Надейся на худшее, готовь дробовик

Прошел месяц. А может, два. Внутри гигантского мертвого дракона, где нет ни солнца, ни неба, время текло странно, измеряясь лишь количеством исписанных углем страниц в блокноте Арти. Словарь выживания пух на глазах. Метод полного погружения работал безотказно. Арти записывала звучание тейватских слов русскими буквами, а рядом Мамер выводила их местные закорючки. Сначала Арти общалась жестами и односложными фразами, как пещерный человек. Но постепенно в голове начали выстраиваться нейронные связи. Она начала понимать. [Бонжур] — доброе утро/день. [Мерси] — спасибо (очень созвучно с Меруси, главное не путать). [Мэшант] — плохой/злой. Всё это время она не притрагивалась к Сеймуру, обходя пыльную груду металла десятой дорогой. Вместо этого она рисовала. Её длинные, «бракованные» пальцы творили чудеса. Они с Мамер наладили настоящий конвейер: Мамер намешивала свои безумные, светящиеся краски из руды и крови Элинаса, а Арти превращала их в понятные пейзажи и портреты. В деревне их дуэт стал чем-то вроде местной достопримечательности. К странным рукам Арти привыкли, поняв, что ничего опасного в них нет. Элинас больше не говорил с ней так четко, как в ту первую ночь. Иногда, засыпая, она чувствовала теплое присутствие или улавливала смутные образы, похожие на мурчание сытого кота. Он просто присматривал за своей новой, странной дочерью. Всё шло своим чередом, пока однажды спокойствие Меруси не было нарушено. Арти сидела у входа в дом-пещеру, заканчивая набросок местного водопада. Вдруг она услышала тяжелые, размеренные шаги, совершенно не похожие на легкое шлепанье мелюзин. Из темного тоннеля, ведущего к выходу на поверхность, на площадь вышел Человек. Это был мужчина в строгом камзоле, высоких сапогах и с блестящим значком на груди. Жандарм из Сумеречного двора или Двора Фонтейна. Мелюзины насторожились, но не разбежались. В конце концов, многие из них сами работали в столице. Мужчина огляделся, достал из кармана какой-то блокнот, сверился с записями и направился прямиком к палатке Серин. Но по пути его взгляд упал на выставленные у дома Мамер картины. Человек резко затормозил. Он подошел ближе, наклонился, рассматривая пейзаж, который Арти закончила пару дней назад. — Поразительно... — пробормотал он на чистом тейватском (который для Арти теперь звучал почти понятно). — Я слышал, что мелюзины рисуют исключительно бессмысленную абстракцию. Но здесь... безупречная перспектива. И эта работа со светом... Он поднял глаза и увидел Арти. Та сидела, замерев, сжав уголек в своих нетипичных пальцах. — Это ты нарисовала? — спросил человек, обращаясь к ней. Арти сглотнула. Это был первый человек из внешнего мира, которого она видела. Представитель того самого человечества, от которого она сбежала из прошлой жизни. В голове мгновенно всплыли воспоминания: насмешки в школе, предательство подруги, холодный тон матери. Инстинкт кричал ей спрятаться, уйти в АФК, закрыть чат. Но она уже не была тем забитым Артёмом. Она была Арти. Дочерью Элинаса. Она медленно отложила уголек. — Уи, — хрипловато, с сильным акцентом, но уверенно ответила она на тейватском. — Сэ муа. Жё л'э фэ. (Да. Это я. Я это сделала). Мужчина удивленно моргнул, явно не ожидая такого чистого ответа, а затем его взгляд скользнул по её рукам. По её человеческим пальцам. Его глаза округлились. Человек стоял прямо перед ней. Его взгляд, только что восхищенный картиной, теперь с каким-то энтомологическим, пугающим интересом буравил её руки. «Ну всё. Доигралась в художницу,» — пронеслось в голове Арти. Старый, привычный страх ледяной волной накрыл сознание. «Я же знала. Знала, что нельзя расслабляться. Надеялась на лучшее? Получи фашист гранату. Сейчас начнется: "мутант", "неправильная", заберут в лабораторию во Дворец Мермония, будут резать и изучать. Настя предала, одноклассники били, мать гнобила — почему этот чужак должен быть другим? Люди не меняются. Они ненавидят то, что не понимают». Человек, которого, судя по значку, звали Этьен, сделал шаг вперед. — А... ле дуа. Пальцы, — пробормотал он, переходя на более официальный, холодный тон исследователя. — Я служу в Фонтейне уже десять лет, но никогда не видел мелюзины с человеческой анатомией рук. Тю э нувель. Откуда ты взялась? Почему ты... диферант (другая)? Он протянул руку, явно намереваясь схватить Арти за запястье, чтобы рассмотреть получше. Это стало последней каплей. Арти резко, со свистом втянула воздух. Инстинкт выживания, дремавший глубоко внутри, сработал быстрее, чем мозг успел обработать панику. Она резко дернула руками, пряча их глубоко под плед, укутываясь в него, как в кокон. Взгляд её огромных глаз стал абсолютно пустым и непонимающим. Она включила режим «тупой и наивный дурачок», который так хорошо выручал её в младших классах, пока один одноклассник не испортил всё тем дурацким словом на букву «г». — Па... па компран! — выкрикнула она, намеренно коверкая тейватские слова, делая акцент ещё ужаснее. — Жё нэ парль па! Па компран туа! (Не... не понимаю! Я не говорю! Не понимаю тебя!) Она вскочила с камня, на котором сидела, и, не оборачиваясь, бросилась вглубь пещеры, к спящей Мамер. — Мамер! Мамер, эд-муа! (Мамер! Мамер, помоги мне!) — завопила она на всю деревню. — Серин! Помогите! Мамер подскочила на своей лежанке, забавно хлопая глазками. Увидев перепуганную Арти, которая забилась в угол, и стоящего у входа человека, художница мгновенно всё поняла. В её крошечном тельце проснулась ярость тигрицы. Она схватила свой тяжелый деревянный палитру, густо измазанную красками, и с боевым кличем бросилась на Этьена. — Мэшант ом! (Злой человек!) Па туше Арти! — завизжала Мамер, размахивая палитрой перед носом опешившего жандарма. На шум из центральной палатки выбежала Серин, а за ней подтянулись и остальные мелюзины. Серин, староста деревни, оценила ситуацию одним взглядом. Она встала между Мамер и Этьеном, величественно скрестив лапки. — Этьен. Объяснись, — её голос был тихим, но в нем прозвучал металл. Жандармы Фонтейна знали: злить мелюзин — себе дороже, учитывая, кто является Главным Судьей. Этьен побледнел и отступил. Он понял, что перегнул палку. Пытаться силой схватить мелюзину в её собственной деревне — это прямой путь в крепость Меропид. — Пардон, Серин, — он кашлянул, поправляя камзол. — Я... я просто был поражен. Эта новенькая... Арти... У неё пальцы. Настоящие пальцы. Я хотел удостовериться. Это же сенсация для Института! — Арти — дочь Элинаса. Как и все мы, — отрезала Серин. — Если Элинас дал ей такие руки, значит, так было нужно. Она художница. И её руки создают красоту, а не проблемы. Она повернулась к Арти, которая всё ещё дрожала в углу под защитой Мамер. — Арти, иди сюда. Покажи ему. Арти медленно, с опаской подошла. Серин бережно взяла её руку и вытащила из-под пледа. Длинные, синеватые пальцы Арти предстали перед всей деревней. Этьен смотрел на них уже без агрессии, скорее с благоговейным трепетом. Затем его взгляд переместился на картину — сюрреалистичный, но безупречно выстроенный пейзаж Элинаса, который Арти нарисовала с Мамер. В голове Этьена, как в хорошем бухгалтерском отчете, сошлись дебет с кредитом. — Удивительно... — прошептал он. — Эти руки... они позволяют ей делать то, что не могут другие. Серин, я прошу прощения за свою грубость. Я был неправ. Он достал из кармана увесистый мешочек. Внутри звякнуло. Тяжело и сладко. Настоящая мора. Не «необычные запчасти», а валюта, которую принимают во всем Тейвате. — Я хочу купить эту картину, — сказал Этьен, протягивая мешочек Мамер. — За... скажем, 50 000 моры. Это честная цена за шедевр. И я обещаю, что в своем отчете упомяну лишь то, что в деревне Меруси живут великие художники. О... физиологии я умолчу. Жё лё жюр (Обещаю). Мамер схватила мешочек, её глаза округлились. Таких денег она никогда в жизни не держала. Она посмотрела на Арти, потом на мешочек, потом снова на Арти. «Полтинник моры за мазню, которую я подправила своими бракованными руками?» — подумала Арти, чувствуя, как страх медленно сменяется циничным удивлением. «На OLX я бы за это триста гривен максимум выручила, и то ждали бы месяц. А тут... Ну что ж, хотя бы в этом мире мои "кривые" работы ценятся». Она посмотрела на Этьена. Тот виновато улыбался. Арти кивнула ему. — Мерси, — тихо сказала она. Когда Этьен ушел, унося картину, в деревне воцарилась тишина. Мелюзины смотрели на Арти с еще большим уважением. Мамер с восторгом трясла мешочком с морой. Арти вернулась к своей лежанке. Элинас в её голове тепло замурчал, словно одобряя её стойкость. Она закрыла глаза. Да, худшее не случилось. Её не забрали в лабораторию. Но секрет перестал быть секретом. Теперь один человек знает. Скоро узнают другие. Дойдет ли слух до Главного Судьи Невиллетта? Припрется ли он сам сюда, во внутренности Элинаса, чтобы поглазеть на бракованную мелюзину с человеческими руками? «Надейся на худшее, получишь меньше разочарований», — снова всплыла в голове её любимая присказка из прошлой жизни. «Ну что ж, Арти. Полтинник моры у нас есть. По крайней мере, с голоду мы с Мамер теперь точно не сдохнем. А Главный Судья... пусть приходит. Если он действительно такой справедливый, как о нем говорят, то, может, и он закажет у нас портрет».