсь в извинениях и проклятиях и бегу к своей розовой тигрице.       В офис опаздываю на не слишком критичные двадцать минут, но уже на проходной пересекаюсь взглядом с исполнительным директором. Он, словно специально, стоит за турникетом и лениво болтает с Сычом. Внутренне собравшись и выпрямив спину, прохожу мимо, когда он окликает меня спокойным, но уверенным:       — Зайдите ко мне в кабинет.       — Могу привести, — кружу руками рядом с ярким пятном, — себя в порядок?       Керем озадаченно следит за движением моих рук и куда-то пропадает. Я делаю несколько шагов, приближаясь к нему, и наблюдаю за мужчиной, как за восковой куклой. Когда мы встречаемся глазами снова, начальник выглядит потерянным, словно забыл, чего хотел двадцать секунд назад.       — Я чуть позже подойду, хорошо? — возвращаюсь к прежней мысли.       Керем одним взмахом руки вынуждает последовать за ним. По коридорам мы идём молча. Я наблюдаю за крепкими бёдрами, выдающейся задницей, раскатистыми плечами, чёрными густыми волосами, слегка рассыпанными по шее в творческом беспорядке. Идём мы не слишком быстро, потому я успеваю поразмышлять о пользе секса для психического здоровья, даже скучного и предсказуемого секса без единой эмоции. Клянусь, что найду себе кого-нибудь на выходные.       — Простите? Вы что-то сказали? — Кая оборачивается слишком поспешно, и я второй раз за день сваливаюсь с ног.       Пустой коридор — все сидят по своим каморкам. Дыхание захватывает, как перед большим спуском на американских горках. Грудь к груди, носом я касаюсь его подбородка. Керем поджимает губы, и я вижу этот сомневающийся взгляд, противоречие, неуверенность. Это точно был он! Но что-то неуловимо изменилось, и мне ещё предстояло это понять.       Его руки, так гармонично расположившиеся на моей спине, поджигают место соприкосновения. Я хочу этого! Я хочу этого человека! Осознание бьёт напалмом в солнечное сплетение. Не хочется показаться занудным ханжой, но я никогда не был фанатом лёгких связей. Так вышло, что они у меня случались после расставания с Сону, но я никогда к ним не стремился. Любое незначительное желание съедалось доводами рассудка: зачем впускать этого человека в свою жизнь, зачем рисковать, почему не подождать? Согласен, звучит совершенно несексуально, но таков уж мой образ жизни.       Был. До его появления. Я смотрю на него, в эти глубокие чёрные дыры там, где у остальных — просто глаза, и теряю власть над собой. Теку, как водопад Виктория, срываюсь с обрыва самообладания — моего главного оружия. Это называется влюблённостью?       Керем спешно, как от удара, отстраняет руки и делает полшага назад. Я ощущаю по телу странные волны, как во время гриппа — озноб. На глазах выступают слёзы, они не текут, но я чувствую, что готов разрыдаться прямо сейчас. Кая лихорадочно бегает взглядом по моему, уверен, бордовому лицу. Он первым берёт себя в руки:       — Вы целы?       Киваю, не в силах говорить.       — Тогда пойдёмте.       И я следую за ним.       Штырь на месте не обнаруживается, и от этого мне становится легче.       В кабинете директора, на ходу уже собравшись с мыслями, я решаю предвосхитить нападение:       — Такого больше не повторится. Обычно я пунктуален, но…       Керем перебивает:       — Речь сейчас не об этом. О клиентах, которых вы ведёте. Вчера вы перенесли встречу, но этого делать не следовало.       Я только открываю рот, чтобы объясниться, как Кая опережает меня, делает полукруг и садится на своё кресло, указывая на место напротив.       — Они очень важны для моего дяди, — Керем указывает лёгким поворотом головы на большую фотографию двух основателей компании, — за них многие готовы драться, но они решили довериться нам. Мы не можем подвести ни их, ни дядю. Я настоятельно прошу вас быть предельно чутким и внимательным к их пожеланиям. Да, свет не слишком близкий, всё-таки другая область, но вам необходимо всякий раз, перенося или отменяя иные дела, ездить к ним. Со всем остальным разберёмся, перераспределим нагрузку. Сычёв, к слову, готов быть вашим напарником.       Здесь промолчать я не смог:       — Нет-нет-нет, господин Кая, я сам. Кротова, например, всегда готова оказать поддержку, но у Сычёва и так много очень важных дел. Те же «Дачи».       — Ах да. Я, надеюсь, вы понимаете, почему вас сняли с проекта? Не хотелось бы заиметь в вашем лице… — Керем умолк, видимо, подбирая слова.       Я решил помочь.       — Врага?       Он мотает головой.       — Помеху? — неуверенно спрашиваю.       Директор более активно машет головой.       — Вредителя? — произношу и только потом понимаю, как забавно это звучит.       Керем, очевидно, замечает это и расплывается в улыбке. А я смотрю на него так внимательно, сколько есть сил, и не могу оторваться. Вот с креслом вместе выносите меня, сам не уйду. Мы некоторое время улыбаемся друг другу безотрывно. Какой же он, чёрт меня дери, привлекательный.       Штырь рушит идиллию стуком.       — Господин Кая, Нефёдов пожаловал.       Я понимающе поднимаюсь (а клялся же!). Начальник просит обо всех подвижках сообщать ему и если будут трудности — тоже. Из кабинета, под неусыпный взор стражницы в строгих очках, я выхожу абсолютно, бескрайне счастливым.       Кротова успевает запрыгнуть в салон «бьюика» до того, как я блокирую двери. Вся в мыле, она протягивает стакан:       — Твой любимый, персиковый.       Я принимаю напиток и задумчиво осматриваю здание строительной компании: компактное, с выкрашенным кирпичом, привычное. Сегодня ставшее впервые уютным. Откидываюсь на сиденье расслабленно и мечтаю о том, что увижу его сегодня хотя бы ещё один разочек. Чувствую напряжение, стягивающее весь кислород в бесстыдно розовом салоне.       — Ты какой-то не такой сегодня, Мирончик, — протягивает рассудительно Кротова и хлюпает остатками своей сладкой дряни.       — Это хорошо или очень хорошо? — мелодично интересуюсь, продолжая следить за выходом.       — А мы кого-то ждём? — вдруг слышу от коллеги и замираю.       И правда, а кого мы ждём?       — Тебя куда-то подбросить?       — Ага, — уверенно продолжает она, пристёгиваясь, — к тебе домой.       Я обращаю к Кротовой удивлённый взор, в то время как Феррари поблизости мигает яркими, сегодня отчего-то дружелюбными огоньками. Спорткар, выезжая, замечает мою крошку и словно замедляется. Я не вижу лица Керема, зато чувствую шлепок влажных губ на щеке. Когда поворачиваюсь к Кротовой, автомобиля уже и след простыл.       — Да всё-всё. Поехали уже, — очаровательно хлопает ресничками коллега, притворяясь на сей раз дурочкой.       С другой стороны, думаю я во время поездки, с Мартином мне помощь пригодится, ибо с собаками я обращаться не умею.