Производственная необходимость

1. Всё случилось в среду, после работы. Артём должен был заехать на мойку, но Дима, поймав его у выхода из офиса, сказал: — Отвези меня до дома, начальник. Моя «Логан» в сервисе, а маршрутка через весь город. Сказал так, будто это не просьба, а поручение. Артём хотел отказаться. У него было тысяча причин: отчёт, усталость, желание просто сидеть в тишине и смотреть на замызганные улицы Димитровграда. Но Дима уже открывал дверь его «Короллы», забирался на пассажирское сиденье, откидывал его до упора и вытягивал длинные ноги. — Поехали. Артём завёл двигатель, вырулил с парковки. За воротами предприятия — обычная жизнь: сумерки, лужи, грязный снег по обочинам, бабки с авоськами у светофора. — Ты чего такой кислый? — спросил Дима, глядя в окно. — Устал. — Не высыпаешься? — Ага. Дима помолчал. Потом повернул голову, и в полутьме салона его глаза блеснули. — А я знаю, как тебя расслабить. Артём не успел среагировать. Дима потянулся, отрегулировал его сиденье одним рывком — ручка под сиденьем щёлкнула, Артём откинулся назад, едва не выпустив руль. — Ты охренел?! Я за рулём! — А ты смотри на дорогу, — спокойно сказал Дима. — И не отвлекайся. Он положил ладонь Артёму на бедро, сжал. Артём дёрнулся, но Дима держал крепко, пальцы впивались в ткань брюк. — Мы на хрен в столб влетим. — Не влетим. Ты хороший водитель. Дима расстегнул ширинку Артёма одной рукой, не глядя, привычным движением. Артём замер, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Светофор горел красным, впереди — ни души, пустынная дорога вдоль гаражей. — Дима, не надо… — Надо, Тёма. Ты же начальник. Начальники должны уметь расслабляться. Дима наклонился, взял в рот — прямо так, в машине, на проезжей части, и Артёма прострелило от позвоночника до самых кончиков пальцев. Он застонал сквозь зубы, нога нажала на педаль тормоза сильнее, чем нужно. «Королла» дёрнулась. — Смотри на дорогу, — повторил Дима, отрываясь ровно на секунду. Губы влажные, взгляд тяжёлый. — И не вздумай кончить без разрешения. Он вернулся к делу, и теперь работал языком так, что у Артёма темнело перед глазами. В салоне было слышно только тяжёлое дыхание, влажные звуки и где-то далеко — сигнал сзади: загорелся зелёный. Артём нажал на газ, выехал на перекрёсток, не помня себя. Сзади кто-то сигналил, но он ничего не видел, кроме дороги, не чувствовал ничего, кроме этого рта, этого языка, этой руки, которая сжимала его бедро до синяков. — Дима, я… — выдохнул он. — Рано. Дима сжал основание рукой, прерывая, и Артём заскулил, ударив кулаком по рулю. — Потерпи. Доедем до гаражей, там остановишь. — Каких гаражей? — Вон тех. Дима кивнул на полосу гаражных боксов за бетонным забором. Артём знал это место — там вечно торчали алкаши, но сейчас, в полвосьмого вечера, было пусто. Он свернул, загнал машину в разрыв между ржавыми воротами, заглушил двигатель. — Молодец, — сказал Дима. — Теперь вылезай. — Куда? — На заднее сиденье. Артём не двинулся. Дима усмехнулся, вышел сам, обошёл машину, открыл дверь с его стороны. — Я сказал — на заднее. — Дима, тут же холодно… — Я тебя согрею. Он взял Артёма за плечо, вытащил, развернул, затолкнул на заднее сиденье. Артём упал на колени, упёрся руками в спинку переднего кресла, и в ту же секунду Дима оказался сзади, прижал его грудью, одной рукой придерживая за шею, другой расстёгивая ремень. — Ты с ума сошёл, — прошептал Артём. — Нас увидят. — Кто? — Дима толкнул его вниз, заставляя лечь на сиденье лицом в кожзам. — Алкаши? Они уже в отключке. Гаишники? Они сейчас пирожки с поворота снимают. — Он стянул с Артёма брюки вместе с бельём, шлёпнул по ягодице — звонко, сильно. — Расслабься. — Я не… Дима накрыл его рот ладонью, одновременно входя пальцем — сухо, почти без подготовки. Артём замычал, вцепился в обивку сиденья. — Ты хотел сказать «не могу»? — Голос Димы над ухом, горячий, насмешливый. — Можешь. Ты всё можешь, начальник. Второй палец. Растяжка быстрая, почти грубая, и Артём уже не понимал, боль это или удовольствие, только слышал свой сдавленный стон, чувствовал, как стёкла запотевают от их дыхания. — Смотри в окно, — приказал Дима. — Видишь того мужика? Артём повернул голову. В двадцати метрах, у ржавого гаража, сидел на перевёрнутом ящике мужик в телогрейке и валенках. Он пил из горла, запрокинув голову, и даже в сумерках было видно, что лицо у него — как у покойника. — Он сейчас нажрётся и уснёт. А мы с тобой — поработаем. Дима вошёл. Резко, до конца, и Артём вскрикнул в ладонь, выгнулся, но Дима держал крепко, прижимая его лицом к сиденью. — Тихо. Тихо, я сказал. Он двигался медленно сначала, давая привыкнуть, потом быстрее, жёстче, каждый толчок отдавался в подвеске машины. «Королла» покачивалась, и Артём с ужасом думал, что сейчас приедет патруль, что мужик очнётся, что кто-нибудь увидит — начальника отдела закупок, которому выписывают премии, в позе раком на заднем сиденье собственной машины. — Думаешь о том, что скажешь, если увидят? — прошептал Дима, ускоряясь. — Скажешь, что это твой подчинённый тебя трахает? Что ты сам попросил? Что ты молил меня, когда я в первый раз в кабинете тебя выгнул? — Заткнись, — выдавил Артём. Дима толкнул сильнее, попал так, что Артём заорал, и ладонь уже не помогла — звук вырвался наружу, в холодный воздух гаражного кооператива. — Ой, — усмехнулся Дима. — Кажется, мы кого-то разбудили. Он кивнул в окно. Мужик у гаража приподнял голову, мутными глазами уставился в сторону покачивающейся «Короллы». Потом махнул рукой, что-то крикнул — не разобрать, и снова уронил голову на грудь. — Видишь? — Дима вошёл в последний раз, глубоко, замер, и Артём почувствовал, как тот кончает внутри него, горячо, толчками. — Даже алкашам насрать. Потому что в этом городе всем насрать. Он выдохнул, откинулся на спинку, потянул Артёма за собой, усадил к себе на колени лицом к лобовому стеклу. — Сиди. Дай прийти в себя. Артём сидел, чувствуя, как по ногам стекает, как дрожат колени, как в салоне пахнет потом, спермой и дешёвым освежителем из «Ленты». — Теперь вези меня домой, — сказал Дима, похлопав его по бедру. — И не забудь — завтра с утра у нас планёрка. Ты же начальник, тебе докладывать. 2. Через два дня Артём ехал с работы и на выезде с промзоны его тормознули. Он знал этот пост — вечно мокрый асфальт, будка с треснутым стеклом, гаишник с фамилией Мухоморов на бейдже, которого в городе называли просто «Гриб». Гриб подошёл к «Королле», заглянул в салон, улыбнулся — такой улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли права и не проспал ли техосмотр. — Добрый вечер, Артём Сергеевич. — Добрый. — Документики. Артём протянул права, свидетельство о регистрации. Гриб изучил их с видом профессора, разглядывающего древний манускрипт. — А у нас тут тонировка, кажется, — сказал он, постучав пальцем по стеклу. — Заводская, — ровно ответил Артём. — В пределах нормы. — Ну-ну. — Гриб наклонился ближе, понизил голос. — Слушай, Артём Сергеевич, а что это у тебя лицо такое замотанное? С работы устаёшь? Или молодость вспоминаешь? Артём промолчал. Он знал эту игру — Гриб тянул резину, ждал, когда предложат. — Ладно, — вздохнул Гриб, выпрямляясь. — Езжай. Только аккуратнее, у нас тут ямы после зимы — хоть танк заказывай. Он протянул документы обратно, и Артём уже хотел нажать на газ, когда Гриб снова наклонился. — Слышал, ты нового парня взял? Диму? Артём замер. — А что? — Да так. — Гриб улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. — Говорят, шустрый. Из таких, кто не прогибается. С таким, поди, тяжело работать. — Нормально работается. — Ну-ну. — Гриб выпрямился, махнул жезлом. — Счастливого пути. Артём уехал, всю дорогу сжимая руль так, что побелели костяшки. В зеркале заднего вида Гриб стоял на посту и смотрел ему вслед, и лицо у него было такое, будто он всё знал. Всё про тонировку, про усталый вид, про Димин взгляд и про то, как качалась «Королла» в гаражном кооперативе. 3. На следующий день в обед Дима курил на пожарной лестнице. Артём вышел за ним — не специально, просто надо было проветриться, но Дима, увидев его, подвинулся, освобождая место у перил. — Садись, начальник. Дымом поделюсь. Артём взял сигарету, прикурил от Диминой зажигалки — дешёвой, китайской, с отваливающейся крышкой. — Слушай, — сказал он, выпуская дым в серое небо. — Тут Гриб меня вчера тормознул. — Гриб? — Дима усмехнулся. — Мухоморов? Этот старый пердун всё ещё на посту? — Он. Спрашивал про тебя. — И что ты ему сказал? — Что нормально работается. Дима хмыкнул, затянулся, стряхнул пепел вниз, на грязные ступеньки. — Гриб — та ещё мразь. Он любого, кто не платит, тормозит. Я с ним ещё на такси пересекался. Он тогда пять тысяч с меня хотел, а я ему сказал: «Иди на хуй, у меня видео на телефон». — И что? — А ничего. Отпустил. Потому что Гриб — ссыкло, когда на него давят. Он только тех, кто боится, и трясёт. Дима повернулся к Артёму, и в глазах его была та самая усмешка — хищная, уверенная. — Ты, кстати, тоже из тех, кто боится. Боишься, что кто-то узнает. Что Гриб догадался. Что Ленка увидит. Что весь город будет знать, как начальник отдела закупок на заднем сиденье подчиненному даёт. — Дима, — предупреждающе сказал Артём. — Да ладно, — Дима затушил окурок о перила, спрятал в карман — мусорки рядом не было, а наследить не хотелось. — Не буду я тебя сдавать. Мне это невыгодно. Мне выгодно, чтобы ты был начальником. Чтобы у тебя был кабинет. Чтобы я мог после работы заходить и делать с тобой что хочу. Он шагнул ближе, и Артём упёрся спиной в перила. Внизу, в колодце двора, бабка выгуливала собачонку, и та гадила прямо на детскую площадку. Где-то на соседней улице сигналила маршрутка. Обычный день в Димитровграде. — Ты знаешь, — сказал Дима почти шёпотом, — я тут в городе никому не нужен. Никому, кроме тебя. И ты никому не нужен, кроме меня. Так что давай не будем делать вид, что у нас есть выбор. Он отстранился, достал новую сигарету, прикурил. — Приходи сегодня. Ко мне. Будем разговаривать. — О чём? — О тебе, начальник. О том, как ты живёшь. И о том, как я буду тобой жить. 4. Вечером Артём стоял у подъезда Диминой хрущёвки и смотрел на дверь, в которой не было звонка — только проводок с кнопкой, замотанный синей изолентой. Двор-колодец. Качели без сидений. Мусорка, у которой ошивались трое мужиков с бутылками портвейна «777». Один из них, в спортивном костюме образца 90-х, увидел Артёма и прошамкал: — Молодой человек, не найдётся закурить? — Нет, — сказал Артём. — А может, деньжат на хлебушек? — второй мужик, в ушанке, привстал с лавочки, и от него разило так, что у Артёма заслезились глаза. — Отвалите, — сказал Дима, выходя из подъезда с мусорным пакетом. — Это мой. Мужики узнали его, закивали, попятились. — Димон, свои, свои… — забормотал первый. — Свои — в канаве, — отрезал Дима. Швырнул пакет в бак, взял Артёма за локоть. — Пошли. Квартира была маленькая, однушка, но чистая. Дима, видимо, прибирался — на столе стояла тарелка с пельменями, на плите грелся чайник. На подоконнике — герань в горшке, на стенах — старые обои в цветочек, которые не меняли, наверное, ещё с девяностых. — Раздевайся, — сказал Дима, закрывая дверь на щеколду. — Может, сначала поедим? — Пельмени никуда не денутся. А я хочу тебя раздетого. Здесь. В моей квартире. Где никто не увидит, не услышит, не расскажет Грибу. Он подошёл, начал расстёгивать пуговицы на рубашке Артёма. Медленно, не торопясь, глядя в глаза. — Ты думал, в машине — это жёстко? — спросил он, снимая рубашку, бросая на пол. — Это было так, разминка. Сейчас я покажу тебе, что значит — мой. Артём стоял посреди комнаты, в брюках и носках, дрожа от холода и предвкушения. Дима опустился на колени, расстегнул ремень, стянул брюки, потом бельё. Артём остался полностью голым, и Дима, всё ещё на коленях, смотрел на него снизу вверх. — Красивый, — сказал он, и в голосе не было насмешки. Только собственничество. — Весь мой. С ног до головы. Он провёл ладонями по ногам Артёма — от щиколоток до бёдер, поднялся, прижался лицом к паху, вдохнул. — Запах твой, — выдохнул. — Я его чувствую весь день. В офисе, когда ты мимо проходишь. На планёрках, когда сидишь в своём кресле и делаешь вид, что слушаешь отчёты. Думаешь, я не замечаю, как ты каждый раз ёрзаешь, когда я на тебя смотрю? Он взял в рот, не спеша, с наслаждением, и Артём вцепился ему в волосы, но Дима тут же отстранился, шлёпнул по руке. — Руки убрал. Я не говорил, что можно трогать. Артём послушался, сжал кулаки по швам. Дима снова взял его в рот, работая языком, губами, горлом — так, что у Артёма подкосились ноги. — На колени, — приказал Дима, отпуская. Артём опустился, и они оказались на одном уровне — лицом к лицу. Дима смотрел на него тяжёлым взглядом. — Ты будешь делать всё, что я скажу. Понял? — Понял. — Скажи это. Скажи, что ты мой. — Я твой, — выдохнул Артём. — Чей? — Твой, Дима. — Чей? — Твой. Твой, блядь. Дима улыбнулся, поцеловал его — грубо, с языком, с прикусом, до крови на губе. — Вставай. Иди на кровать. На четвереньки. Артём выполнил. Кровать скрипнула под его весом, простыни пахли дешёвым порошком и Димой — табаком, потом, чем-то ещё, от чего кружилась голова. Сзади щёлкнул тюбик. Дима возился долго, обильно смазывая, и когда вошёл пальцем — Артём выдохнул, расслабляясь, принимая. — Хорошо, — сказал Дима. — Учишься. Второй палец. Третий. Растяжка, пока Артём не начал просить — тихо, сквозь зубы: — Давай уже. Хватит. — А ты проси. Вежливо. — Пожалуйста. Пожалуйста, Дима. Дима вошёл. Медленно, по сантиметру, и Артём застонал, уткнувшись лицом в подушку. Член был большой — он всегда это чувствовал, но сейчас, после трёх пальцев, это всё равно было много, почти слишком. — Терпи, — сказал Дима, упираясь руками в его бёдра. — Ты хотел жёстко? Получи. Он начал двигаться. Жёстко, глубоко, каждый толчок — до отказа, до крика. Артём вцепился в простыни, скулил, не мог сдержать стон, и Дима только ускорялся, вбиваясь в него с какой-то яростью, с голодом. — Скажи, что ты мой начальник, — прорычал Дима. — Я твой начальник. — Скажи, что я тебя трахаю. — Ты меня трахаешь. — Скажи, что тебе нравится. — Мне нравится, — простонал Артём, чувствуя, как нарастает внутри тугая волна. — Мне нравится, Дима, пожалуйста, не останавливайся. Дима не остановился. Он перехватил Артёма за плечи, приподнял, заставил встать на колени, чтобы войти под другим углом, глубже, и Артём закричал, кончая на простыни, на себя, на Димины руки. Дима кончил следом, толкнувшись в последний раз, замер, тяжело дыша, прижавшись лбом к спине Артёма. — Вот так, — выдохнул он. — Вот теперь ты мой. Он медленно вышел, перевернул Артёма на спину, улёгся рядом, притянул к себе. — Лежи. Не двигайся. Артём лежал, чувствуя, как бьётся сердце, как дрожат ноги, как в комнате пахнет сексом и табаком. За окном кто-то орал — те самые алкаши, наверное, делили последнюю бутылку. — Дима, — сказал он. — М? — Ты прав. Мне никто не нужен, кроме тебя. Дима усмехнулся в темноте, погладил его по волосам. — Ну вот и договорились, начальник. 5. Утром Артём проснулся от того, что в окно светило серое, мутное солнце. Дима уже не спал — стоял у плиты, жарил яичницу, на столе стояли две кружки с чаем и горка хлеба. — Одевайся, — сказал Дима, не оборачиваясь. — Поешь — и поехали. Планёрка в девять, ты же начальник. Артём сел на кровати, посмотрел на свои брюки, брошенные на полу, на рубашку, которую Дима вчера сорвал и не глядя кинул в угол. — Дима. — А? — А на работе… мы как? Дима повернулся, сковородка в руке, глаза — спокойные, уверенные. — А на работе — ты начальник. Я твой подчинённый. Ты говоришь — я делаю. Ты подписываешь мои отчёты, ставишь задачи, называешь на «вы». А после работы — мои правила. Он выключил плиту, переложил яичницу на тарелку, поставил перед Артёмом. — Ешь. И забудь, что было ночью. До вечера. Артём взял вилку, но есть не мог — смотрел на Димин профиль, на то, как тот заваривает чай, как двигается в этой маленькой кухне, как хозяйничает. — Ты знаешь, — сказал он тихо, — Гриб вчера спросил, тяжело ли с тобой работать. — И что ты ответил? — Что нормально. Дима улыбнулся, подошёл, наклонился, поцеловал в макушку. — Правильно ответил, начальник. Нормально. Так и будет. Он сел напротив, взял свою кружку, отхлебнул. — А теперь доедай. И не забудь — у нас в девять совещание с поставщиками. Ты будешь главный. Я буду молчать и делать вид, что ты меня пугаешь. Он подмигнул, и Артём, несмотря на дрожь в коленях, на боль в спине, на синяки на бёдрах, вдруг улыбнулся. — Идёт, — сказал он.