Персонаж из подсознания

      Утро начинается с каменного, крайне болезненного стояка и сухости во рту. Резкий стук в дверь дополняет картину. Я подпрыгиваю на месте, принимаю сидячее положение, прикрываю член одеялом и грубо разминаю его, чтобы хотя бы немного облегчить дискомфорт. Кричу о том, что можно войти. На пороге — домработница, кажется, Люсильда. Она просит через пятнадцать минут спуститься к завтраку и к хозяевам. Я сообщаю, что буду вовремя. Но перед подъёмом обратно плюхаюсь на подушку и ругаюсь на весь белый свет.       Первое, что я вижу в просторной столовой, оформленной в салатовом цвете, — его спина. Ровная осанка, натянутые мышцы, рвущиеся из-под голубой рубашки, идеальный треугольник, которые годами создают в зале. Расстроенно-сконфуженно ахаю, встречаясь взглядами с клиентами.       — Степан Степанов, — крепкая рука уверенно пожимает мою.       — Анатолий Фурсов, — вторая, чуть менее крепкая, но более мягкая и утончённая.       Керем глаз от тарелки с фруктовым салатом не поднимает. Я испытываю укол иррациональной боли. Игнорирую место вблизи начальника, сажусь между хлебосольными гостями. Стол полон фруктов, ягод, соков, различных вариаций тостов и блюд из яиц. Аппетита нет, но от голода уже голова идёт кругом.       Жирным слоем намазываю паштет на хлеб и присасываюсь к большой чашке кофе. Тем временем беседа между собравшимися продолжается:       — Это всё Толина идея, — посмеиваясь, произносит здоровяк Степанов, — хочет как в музее.       Фурсов шутливо тычет мужчину в бок и скрывает улыбку.       — Его родные просторы, думаю, вы понимаете. На этой земле выросли три поколения его родственников.       — Я просто устал от шума мегаполиса, — мягко говорит Анатолий.       А я киваю, прекрасно его понимая. Фурсов определённо это замечает и обращается уже в мою сторону:       — Как вам эти места?       Зачем-то кошусь в сторону директора, но он продолжает притворяться привидением.       — Здесь чудно, — расплываюсь в по-настоящему довольной улыбке, стараясь ни жестом, ни словом не намекать на события прошедшей ночи. Но внизу живота всё-таки завязывается узелок, — остался бы насовсем, — поднимаю в шутку брови и осушаю чашку до дна.       — Что же, — Анатолий помогает положить салат в мою тарелку, — тогда мы будем рады, если вы проведёте эти выходные в нашем скромном домике.       Степанов молчит, но в глазах — чертенята. Я закусываю нижнюю губу и всеми силами стараюсь не смотреть в сторону Керема.       — У Мирона пёс дома, — вдруг молвит директор, и я замедляю пережёвывание пищи.       Чувствую, как хозяева переглядываются меж собой, а я склоняюсь ниже к тарелке, дабы не попасть под эти стрелы из феромонов. Наконец, до меня начинает доходить, что владельцы этого богатого хозяйства — семейная, так сказать, пара.       — Он временно гостит у подруги, — зачем-то вставляю я, о чём жалею почти тут же: Керем кидает в мою сторону всё тот же брезгливый взгляд, что и в первую нашу встречу на работе.       — Тогда нет никаких препятствий, чтобы насладиться местными красотами. У нас уже построен зимний сад, небольшой парк, баскетбольная площадка. Ну и всякое по мелочи, — с хитрой улыбкой выдаёт Степанов.       А я тем временем замечаю, какие взоры кидают в нашу с начальником сторону хозяева. Неужели он что-то им рассказал? Или они видели ту сцену в беседке?       — А вы, господин Кая, разве, — я останавливаюсь на середине слова, собираясь с мыслями, — у вас нет никаких дел в Москве? — судорожно выдыхаю и снова меняю формулировку: — если вам так удобнее, вы можете взять мою машину и…       Кая ведёт нетерпеливо плечом, и я замолкаю. За столом поселяется неудобная тишина.       — Я живу один, у меня нет собак, кошек, подруг, — хочется продолжить, что есть «враг», но я поджимаю губы, — я ещё немногое видел в России, так что чем не повод, — в его словах звучит больше недовольства, чем хотя бы относительной радости.       И я, сука, просто не могу это слушать!       — Вы не обязаны. Я прекрасно проведу это время в одиночку, изучу все просторы, пофотографирую для презентации — в общем, проведу время с пользой для всех нас, — вежливо улыбаюсь клиентам.       Впрочем, Степанов встаёт из-за стола и подытоживает:       — Мы будем только счастливы, если кому-то из вас здесь понравится. Но нам уже пора, рейс, — он кладёт здоровый палец на циферблат наручных часов.       Керем поднимается тут же и следует за хозяевами, кидая то ли для них, то ли для меня:       — Я провожу.       — Спасибо за такой приём! — кричу вслед. …       К обеду я теряю надежду, что он вернётся обратно. Успеваю обойти большую часть хозяйства, познакомиться с немногочисленными работниками, выпить пару рюмок самогона, согласиться на дружелюбное приглашение попариться в бане вечером. В солнечном сплетении словно поселяется прожорливый червяк, изнутри подъедающий органы. Я хожу, как привидение из сказок про удалённые поместья, по пустым полям, делаю ленивые снимки.       Без него я словно опять образец одиночества. При всей внутренней пустоте последние два года я был относительно заряженным, в основном рабочей деятельностью, но этого вполне хватало, чтобы минимально страдать от одиночества. Сейчас же, здесь, под ещё слегка тёплым позднесентябрьским солнцем, я чувствую себя совершенно диким животным, оторвавшимся от стада. Ненужным, раненым, снова втрескавшимся. Господи, как же я этого хотел и как сильно боялся!       Он возвращается на хозяйском «Рэндже», когда солнце уже на закате. Я, в прежнем халате, с полотенцем наперевес, иду в сторону бани. Ветер бьёт мелкими соринками по озябшим ногам, в горле — плохо прожёванное яблоко. Разум слегка под градусом ведёт в сторону, к гаражу. Я замираю в двух десятках метров и не решаюсь сделать ещё шаг. Керем резко хлопает дверцей авто, кидает взор на дом, я замечаю, что скользит он к моей спальне. Внутри что-то дёргается, рвётся.       Я никогда, никому, ни разу не говорил, что я гей. Сону догадался каким-то чудесным образом сам, предложил тусить, встречаться. Таша спросила, я просто кивнул в ответ. Всё получалось как-то само собой, я не прикладывал усилий, в первую очередь моральных, никому ничего не объяснял, не доказывал. И впервые в жизни, глядя на это посеревшее, измученное лицо, куда-то запропастившееся часов на восемь, я хотел крикнуть через полполя: «Я хочу быть с тобой!»       Но, не слыша моих внутренних терзаний, Керем идёт не в сторону главного входа, а куда-то за здание. Ведомый интересом, я тихо шагаю следом. В его руках — баскетбольный мяч, замечаю я не сразу.       Останавливаюсь на повороте и наблюдаю, как он виртуозно забрасывает снова и снова, слежу за взмахами рук, за сильными уверенными ногами, за тем, как мягко и с опытом он движется. Хочу его касаться. Хотя бы ещё один раз.       Слышу сочный крик громкого голоса Прохора, который сообщает, что баня готова. Я в ужасе оборачиваюсь и вижу, что Керем стоит напротив, в паре метров, и безмолвно наблюдает. По его лицу стекают капли пота. Я плотнее кутаюсь в халат, вновь вспоминая тот взгляд, которым Кая одарил меня в прошлый раз.       От неловкости прерываю зрительный контакт и слежу за дорожкой капель, упавших под рубашку. Смотрю, как мерно вздымается грудь, как руки сжимаются в кулаки, на костяшках видны следы свежих повреждений. Не мог же он успеть с кем-то подраться?..       Прохор, не получив ответа, повторяет свои слова.       — Мы скоро будем! — отвечает директор, а я нервно глотаю тягучую, всё с таким же привкусом кислого яблока, слюну. — Вы не против, Мирон, если я составлю вам компанию? — произносит он, слегка задев плечом, и исчезает за углом хозяйского дома.       Я шумно дышу и хватаюсь за летящее, как болид, сердце.       В баню начальник приходит ещё более влажным от пота. Смуглое лицо неожиданно контрастно наливается краской. Вены на руках взбугрены, дыхание сбитое, по прессу текут самые настоящие ручьи, запутываясь во влажной дорожке из чёрных волос.       Я сижу на скамье в предбаннике и мерно цежу свежую воду — где-то неподалёку есть источник. Напиток очень вкусный, но я всё же отвлекаюсь от него, криво следя за тем, как Керем избавляется от одежды. Вместо костюма на нём лёгкая спортивная футболка и такие же штаны. Впрочем, нет, их на нём уже нет. Чёрные боксеры с полоской ещё более дорогого бренда, чем самый известный, уверенно стаскиваются вниз. Так, почти одним движением. Я теряю дар речи (это при условии, что я молчу, а так ещё бы и оглох в комплекте) и всеми силами пытаюсь отвести взгляд, изучая обычные деревянные брёвна, рядовую плазму диагональю в мой рост, мини-бар (макси), свои подрагивающие пальцы на руках и сжавшиеся — на ногах. Всё, я так не могу, честное слово!       — Тогда давайте сначала вы, а я потом, — последнее слово падает, как кирпич, потому что Кая разворачивается ко мне лицом, словно каждый день мы встречаемся именно так, и вопросительно гнёт бровь.       Я прикладываю все силы, чтобы не смотреть ниже головы. Все. Чёртовы. Силы. Что. Во мне. Остались. Керем меж тем как-то хищно искривляет пухлые губы и просто кивает, быстро пропадая в жаре бани.       Как только он пропадает, я скатываюсь по скамье и в ужасе уставляюсь на стену. Уши пылают, член жмётся о ножку стола, тело бросает из огня в холод.       Сегодня явно без бани. У меня и так тахикардия. Умру же.       Выхожу из пристройки и иду в сторону дома, чтобы принять душ и запереться в выданной мне комнате. Даже, пока иду, обещаю себе не трогать болезненно торчащий член. Я с этим Керемом с ума сойду.       В комнате запираюсь на замок и для уверенности подставляю кресло к двери, будто кто-нибудь попытается вскрыть замок и похитить свою принцессу из замка. Смеюсь над собой, пока принимаю ледяной душ, аж до дрожи в коленях и не попадающих друг на друга зубов. Член, к счастью, расслабляется. Возбуждение, правда, слишком медленно покидает моё взвинченное тело. Заваливаюсь на мягкую, такую уютную постель и смотрю на циферблат стоящих рядом часов — уже почти полночь. Я совсем не заметил, как текло время после возвращения Керема. К счастью, завтра можно раньше выехать, где-нибудь к обеду, сославшись на то, что хочется нормально выспаться перед началом рабочей недели. Может, притвориться больным или ещё каким, чтобы начальник принял решение добраться до Москвы воздухом? Надо обязательно об этом подумать.       Засыпая, слышу, как забытый мобильник (о, два процента зарядки!) надрывается Аллегровой. Ленно тяну руку к полочке и на ощупь принимаю звонок от Кротовой.       — Душа моя, приветствую, — негромко произношу. На той стороне провода слышен шелест, что-то явно падает. Я прихожу в сознание и распахиваю веки. Ищу зарядку, выданную мне Люсильдой, и подключаю к питанию.       — Где, мать его, Мартин? Где ты? — голос периодически пропадает, шуршание.       Я отстраняю телефон дальше и жмурюсь от боли.       — У подруги Мартин, а я в командировке, — миролюбиво говорю, уже предчувствуя новый взрыв ревности.       Из-за сбоев и природных данных голос Кротовой чрезвычайно похож на низкий, глубокий, мужской — понимаю я, когда она произносит дальше:       — Боже, а я распереживалась. Пропал вчера, двадцать раз звонила. Приехала к тебе с утра, а ни тебя, ни лая Мартина не слышно. У меня чуть инфаркт не случился!       — Скучаешь? — тяну негромко.       — Ещё бы! — настырно заявляет Кротова, а я отчего-то растекаюсь в улыбке. — У меня, знаешь, какие планы на тебя и эти выходные были.       — Какие? — игриво интересуюсь, но, право слово, не надо меня осуждать, я мужчина свободный, с мощнейшим недотрахом, и я никому ничего не должен!       Или же… Отгоняю от себя любые мысли и тянусь рукой к боксерам. Член наливается кровью слишком, слишком скоро.       — Мы в прошлый раз не закончили, Мирон, — подхватывая мои интонации, продолжает Кротова, и я почти ей благодарен за это, — самого главного я пока не видела.       Я прикрываю веки, расслабляю тело. Увлажняю ладонь и скольжу по стволу, словно без конечной цели, удовольствия одного ради. Пальцы как-то незаметно скользят вниз, к нетронутой прежде дырке, и я, на мгновение задумавшись, зачем мне всё это, погружаю палец внутрь. Чуть дёргаюсь, похоронив в себе громкий выдох.       — Я, знаешь, уже не раз думала, каково это, когда тебя грубо нагибают в том закутке, что у нашего офисного здания.       Плохо вслушиваясь в речи Кротовой, только запоминая интонации и тембр, я погружаю второй палец, и на этот раз стон сдержать не получается. Валя затихает, а я почти ругаю себя, но, будучи на грани, так легко простить себе эту невинную фантазию.       Впрочем, стоит вновь отдать должное Кротовой, потому что вопросов она не задаёт и, как ни в чём не бывало, говорит дальше:       — Глубоко, до самого основания входит, резко, жёстко, до болящих яиц.       Дыхание перехватывает, потому что я с ужасом осознаю, что представляю всё то же, о чём говорит Валя, только в главной роли с Керемом. Как я стону под ним, прошу ещё, двигаюсь навстречу, слежу за тем, как капля густого пота с его лба падает на моё плечо. И я опустошаюсь мощными струями, кусаю собственную руку и вскидываю бёдра вверх.       В ушах бьют молотками, кровь наконец приливает к мозгу, и я понимаю, что Кротова слышала всё…       — Жду не дождусь, — мурлычет она в трубку. А я слышу, чёрт возьми, слышу шорох за дверью.       Нерешительный стук.       — Прости, Валь, спать пора, устал очень. Увидимся, — скороговоркой произношу и отключаюсь.       Как кошка, виртуозно и бесшумно ступаю к двери и замираю, мучаясь в сомнениях.       Вдруг это Керем?       — Кто там?       Молчок.       Вздыхаю и отодвигаю в сторону кресло, прокручиваю все замки. Он выглядит иначе. Что-то произносит, некую тарабарщину, скорее всего, ругань на турецком. И я бросаю на себя его взгляд — прилипшие от пота к ногам трусы, алые щёки, влажное бледное тело. Больше ничего. Я сжимаю в кулак липкое семя, дабы не продемонстрировать ещё один признак произошедшего минутой ранее.       — Прошу прощения, — поздно спохватываюсь я, — подождите минутку, — пытаюсь притворить дверь, но она распахивается вновь, и вслед за мной входит начальник.       При более ярком освещении его лицо выглядит злым, желваки снуют, мелко дрожат губы. Я опускаю взор на его руки — с них капает кровь. Неконтролируемо отступаю назад и впечатываюсь в стену. Машина из мышц и ярости — вот кто сейчас стоит передо мной. И как я прежде мог романтизировать этот образ, не задумываясь о том, насколько этот человек может быть опасен для окружающих? Но с кем и когда он успел вступить в схватку?       — Что случилось? — как можно более нейтральным тоном говорю, подавив первый сигнал — «беги!».       Кая небрежно прослеживает траекторию моего взгляда и ничего не отвечает, вжимая меня в стену. Я, осмелев от такой близости, скольжу невесомо пальцами от локтя до пальцев руководителя и пробуждаю следом толпы мурашек, они спешат за мной, но я оказываюсь быстрее.       Керем резко перехватывает мою руку и, подтащив её насильно к своему лицу (я пытаюсь сопротивляться, но это абсолютно бессмысленно), нюхает, как дикое животное. Его глаза вспыхивают, как ракеты во время запуска.       По моему телу пробегает морозец. В этих его омутах бездонных — сумасшедшая, больная, неизмеримая ненависть. У меня пищевод складывается в очень тонкую трубочку, и я бью пяткой о стену в надежде, видимо, на то, что она сломается, и я куда-нибудь с глаз его долой исчезну.       Мысли болезненно путаются. Если вчера внимание Керема невозможно было интерпретировать иначе, чем низменная похоть, то сейчас же в его взгляде не было и следа подобного. Я впервые в жизни (не беру в расчёт случая, когда мы с другом детства задирали пьяницу по соседству и он угрожал нам охотничьим ружьём) испытываю животный, ужасающий страх. Он может убить. Вот этими пудовыми ладонями. Стереть с лица земли. Неужели я снова ошибся, и в его мотивах нет ничего, кроме ярости и неприятия? Может быть, он самый агрессивный гомофоб на свете, а я, наивная тупая душа, воспринял его поведение как акт сдерживания чувств и желания? К тому же сводил его с ума своими выходками. Да я смертник, выходит.       Хочется рассмеяться, заржать в голос — авось примет за больного и отпустит лечиться. Но я, дрожа как осиновый лист, гордо не падаю на пол. Держу на себе этот озлобленный чёрный взор и уже даже не молюсь. Будь что будет. Стану первой жертвой, реальной виноватой в том, что с ней сотворили.       Директор склоняется к моему уху и несколько секунд молчит, испепеляя дыханием. Я прикрываю веки, сходя с ума от разницы между реакцией здравого смысла и тела на всё то, что он со мной делает.       — Шутка затянулась, — шепчет на английском, и я почти теряю смысл слов, — если вы не планируете искать новую работу, советую притупить потребность в издевательствах.       Флешбэками в память вплетаются события из прошлого. Мартини едва не расплёскивается в бокале, пока я иду к столику. Не вижу никого и ничего, потому расталкиваю толпу по разные стороны. На меня шипят, матерят, но я почти не замечаю преграды. Внимание только на человеке, следящем за мной из самого углового столика в зале. Когда я подхожу вплотную, ловлю приход от взора снизу вверх феерически шикарных ресниц (ему бы женскую тушь рекламировать), без приглашения сажусь рядом и произношу то, за что я в настоящем теряю землю под ногами от стыда:       — Привет, познакомимся?       Помню, что стою уже еле-еле, перед глазами пелена, всё в расфокусе. Но эти его ресницы, такие девчачьи, абсолютно чуждые маскулинному образу. Меня кроет. Член наливается кровью, яйца до рези набухают. Я неуверенно сажусь рядом, потому что невозможно сидеть иначе, когда твой половой орган вот-вот взорвётся от напряжения.       Ставлю расплескавшийся наполовину бокал рядом с ним и, подперев голову руками, изучаю. Искусанные губы, небольшой шрам у левой брови, правильный нос. Ловлю себя на мысли, что где-то уже его видел, но отгоняю, потому что откуда, я же только в Москву вернулся.       Мы играем в гляделки. В основном я, он чаще всего смотрит на стол или на чашку с чем-то типа чая.       — У тебя руки огонь, — пьяно растягиваю я, — лучше не видел, — тянусь к ним. А он отводит резко в сторону и как-то исподлобья взирает на меня.       Но тогда мне было море по колено. Неудивительно, что забыл, поскольку то, как я себя повёл, совершенно не вписывалось в мой характер.       Я повторяю попытку и таки хватаю его за запястье. Кладу ладонь на свой ледоколом возвышающийся член и сжимаю. Ласкаю себя, глажу, чуть надавливаю. Разваливаюсь на диванчике поудобнее и прикрываю веки, закусываю губу. В какой-то момент понимаю, что он справляется без моего участия. Постанываю тихонечко и — пух — выстреливаю себе в трусы. И вместо с оргазмом ко мне возвращается здравый смысл. Мне. В забитом наглухо баре в центре Москвы. Дрочил. Незнакомый. Мужик.       Я бубню что-то о «привести себя в порядок». Он встаёт за мной, я отпихиваю его обратно на диванчик и прошу набраться терпения, мол, скоро вернусь, и всё будет. Но, разумеется, не возвращаюсь. Сажусь в такси и просыпаюсь уже у себя дома. Один, обставленный коробками с вещами, в слипшихся боксерах и с пустотой в памяти.       Распахиваю веки и смотрю на босса уже по-другому. Это был он. Я вынудил ЕГО ласкать мой член. Я кинул его дважды за один вечер. Я бесил его несколько недель на работе. И я продолжаю делать то же самое. Сколько в нём было неудовлетворённого желания, а сколько — злости за то, как я с ним поступаю? Выяснять, честно говоря, было страшно. Если бы вчера я ещё мог поиграться, то в нынешних обстоятельствах это было бы за гранью даже для того меня, нажравшегося по-настоящему впервые за жизнь. Я должен оставить его в покое.       Но для начала постараться хотя бы немного сравнять счёты. Кладу ладонь на мягкую резинку спортивных штанов и опускаю резко, насколько мне позволяет положение прибитого к стене. В его взгляде быстро меняется что-то, словно делает кульбит, и я вижу нечто похожее на то, что было в его глазах в беседке. Воспользовавшись секундным замешательством, я отталкиваю от себя эту гору мышц и падаю на колени.       Наполовину вставший член радует капелькой предэякулята, я жадно слизываю её и чувствую, как мужчина дёргается, словно вот-вот оттолкнёт меня и изобьёт. Вариантов у меня, на самом деле, совсем немного. И я решаю рискнуть.       Соль приятно раздражает рецепты, и я с огромным удовольствием, самым ярким в жизни, слежу за тем, как член приобретает свой полноценный размер. Прекрасный член с крупной сочащейся головкой. Я не могу сдерживать стоны удовольствия, хоть и задним умом понимая, чем это может закончиться. Я лижу, захватываю вместе с яйцами (слава богу, рот не порвал), ускоряюсь, играю с уздечкой, мягко массирую в области заднего прохода. Чувствую, как над головой замирают крепкие руки, ищущие опоры. И я помогаю им её обрести, приземляя на своей шевелюре. Тогда Керем издаёт гортанный, низкий, хриплый стон, что у меня аж пальцы на ногах сжимаются, и несколько раз крепко вдалбливается в моё горло. Я благодарно сглатываю и ещё с членом во рту почти растягиваюсь в улыбке.       Член выскальзывает из моего рта с приятным бульканьем. И после произошедшего я, кажется, готов ко всему, кроме того, что слышу сверху:       — Прошу прощения. Прошу прощения, Мирон, — и Керем вылетает из комнаты, как в жопу ужаленный.       Я некоторое время смотрю на пустой дверной проём и, честно говоря, давлюсь охуеванием. …       Утро воскресенья встречает меня отменной яичницей и новостью от Люсильды:       — Господин Керем уехал рано, попросил вас добираться самостоятельно до Москвы. Оставил деньги на мелкие расходы вроде бензина или обеда.       Блюдо вдруг становится слишком перчёным, а утро перестаёт быть прекрасным.       Я выезжаю в районе четырёх часов и в пути прокалываю колесо. Вместе со всеми заморочками в шиномонтажке теряю в районе трёх часов. Попадаю в пробки из возвращающихся с дач. В итоге в квартире оказываюсь после двух ночи.       В офис в понедельник еду с больной головой, хмурым настроением и желанием ввязаться в какую-нибудь заварушку, чтобы сбросить напряжение. Директор же нашёл себе грушу в эти выходные. Так, стоп, о нём не должно быть ни одной мысли. Его просто не существует. Он удовлетворил свою старую потребность и ушёл в закат. А я гордый, навязываться не стану. У каждого своя жизнь. Мне вот, например, вечером за Мартином ехать и надеяться, что он меня не успел забыть.       Чтобы хотя бы немного успокоиться, я хожу по офису сильно больше обычного. И не кричу офис-менеджеру, как обычно, а всякий раз подбираюсь к её столу, чтобы забрать или передать малозначительный файл. Наконец, где-то на сотом моём заходе, Шуша сдаётся:       — Мирон, что с тобой сегодня такое, чего суетишься? Ты из-за бывшей? Так можем другой аккаунт сообразить, и следи себе сколько угодно.       — Неудобно орать всякий раз, — хмуро бубню я.       — Так а на что колокольчик? — Шуша иронично поднимает густо накрашенную бровь, и тут меня осеняет:       — Твоя инициатива?       — Тебе жизнь упрощаю, — пожимает плечами она и отвлекается на что-то в смартфоне.       Решив помочь чертёжникам в свой официальный рабочий перерыв, тащу по коридору огромную кипу различной степени важности бумаг и совершенно не замечаю преграду в виде Сыча. Тот важно идёт, уткнувшись в айфон, и тоже ничего дальше носа не видит.       Мы болезненно сталкиваемся плечами, часть документов летит на пол. Сыч тут же бросается помогать, от него несёт очень душными духами, и я прошу не лезть, просто оставить меня в покое и идти дальше. В этот момент в коридоре образуется из воздуха Валя и с диком криком летит в нашу сторону, грозно отталкивает Сыча, въедливо осматривает меня на предмет повреждений и вдруг выдаёт громогласно:       — Ты чё, педик, пристаёшь к нему? Лапать вздумал? — она выдвигает мощную грудь вперёд, закрывая меня собой. — Ты подумал бы десять раз, мы так-то вместе.       — Вы в отношениях? — ошеломлённо выдаёт Сыч.       Кротова резко берёт меня за руку, что ту аж простреливает от локтя к запястью. Поворачивает к себе и врезается в губы. Я прикрываю веки только ради того, чтобы не лицезреть этот позор. Вокруг нас собирается несколько зевак, среди которых Шуша. А если знает она, значит, в курсе все сто тридцать шесть человек.       Вечером мой почти пустой аккаунт в ig на удивление заброшен сообщениями и все с расспросами о том, действительно ли я встречаюсь с Кротовой. Ох, не думал я, что так популярен! Удаляю все и каждое, пока не замечаю диалог с аккаунтом со странным именем, состоящим из разрозненного набора букв, как у бота. Открываю чат.

Аноним

Мне жаль, что я позволил себе такую дерзость.

Это было просто-напросто аморально.

Надеюсь, однажды я смогу посмотреть тебе в глаза.

      Вся эта глупая игра выглядит до абсурда нелепой, но я принимаю правила.

Мирон Левин

У тебя есть семья. Думай, пожалуйста,

о ней. Не лезь в мою жизнь.

Аноним

Так это правда?

      Слежу за тем, как Мартин пожёвывает мою стопу, и, закусив губу, агрессивно печатаю.

Мирон Левин

Тебе какое, на хрен, дело? Мы кто друг друг вообще?

Друзья? Любовники? Повторяю: НЕ ЛЕЗЬ В МОЮ ЖИЗНЬ.

      Зло бросаю телефон в угол матраса и едва успеваю поймать до того, как он разобьётся о стену. Проклятый Сыч, вот всё сделает, чтобы свести с ума. Лучше Кротова, честное слово. Хотя как поступить с Валей по-честному, я пока не придумал.       Трусость вперемешку с обидой в сторону Керема вынуждают снова взять в руки телефон и открыть переписку.

Мирон Левин

Я нормальный, понимаешь?

У меня стоит на тех, на кого должен стоять.

А то, что происходит в твоей голове, — это полнейшее

нездоровье.

Зачем-то преследуешь меня, намёки

раздаёшь, подачки-подарочки свои.

Ты думаешь, меня можно купить?

Ты считаешь, что я могу ввязаться в такую грязную историю?

Мы знакомы два с половиной года, и я

дал тебе хотя бы один повод усомниться в том,

что ты мне безразличен?

Угомонись уже! И не пытайся больше

работать в одной команде! Глаза б мои тебя не видели.

      Зло сплёвываю в раковину и иду на улицу, приучать Мартина к прогулкам. ...       Пятница застаёт меня ужасными новостями: Кротова и Шуша, создав вокруг меня спасательный круг, чуть ли не плачут — и я понимаю, что точно что-то произошло. Валя, как всегда, начинает, взяв сердечно за руку:       — Утяшеву отдали «Выселки», — я от неожиданности выплёвываю смрадный кофе из автомата.       Коллега выныривает из-за компьютера и глядит так, словно пришёл каяться.       — Вчера в конце рабочего дня исполнительный вызвал. Мол, у меня отличные показатели, клиенты нарадоваться не могут, вот и перепал мне этот проект. Как поживает Мартин?       Игнорирую вопрос и иду в сторону своего одинокого пристанища. Значит, он решил разрушить мою жизнь за то, что я с ним так поступал? Хоть я и перепутал причину, но оказался прав в главном: Кая невзлюбил меня ещё до того, как мы встретились у офиса, в тот самый вечер летнего московского дня, когда он ещё и по-русски, судя по всему, говорить не умел. Он замыслил зло, и теперь отыгрывается. Урод! Настоящий мудак! И как я мог решить, что влюбился? В этого самовлюблённого индюка? Да ни за что в жизни!       Я, вне себя от ярости из-за несправедливости, вылетаю из кабинета и бегу к главнюку. Ну я тебе покажу, всё, застенчивость и скромность иссякли, настало время показать, где раки зимуют! Вбегаю в приёмную директора ровно тогда, когда он, окружённый некой азиатской делегацией, выходит из переговорки, говоря что-то на иностранном.       — На минуточку, — резво хватаю его за лацканы пиджака, — прошу прощения, — по-идиотски кланяюсь гостям, они вежливо кивают.       Тащу начальника по коридору, по лестнице, вытаскиваю на крышу и прикрываю двери, запыхаясь. Очевидно, что пошёл он по доброй воле, иначе я не смог бы насильно утащить такое мощное тело. Тем не менее, зарядившись от мысли, что я добился хотя бы немного желаемого, делаю шаг вперёд и злобно зыркаю.       — Вы не имели никакого права снимать меня с этого проекта! Я, чёрт возьми, потратил на это свои законные выходные. Мы всё обсудили, я сделал предварительный проект, уже согласовал. Что с вами не так? Чего вы цепляетесь ко мне? Вы приехали в эту страну, чтобы разрушить мою жизнь? Из-за облома? Ну простите, — кладу руки в искусственно-извиняющемся жесте, — что не дал себя трахнуть. Хотите, сделайте это сейчас. Только не портьте мне карьеру, умоляю! Я впервые в жизни достиг значительных успехов, я не могу всё это потерять вот так, по причине случайного не-перепиха!       Керем неожиданно отступает назад, к самому концу крыши. Ещё шаг — и полёт вниз. Он разворачивается лицом к ледяному ветру и прикрывает веки. Я слежу за ним, как за актёром в театре. Повисает пауза. Ох, уже сколько их между нами было, не счесть.       — Я люблю Барселону. Гауди творил там. Я же всё-таки в первую очередь архитектор и только потом наследник строительного бизнеса. Передо мной, ещё два года назад, стоял выбор: тёплая, более близкая мне Испания или промозглая Россия. На последнюю, скажем по-простому, у меня никогда не стояло, — слышу лёгкую усмешку в голосе, которую спешно крадёт порыв ветра, — я принял решение, нисколько не сомневаясь: конечно, это будет Европа. Но всё-таки решил пошерстить (какое слово!) информацию, зашёл на ваш сайт и увидел твоё довольное лицо. Самый популярный проджект-менеджер в филиале. Мирон, 28. — Я тяжело сглатываю, кутаясь в совершенно не греющий пиджак. — Три цветочка на подоконнике на фоне Москвы. Не верю, что такое возможно, но я тебя вспомнил. Как вспышкой озарило. И я тогда понял, что займусь именно этим филиалом. Иррационально, на самом деле, причина детская, инфантильная. Я, как мальчишка, поехал за прекрасной конфеткой в чужие края.       Я теряю дар речи. Все прежние жёсткие слова рассыпаются и перемалываются в труху. В такое слишком сложно поверить. Люди редко вспоминают друг друга и через несколько месяцев после случайной встречи, тем более оставляют в сердце. Тем более в большом городе.       Только открываю рот, чтобы рассказать о своих чувствах, как распахивается железная дверь и из неё выходит железная леди, она же Штырь.       — Господин Кая, вас очень просят.       Керем отходит от края и бросает на меня короткий взгляд, уголки его губ едва поднимаются. Проходя мимо, он словно случайно задевает мои замёрзшие кулаки указательным пальцем, скользнув по костяшкам. Я несколько секунд смотрю на широкую спину, обтянутую синим в серую полоску пиджаком. Костюм-тройка идёт ему невероятно. Затем, содрогнувшись от порыва ветра, спешу в офис.       В конце рабочего дня я узнаю, что после обеда директор уехал с концами, больше его в офисе на этой неделе не будет. Мысли разбредаются, слишком тяжело концентрируюсь на делах, всё падает из рук целый день. В груди, чуть ниже сердца, я испытываю незнакомое дотоле томление, нежность в приправе пылкой влюблённости. При одном упоминании его имени отдаётся сладкой волной в грудной клетке.       В таком состоянии меня застаёт Кротова, уверенно поставившая растопыренные ладошки на мой стол:       — Сегодня нас ждёт бар.       — Я устал, Валь, так что уволь, — произношу слишком быстро.       Кротова наклоняется ниже, к моему лицу, и улыбается:       — Какой ты румяный. О чём задумался, проказник?       О мужчине. О моём персонаже из подсознания. О том, кого я, похоже, всегда ждал, ведь именно чувства к нему дают сил и смелости, чтобы сказать во всеуслышание:       — Девчат и ребят, простите меня великодушно, но я гей. Самый настоящий, без примеси бисексуальности. Всегда таким был, ничего страшного в моей жизни не произошло. Никто не насиловал. А первый, на кого я стал засматриваться, — наш дворник по кличке «Жож», национальности его я не знал, но выглядел он экзотически для нашего типично советского двора. Мне было десять. С тех пор всё пошло по наклонной, — улыбаюсь я, замечая, как вытягиваются лица моих коллег.       И тут по кабинету разносятся не то чтобы удивлённые, скорее довольные, шепотки.       Шуша берёт слово:       — Наконец-то ты это озвучил!       Мужики понимающе переглядываются. У меня с плеч камень сваливается, а в душе распеваются птички. Одна лишь Кротова выглядит в крайней степени охреневшей.       — Валь, прости, я хотел сказать, но не мог, — я протягиваю руку к ней, но та, быстро схватив сумку, выбегает прочь.       — Ничего, свыкнется, — философски выдаёт Утяшев.       — Вот я так и знала, что Булочка — это скорее Булочок, — подпихивая меня в бок, шутит Шуша. …       Квартира впервые кажется неуютной. Простые бежевые стены хочется разукрасить во все цвета радуги. А лучше прямо в радугу, чтобы всем было понятно, с кем они имеют дело. Я выгуливаю Мартина, а затем перебираю наконец оставшиеся вещи после переезда, выбрасывая большую часть из них. Такая серость. Одиночество.       В магазине приобретаю всяких игрушек для собаки, лежанку, смешной костюмчик для холодов и на вырост, яркую бандану. Мартин пытается разодрать аляповатого жёлтого мышонка. Подравшись с ним за игрушку всласть, разваливаюсь на матрасе устало и думаю о том, что пора бы и кровать прикупить, чего всё как на вокзале сплю.       Одурев от сегодняшней смелости, набираю номер «ИО гомофоба» и жду неприлично долго до того, как подхватываю лёгкий приступ хандры. Ему ночью исполнится тридцать четыре, отмечать офисом не будем, он такое не любит — всё знаю со слов Шуши. Он, наверное, с компанией своей или с той эффектной мулаткой, с которой я встретил его у караоке-бара.       Но, честно, уже всё равно. Даже если прямо сейчас всё закончится. В душе мне так легко, вольготно, светло. Я словно воскрес. Мы два с лишним года думали друг о друге — два случайных незнакомца, даже не поделившихся жидкостями. Поразительно, не правда ли?       Вдруг мне перезванивает Керем и сонно шепчет:       — Вы звонили. Чем могу быть полезен?       Крамольная мысль посещает меня. Что, если он не один? То, что он принял два года назад решение переехать в Москву, вовсе не означает, что я ему до сих пор важен. Да и мог понять, что ошибся.       Перебираю нервными пальцами шерсть на холке Мартина и размышляю о том, стоит ли отвечать что-либо. Я, похоже, романтик до мозга костей и в сказки до сих пор верю.       — Я не удалял аккаунт в тиндере в надежде на то, что ты ещё напишешь, — вдруг раздаётся с той стороны, и я замираю, — но когда увидел твою цветущую и пахнущую жизнь, осознал, что занимаюсь лютой хернёй. Даже подумал, что надо возвращаться. Но представив глаза дяди, решил повременить.       — У тебя слишком уверенный русский язык, — сквозь улыбку выдаю, тиская щенячье пузо.       — О, я очень сильно старался. Знаешь, сколько у меня за жизнь набралось сублимированной энергии?       — Не знаю, — я широко тяну губы в счастливой улыбке, переваливаюсь на спину, — поделись.       — Начнём с того, что я был женат. Почти пять лет. Мы ходили к семейному психологу, к сексологу, да куда мы только не ходили с Айлин. Я был слишком плох как муж и, знаешь, не догадывался, в чём истинная причина. Первой предположила Айлин, она же предложила поэкспериментировать. Но я отказался, считал это чем-то вульгарным. Так мы прожили ещё год, сократив нашу интимную жизнь до нуля. А после разошлись мирно, до сих пор дружим, дочку растим. Я люблю Айлин, но какой-то исключительно родственной любовью. И так было с первого дня, так получалось всегда и со всеми. Я смирился, что вот такая у меня сексуальность, так ведь бывает?