Искренность или зависимость ?

В голову липкими, холодными щупальцами заползали мысли. Они были чужими, вязкими, склизкими — словно сам воздух подсобки пропитался чужим страхом, а теперь этот страх просачивался в него через поры, через глаза, через каждое судорожное движение диафрагмы. «А если они решат проверить кафе? А если они уже здесь? А если та девушка успела закричать не только для того, чтобы умереть, но и чтобы предупредить кого-то? Чтобы позвать их?» Сердце колотилось где-то в горле — горячий, пульсирующий комок, который не давал дышать, не давал глотать, не давал думать. Оно заглушало звуки с улицы, превращая реальность в немое кино, где единственным саундтреком был этот бешеный, панический стук. Обсидиан Тайм вжался в стену. Стена была холодной, и мёртвой. Обсидиан молился — не Богу, в которого не особо верил, а самой стене, темноте, тишине — чтобы они поглотили его, спрятали, сделали невидимым для того, что происходило снаружи. Всего несколько минут назад этот переулок был просто переулком — грязным, вонючим, обычным. А теперь там кричала девушка. Теперь там была смерть. Это была не та история, где добро торжествует. Обсидиан слишком много читал и слишком много смотрел, чтобы тешить себя иллюзиями. Здесь побеждает тот, кто умеет молчать и прятаться. Тот, кто станет тенью. Или трупом. Третьего не дано. Крик девушки был не просто криком. Он был мольбой, оборванной на полуслове, на полувдохе, на том самом моменте, когда воздух покидает легкие в последний раз. Стены старого дома — этого свидетеля сотен ночей, сотен жизней и смертей — жадно, с каким-то чмокающим, хлюпающим звуком (или это только показалось?) и оставили после себя лишь звон в ушах и гулкую, высасывающую душу пустоту. Обсидиану казалось, что его сердце сейчас пробьет ребра — раз, другой, третий — и выскользнет на холодный плиточный пол, чтобы биться там в агонии отдельно от тела. Но животный, первобытный ужас гнал его только вперед — к черному ходу, к чертовой лестнице, к дому, к двери, к замку, к иллюзорной безопасности, которая ждала за семью замками. Друзья спали. Душенька видел десятый сон в своей теплой постели. Секби в другом часовом поясе только проваливался в дремоту и уж точно не станет смотреть в телефон в три часа ночи. Обсидиан был совершенно один в городе, который вдруг перестал быть просто городом. Он стал декорацией для фильма ужасов. Декорацией, которая дышала ему в затылок. Спустя вечность — минут десять, а может, двадцать, а может, всего две — снаружи все стихло. Тишина была неправильной. Ватной. Зловещей. В ней не было жизни. Не было даже ветра, даже шелеста листьев, даже далекого лая собак. Город замер, притаился, наблюдал. Осторожно, стараясь не дышать (потому что дыхание — это звук, а звук — это смерть), Обсидиан убрал метлу на место, на ощупь сгреб в сумку ключи, ключи от чертова кафе, где он теперь, наверное, больше никогда не сможет работать спокойно. Он выскользнул за дверь, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий гарью и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Бежать. Нужно было бежать. Спасаться. Забыть. Но ноги, словно чужие, словно управляемые кем-то другим, понесли его не к дому, а туда. К месту преступления. К тому проклятому переулку. Его тянуло туда, как мотылька на свет, как наркомана к дозе, как убийцу — вернуться на место преступления. На асфальте, в тусклом, болезненно-желтом свете единственного фонаря, чернели капли. Кровавая пунктирная линия уводила в черный провал переулка. Она не просто лежала на асфальте. Она пульсировала. Она дышала. Она звала. Свет пробивался из подвального окошка в конце этого коридора смерти — багровый, пульсирующий в такт его сердцебиению, словно там, внизу, билось огромное сердце самого Зла. Обсидиан сделал шаг. Потом еще один. Потом еще. Мир сжался до размеров этого зарешеченного квадрата. До этой кровавой голограммы, разворачивающейся перед ним. Там была комната. Залитая алым светом, от которого слезились глаза и хотелось зажмуриться. Тяжелые, древние колонны уходили в бесконечную, непроглядную темноту высоких сводов. Казалось, там, наверху, копошится что-то огромное, что-то, что питается этим светом и этим страхом. Серая масса людей в балахонах застыла вокруг алтаря. Они не шевелились. Они не дышали. Они были не просто людьми — манекенами, тенями, призраками, сошедшими со стен этого подземелья. В центре круга возвышалась фигура в плаще цвета молочного шоколада. Коричневый капюшон скрывал лицо, но вся поза, вся статика этого человека кричала о власти. Он был Пастырем. Жрецом. Палачом. Девушка лежала на каменном возвышении. Спеленатая, как кукла. Как жертвенный агнец. Серая, широкая лента скотча безжалостно, в несколько слоев, стягивала глаза, рот, путалась в волосах, липла к шее. Изверги. Один из круга отделился, вынес тяжелый, окованный медью фолиант, размером с небольшой чемодан, и встал напротив жертвы, раскрыв книгу на той странице, где, видимо, был описан этот ритуал. Медленно, торжественно, он скинул капюшон. Обсидиан хотел закричать. Он хотел завыть в голос. Он хотел провалиться сквозь землю. Но голос пропал. Тело перестало слушаться. Длинные белоснежные, почти светящиеся в багровом мраке волосы обрамляли точеное, хищное, но при этом до жути красивое лицо. Черты, которые могли бы принадлежать ангелу, если бы не глаза Глаза. Ядерно голубые. Тягучие, как свежая смола. В такой смоле навеки застывают насекомые, заживо погребенные в ядерной ловушке. Эти глаза смотрели на девушку — но сквозь нее. Сквозь стены. Сквозь время. Казалось, они смотрят прямо в душу Обсидиана, прожигают ее, выворачивают наизнанку. Ледяное, потустороннее, ритуальное спокойствие читалось в них. Но вдруг, человек в шоколадом пальто снял капюшон. Обсидиан узнал его. Тот самый парень, который каждый божий день заходил в кафе. Тот, кто вежливо улыбался, заказывая американо на миндальном молоке. Тот, кто сидел у окна, задумчиво глядя на туман, и что-то писал в своем дурацком, старомодном блокноте. Молвин. Тихий, вежливый, таинственный Молвин. Оказывается, он был монстром. Или не все же нет? Может, монстры — это те, кто стоит вокруг? А он — просто инструмент? Обсидиан отпрянул от окна так резко, что едва не упал, зацепившись за какую-то трубу. Бежать. Немедленно. Стереть это из памяти. Убедить себя, что это сон, бред, галлюцинация. Дорога домой прошла как в горячечном бреду. Дома он долго не мог попасть ключом в замочную скважину. В коридоре не стал включать свет — вдруг увидят? Вдруг следят? На кухне он, не чувствуя рук, поставил чайник. Схватил самую большую кружку, насыпал три ложки сахара, залил кипятком. Сладкий, обжигающе горячий черный чай обжигал горло, но не мог согреть изнутри. Обсидиан трясся в ознобе, глядя в черное окно, за которым, казалось, тоже кто-то стоял и смотрел на него. Молвин. Блокнот. Мысли пульсировали в висках в такт сердцу. В том блокноте — ответы. Имена. Даты. Места. Описания ритуалов. Улика. Единственная ниточка, которая связывает этот кошмар с реальностью. Если в этом блокноте есть доказательства — можно пойти в полицию. Можно спасти следующую девушку. Можно... Можно умереть. Потому что, чтобы заглянуть в этот блокнот, нужно подойти к Молвину. Нужно заговорить с ним. Нужно посмотреть в его небесно голубые глаза, в которых тонут души. Нужно улыбнуться ему, принимая заказ, и сделать вид, что ничего не случилось. Нужно впустить ужас в свою жизнь осознанно, добровольно. Обсидиан сжал кружку так, что побелели костяшки. Мысль об этом была страшнее смерти. Потому что теперь за ним тоже охотятся? Или, что еще хуже, — он теперь часть этого кошмара, просто потому что увидел. Просто потому что был свидетелем. И свидетели в таких ритуалах не живут долго. Они либо становятся жертвами, либо... либо присоединяются к пастве в серых балахонах. Чай остыл. За окном начало светать. А Обсидиан Тайм так и сидел в темноте, боясь пошевелиться, боясь включить свет, боясь закрыть глаза, потому что за закрытыми веками его ждали небесно голубые глаза Молвина. Они ждали его. Они звали его. Новый день, новая проблема! В кафе придёт Молвин за очередной улыбкой Обсидиан Тайма. Ему уже казалось что он ходит не кофе варить а улыбаться Молвину в 10:12 и все. Но все нужно было сделать ради улик. Утро. Время пришло. 10:00. Кафе только открылось. Душенька как ни в чём не бывало стоял за прилавком автоматически подходя к кофемашине и наливая горячий или холодный напиток. Обсидиан Тайм в свою очередь был в напряжении и сидел в подсобке, через 12 минут придет Похититель улыбок (Молвин). Время прошло не заметно, за 11 минут было обслужено 4 клиента, один из них приходил уже 5 раз за месяц. Минута. И вот. Долгожданный момент, и заходит он. С небесно голубыми глазами, с сумкой как у почтальона. Пройдя к Душеньке и сделав заказ эта моль села в окна, даже не улыбнувшись. Собравшись с силами Обсидиан Тайм выходит из подсобки и направляется к нему сжав ладони. Присев за стул возле Молвина Обсидиан Тайма тяжело вздохнул и начал диалог первый.