Производственная необходимость

Прошло три недели. Дима работал так, как будто родился в этом отделе. Въехал в 1С за два дня, перекрыл все долги по заявкам, разрулил конфликт с поставщиком, которого Артём боялся трогать полгода. Коллеги, поначалу косившиеся на «блатного», через неделю уже таскали ему печеньки и спрашивали совета. Артём наблюдал за этим со смесью гордости и тревоги. Дима не лез в подчинение открыто, но каждое его действие было как лёгкий пинок: «Смотри, начальник, я лучше тебя. И ты это знаешь». Они почти не оставались наедине. Дима будто дразнил — всегда на людях, всегда в рамках приличий, но с этим взглядом. Этим взглядом, от которого у Артёма деревенел затылок. Всё сломалось в пятницу. Аврал. Поставщик из Китая прислал не те спецификации, таможня зависла, а гендиректор требовал отчёт к понедельнику. Весь отдел разбежался в шесть, потому что у всех планы. У Ленки свидание, у менеджеров — дачи, шашлыки. Остались двое. Артём сидел за своим столом, в одной рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами. Перед ним три монитора, в них — китайские иероглифы, таблицы, цифры. Глаза красные, кофе остыл уже часов пять назад. Дима стоял у окна и смотрел на двор-колодец. Внизу, у мусорных баков, мужик в телогрейке допивал портвейн и пытался закурить сырую сигарету. Где-то орала сигнализация. Типичная пятница в Димитровграде. — Слушай, — сказал Дима, не оборачиваясь. — У тебя уже крыша едет. — У меня отчёт, — глухо ответил Артём, не отрываясь от клавиатуры. — У тебя уже три часа цифры одни и те же. Ты в той строчке уже пятую ошибку делаешь. Артём замер. Потому что Дима был прав. Он действительно уже ничего не соображал. Дима отвернулся от окна, подошёл к столу. Взял кружку с остывшим кофе, поморщился, вылил в горшок с фикусом, который давно засох. — Встань, — сказал он. — Что? — Встань, говорю. Артём поднял голову. Дима стоял рядом, и в полумраке офиса (света горела только настольная лампа) он выглядел огромным. Широкие плечи, тёмная щетина, глаза, в которых не было ни капли жалости. — Ты меня слушаешься на работе, — тихо сказал Дима. — Я твой подчинённый. Я приношу тебе бумажки, говорю «да, Артём Сергеевич», делаю вид, что ты тут главный. А теперь — моя очередь. Артём не успел ничего сказать. Дима обошёл стол, выключил мониторы одним движением, развернул кресло Артёма к себе. — Ты устал, — сказал он, наклоняясь. — Ты хочешь, чтобы кто-то решил всё за тебя. Чтобы перестал думать. Чтобы просто… подчинился. — Дима, это офис, — прохрипел Артём. — Камеры… — Камеры в коридоре, я проверил. В кабинете — нет. А окна выходят во двор, где ни хера не видно, кроме этого алкаша, который уже спит. — Дима усмехнулся. — Или ты придумаешь другую причину? Артём молчал. Дима опустился на корточки перед креслом, оказавшись ниже. Но взгляд — снизу вверх — был не умоляющим, а командным. Как у человека, который может себе позволить встать на колени, потому что уверен: через минуту он будет сверху. — Скажи мне «нет», — сказал Дима. — Скажи — и я уйду. Поеду домой, выпью пива, завтра пришлю тебе отчёт на почту. И мы никогда не вспомним этот разговор. Артём сглотнул. — А если не скажу? Дима улыбнулся. Медленно, хищно. — Тогда я напомню тебе, кто ты есть на самом деле. Не начальник отдела. Не Артём Сергеевич. А тот самый парень, который на четвёртом курсе дрожал, когда я его к стене прижимал. Он положил ладонь Артёму на колено. Сжал. — Ну? Артём закрыл глаза. — Не уходи, — сказал он. Дима поднялся. Один рывок — и кресло откатилось к стене, Артём оказался прижатым к спинке, а Дима уже нависал сверху, расстёгивая его рубашку. — Руки на подлокотники, — голос низкий, без игры. — И не убирай. Артём послушался. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно во дворе. Дима расстегнул пуговицы, оголяя грудь, живот. Коснулся губами шеи — не нежно, а жёстко, с нажимом, оставляя след. Артём дёрнулся, но Дима придавил его плечом. — Я сказал — не двигаться. — Больно. — А должно быть приятно? — Дима поднял голову, и в глазах его горело что-то тёмное. — Ты думал, я с тобой сюсюкать буду? Ты мой начальник, Тёма. Ты три недели делал вид, что я просто подчинённый. Что я приношу тебе кофе и докладываю о выполненных задачах. А теперь я покажу тебе, кто кому докладывает. Он спустился ниже, провёл языком по соску, прикусил — резко, до хруста в зубах. Артём вскрикнул, но рук не убрал, только побелели костяшки на подлокотниках. — Хороший мальчик, — выдохнул Дима в его грудь. — Слушается. Он опустился на колени, быстро, без лишних движений расстегнул ремень, ширинку. Член был уже твёрдым, и Дима усмехнулся, глядя на это. — А говорил — «больно». — Он обхватил рукой, провёл большим пальцем по головке. — Стоит как на параде. — Заткнись, — выдохнул Артём. — А вот это ты мне сейчас не говори. — Дима сжал сильнее, почти до боли. — Потому что слова сейчас говорю я. Он наклонился, взял в рот — глубоко, без подготовки, и Артёма выгнуло дугой. Руки сами рванулись с подлокотников, вцепились в волосы Димы, но Дима тут же отстранился, шлёпнул по запястью. — Я кому сказал? — голос сорванный, хриплый. — Убрал. Артём, дрожа, вернул руки на место. Дима продолжил. Медленно, с чувством, с расстановкой. Язык, губы, горло — работал так, будто это его работа, будто он отрабатывает свой испытательный срок. Артём не выдержал первым, кончил сдавленным стоном, вцепившись зубами в собственное плечо, чтобы не заорать на весь офис. Дима проглотил, не моргнув глазом, вытер губы тыльной стороной ладони и встал. — Это была разминка, — сказал он. — А теперь вставай, начальник. Будем продолжать. Только теперь ты будешь делать то, что я скажу. Он поднял Артёма с кресла, развернул лицом к столу, нажал между лопаток, заставляя согнуться. — Руки на стол. Не убирать. Артём послушался, щекой прижался к холодной столешнице, где ещё минуту назад лежали его отчёты и китайские спецификации. Сзади щёлкнул тюбик — Дима достал что-то из кармана. — Ты что, с собой… — начал Артём. — Я готовился, — спокойно сказал Дима. — Знал, что рано или поздно ты сломаешься. Он смазал пальцы, вошёл одним — медленно, аккуратно, но без лишних нежностей. Артём зашипел, вцепился в край стола. — Терпи, — сказал Дима. — Ты же начальник. Начальники умеют терпеть. Второй палец. Растяжка, методичная, почти клиническая. Артём кусал губу, из глаз выступили слёзы — не от боли, от накатившего, от того, как всё перевернулось. Три недели он строил из себя большого человека, подписывал его табель, делал вид, что контролирует. А сейчас стоял согнувшись над собственным столом, с задранной рубашкой, и ждал, пока его подчинённый соизволит… Дима вынул пальцы. — Всё, — сказал он. — Хватит прелюдий. Артём услышал, как расстегнулась ширинка, как шуршала ткань. Потом — твёрдое, горячее прижалось к входу. — Скажи, что хочешь этого, — потребовал Дима. — Скажи «пожалуйста». — Пошёл ты, — выдавил Артём. Дима вошёл резко, на половину, и Артём вскрикнул, ударив кулаком по столу. Мониторы жалобно звякнули. — Не так, — прошипел Дима ему в ухо, нависая сверху. — Давай ещё раз. Скажи вежливо. — Пожалуйста, — выдохнул Артём сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста, продолжай. — Молодец. Дима вошёл до конца, и мир для Артёма сузился до столешницы, до хриплого дыхания над ухом, до ритма — жёсткого, глубокого, безжалостного. Каждый толчок отзывался в коленях, в позвоночнике, в горле, откуда рвались непроизвольные стоны. — Тише, — сказал Дима, зажимая ему рот ладонью. — Ты хочешь, чтобы Ленка услышала? Она же забыла паспорт, может вернуться в любую минуту. Артём замычал в ладонь, чувствуя, как снова нарастает внутри тугая волна. Дима ускорился. Удары стали чаще, глубже, он почти нависал всем весом, прижимая Артёма к столу, и от этого тёрлись о столешницу какие-то бумаги, падала ручка, стучала по полу. — Кончай, — приказал Дима. — Со мной. Сейчас. Артём кончил — в собственные брюки, на стол, на китайские спецификации, и одновременно с ним Дима выгнулся, толкнулся в последний раз, замер, выдохнув что-то неразборчивое, матерное, в самое ухо. Тишина. Только их дыхание и где-то далеко — сирена, мужик под окнами, который наконец-то закурил и теперь материл весь белый свет. Дима медленно вышел, поправил одежду, застегнул ширинку. Артём так и остался стоять, согнувшись над столом, с разорванной рубашкой и мокрыми щеками. — Приведи себя в порядок, — сказал Дима, беря со стола пачку салфеток и бросая ему. — И до делай отчёт. В понедельник сдадим. Он подошёл к окну, открыл форточку, достал сигарету. Прикурил, выпустил дым в серое небо. — Дима, — сказал Артём, не поднимая головы. — М? — Ты… это… что теперь? Дима усмехнулся, не оборачиваясь. — А то же. Понедельник — я твой подчинённый. Приношу кофе, говорю «слушаюсь». А когда надо будет — останемся после работы. Он повернул голову, и в полумраке офиса его профиль выглядел как вырезанный из темноты. — Идёт, начальник? Артём выпрямился, дрожащими руками начал застёгивать рубашку. Пуговицы не слушались, пальцы скользили. — Идёт, — сказал он. Дима кивнул, выпустил дым в форточку и улыбнулся той самой улыбкой — хищной, довольной, обещающей продолжение.