Надейся на худшее, готовь дробовик

Девочка смотрела на вопросительно склоненную голову Мамер и чувствовала, как внутри сгорают последние мосты. Старая жизнь была сплошной ошибкой, черновиком, который кто-то безжалостно скомкал и выкинул. Больше никаких сожалений. Она вспомнила античную мифологию из тех книг, что когда-то пылились на её полках. Если уж брать старое имя и перековывать его во что-то новое, то пусть это будет имя богини-охотницы. Сильной, независимой и не нуждающейся в чужом одобрении. Она ткнула своим длинным пальцем себе в грудь. — Артемида, — хрипло, но твердо произнесла она. Мамер захлопала огромными глазами. Для её слуха это слово прозвучало слишком грубо, с обилием рычащих звуков, не свойственных мягкому языку мелюзин. — «Ар… Ар-тэ-ми-да?» — по слогам, смешно кривя ротик, попыталась повторить художница. Вышло жутко неуклюже. Мамер вздохнула, её ушки поникли. А затем она просияла, словно её осенило, и радостно выдала: — «Арти!» Девочка слабо усмехнулась. Арти. Звучит как короткая кличка, но в этом было что-то теплое. В конце концов, «Арт» — это искусство. А она ведь тоже была художником, пусть и считала себя посредственностью. — Арти, — кивнула она, подтверждая. Мамер радостно захлопала в свои лапки-варежки. — «Уи! Арти! Бьенвеню, Арти!» В блокноте-словаре появилась новая запись корявым углем: [Арти] — Я. Моё новое имя. [Бьенвеню] — наверное, приветствие или «добро пожаловать». Следующие несколько дней слились в сплошную череду сна, попыток поесть местную странную еду, от которой поначалу нещадно мутило, и уроков выживания. Метод Homicipher работал, хоть и со скрипом. Арти указывала на предметы, Мамер называла их, а Арти заносила звучание русскими буквами в свой пополняющийся словарь. [Мерюзи] — мелюзина. [Пэнсюр] — краска. [Элинас] — это место. Мертвый дракон, внутри которого они живут. С каждым днем тело Арти крепло, но её отличия от остальных становились всё очевиднее. Её крылышки на спине были совсем крошечными и почти не двигались — скорее рудимент, чем рабочий орган. А вот руки… Однажды утром Мамер пыталась смешать на палитре сложный оттенок охры и фиолетового. Её пухлые лапки без пальцев непослушно сжимали тонкую кисть, та постоянно выскальзывала. Арти, сидевшая на своей лежанке, молча наблюдала за этими мучениями. В прошлой жизни она продавала свои картины на OLX, и пусть считала их кривыми, базу она знала. Арти тихо встала, подошла к Мамер и мягко забрала кисть из её лапок. Своими тонкими, длинными — такими неправильными для мелюзины — пальцами она перехватила инструмент идеально правильно. Легким движением кисти она смешала пигменты на палитре, добиваясь ровного, глубокого цвета, а затем сделала пару уверенных, изящных мазков на краю холста. Мамер застыла. Она смотрела не на холст. Она как завороженная смотрела на пальцы Арти. В глазах местной художницы читался благоговейный шок. Для неё такие руки были не уродством или браком. Для неё это был идеальный инструмент творца. — «Маньифик...» — выдохнула Мамер, осторожно касаясь руки Арти своими варежками. Арти вздрогнула от неожиданности, но руку не отдернула. Впервые за две жизни кто-то смотрел на её «неправильность» с восхищением, а не с отвращением.