Проклятое отражение

И открылись глаза тени Домин, и ответила она, что тоже ждала, и скучала, и что пусть заберёт её себе, и она будет его. Ибо Он — есть Смерть.

***

Мертвец обретает имя — Себрейд — под колёсами поезда. С грохотом тысячекратным несётся состав, закрепляя сей пакт. В мантии лжи им укрытый, Себрейд плачет, беззвучно шепча слова благодарности — отбирает Висирь, а Домин возвращает. — Я не знаю тебя. Смерть не видит тебя, — заполошны словечки второго ткача. — Но я — созерцаю, — безмятежно гласит податель жизни. И он судит, ибо является новым восходом опосля небытия. Ведь Неумирающий есмь предатель слуги своего. Пусть обрящет нового Бога. Его ведьма насылает слепоту, а выстрел винтовки валит некого зазевавшегося доходягу неподалёку, прямо под нос Дикаря. С характерным хрустом перемалываются в труху кости — кровь и мясо плотью эдакой обряжают холодный локомотив, слюной смазав и напоив. Утолив голод. На мгновение чудится — когда-нибудь оживёт. Змей, отрастивший руки-лапы и хвост — с отверстой утробой. Химера из персти, алчная до не самых стойких рабочих. В хворях пышет огненной пастью — чтобы жить необходимо вкушать. Жертвы те: малюющие знаки-сигилы на корпусе в почитании, боящиеся и исполнявшие волю — равны. «Что стоишь? Уходи, уходи! Скорей же, скорее!» Пока компаньон не прозреет. И вся платформа. Но он так не хочет его оставлять. И тогда выбирает — Мертвец вправду мёртв. Себрейд станет насильно второй тенью, несмотря ни на что. Потому как в галактике бывают системы, у которых есть пара солнц.

***

«Причини им всем боль. Я желаю». У владыки ковчега в подчинении Госпожа Шрамов. Так зовут Мастера Дисциплины — хищницу стаи блюстителей, что в небесном и угольном. Его же рубцы давно затянулись — не будет их обновлять. Полумесяц с клинком посерёдке — символ пути Матери-паучихи, — краской ложится через глаза, нос и до губ с подбородком. Стигмат не теряющий цвет — это татуировка. Чтобы виделось лучше, сбривает свою алую щетину. Слипшиеся власа оставляет как прежде. Первопроходцем он облачается в одеяние — маленькая швея с жилистым кузнецом замучены по тёмным углам одного и другого отсека, что по соседству с обителью их. Юбка с оборками позади, камзол с вырезом поверх брони чёрно-алой, с линиями кости по рёбрам (крылья вывернутые наружу), а ещё брюки с пластинками, перчатки с когтями и высокие сапоги с остриём. Пояс же из печатей на языке тёмном — всего пара слов, которые Он говорит в разуме его беспрерывно. Облегает, блестит и манёвренность не забыта — под вкус. То, что надо. Остаётся лишь… Себрейд надевает полупрозрачную органза-вуаль, коя крепится своеобразным венцом-обручем из шипов на его голове. Он готов забирать блеск в естествах, чтоб питать своего господина. Ни одна лучина не ускользнёт — должно блистать ярче гаснущего Астрономикона Трупа-на-Троне.

***

Легкомысленно оставление слугам мирно спящего тела. Правая рука Висиря провела ритуал ещё большего уровня связи — насильно Его в свой силок завлекает. Нет, не позволит! Кибелла собор покидает, кликая ближайших сервов, закрыв двери. Вихрем он проскальзывает между них. Несколько взмахов лезвий. Линии отнюдь не багрянца — ихора — в воздухе чертят письмо тем, которые наделены даром «видеть»: научение не полагаться на остальных. Предчувствует — значит, так оно есть. Доказательство вон. Сейчас шум нагрянет. Пружинистым ходом вернувшись к владыке, Себрейд поднимает того на руки. У прохода в святилище с инаковой части шлюза толпятся зеваки — предстаёт перед ними с ношей благословенной. Рабы вьются подле, хотят выведать, но достаточно излучать ауру страха, непонимания, уважения даже, ибо — кто не знает плетельщиков Паутины? Разве может нести повелителя враг, в неизвестность? Версериан отмирает — хочет остановить. Навязывается сопровождать. Раздражает, но смиренье есть грех. Давно принят. Так в молчании добираются до подъёмника и покоев. Мягко Себрейд опускает на кровать драгоценость, устраивая с комфортом. Чуть отходит, молча так давая понять отсутствие злобных намерений, а затем со стола, через полку и верх шкафа, по колонне и изгибу люстры взбирается под самую крышу каюты, скрываясь в нервюрных сводах-подпорках. Зависает во мраке вниз головой, укрепив носки сапогов на ремнях ног, как летучая мышь. Абеляр остаётся у ложа. Избирает отсутствие сна часы напролёт — пока Второй Ткач встречается с офицерами, кои топчут улики. А когда клюёт носом, всё-таки проиграв — его будят, — говорит, что стерёг от угроз. Себрейд слышит, потому что в тот миг спрыгивает с горничных стержней, а потом и на пол, ускользая в образе облака рубиново-морионовых мазков на расплывчатом взоре хозяина их ковчега. Совсем скоро представится лично. Разминулись с Кибеллой в общепалубном коридоре.

***

Не охоту, азарт выбирает — соревнование Немезита кто первым найдёт. По балконам и херувимовым гнёздам он скачет, пока «спутница» изучает низины. Не растворяясь в море людском, всё равно прикасаясь к воде — баламутит её и тревожит. Себрейд же выхватывает одну цель, дорвавшись сквозь надрезы, уколы и яды, до правды. Своеобразной, конечно — была там и фальшь. Тем не менее. Почему красавиц и прелестников убивал чаще — знают, к кому обратиться. А сейчас — полезны для бунта. К Немо ведёт его отец — Адальберт. Не выдержав насмешки, он спрыгивает с рук статуи Анафемы прямо на заражённого жреца, явив себя. Вонзает два одноручных клинка под плечи, словно вертелы на которых судовые торгаши жарят крыс. Туда ему и дорога. В сумятице боя с послушниками не успевает сбежать. Кибелла путь преграждает вихрем меча, говоря владыке их отойти. Других бережёт. — Кто ты? Ответь, — так, что чуется напряжение от всех окромя златоокого властелина. И чуть-чуть — Сенешаля. — От тебя разит теми, не готовы что были уйти. Как же жаждет себя испытать и напасть! Попытаться успеть, навык свой на поверку узнать. В ответ только медленно отступает к пропасти за спиной. Там есть маленькие засечки, лианы кабелей и технические коридоры, зовущие вглубь — под «Дерзновения» кожу. — Кто бы ты ни был, защитник… — Лорд-капитан улыбается, прося жестом телохранительницу перестать. — Я благословляю тебя. Ещё! Больше, всё больше! Тепло это обжигает. Но… Кувырком наоборот Себрейд прыгает в бездну.

***

Господин пропадает опосля ксеноуловки. Ему плохо. Амик снова здесь — оба в склепе династии. Себрейд ищет в перестуке костей тропу в никуда. Туда, где Он ныне. — Свиданье, милашка? — ухмыляется, нутром восприяв взгляд суровый. Молитвы вчерашние сокровенны, до животного низменны. В душном сне прозрение снизошло — если в точности провести ритуал… — Я хочу осмотреть лабиринт твой. Знаешь, что это? — мелок в руке женщины сыплется красной пылью. Наркотик как в колоколе церковном. — Разумеется «да»! — Ты из нас, но не наш, — тихо. — Всё так. Сказано Висирем мне: на перекрёсток он явится. Тот, чья жизнь обязана раствориться во мгле. Только… я хотел жить. — Неумирающий не сулит чёрные топи… — совсем близко. — Нет! Знает лучше Лорд Капитанов! Слушай его. Неужели не слышишь? Он поёт нам с изнанки сейчас. О, какая печальная песня!.. Где в обшивке зияет дыра — выбраться смог, до того как нож бы пронзил, рану в горле оставив. Одна беда — предков останки не до конца сложены в зеркало с полумесяцем-ручкой вокруг миски с водой. Как и свечи из жира с туш ложноверцев, попирающих фон Валанциус имя — язвы на краях губ — не успевает возжечь.

***

Синьор возвращается из так называемого Комморрага — радости нет предела. Следуя за ним по пятам, — не беспокоится, будто чует — Себрейд надзирает за каждым сказанным словом на мостике, между уровней корабля. Ищет крамолы. Опасность не миновала, значится глуше — через несколько варп-прыжков мятеж ночной всколыхнул «Дерзновение». «Вознесения день». Заалел флагман, уподобившись вспучившемуся звериному чреву. Себрейд находится в те минуты как раз на убогоньких улочках грузовой магистрали — спускался сюда также к Храму, не решившись пробраться. Тем не менее, помощь его пригодится и здесь. Кромсает и рубит генных уродов с предателями — еретиков. Первооснова сей бойни — да не попадёт гной из жил мерзости промеж губ. Он узнал, как зовут их — Три Скорбных Фаланги. Вот по третью и отсекает на каждой из лап, кружа. Не давая вред причинить, окромя как зубами (хвост срезает первее). За спиной слышится рельсинный цокот — визг и искры маглева колёс. На него и вояк из блюстителей с полудюжиной ополченцев наседают несколько аберрантов. Отойти не выходит. Сдаться — тем более «нет». В сознании с грохотом отдаётся внезапно: — Всё или ничего, принимайте решение! Скорее, рычаг! — Нет! — Себрейд успевает немножечко обернуться, по ту сторону видя государя со свитой. Углубление не одолеть, но заманит… Примечает вдруг: метаться, дрожать и душевно стенать по их участи начинает Домин’Диан. — Не могу! И перескочив перила, он бежит к ним. Поезд уж на подходе. Пытаются задержать — ещё пуще рвёт одеяние. — Закройте все уши! — очи распахнуты, кажется вылезут из орбит, ладони у скул, — тщетность сдержать во рту челюсть. Дыхание частое. Что… Не успевает. Несколько звеньев маглева проносится мимо, но слышится это так… безмолвно. Нет звуков. Есть крик. Ирреальный, неукротимый, омывающий волнами искреннего отчаяния и экстаза. В каждой клеточке тела музыка Моря Душ. Проникает сюда через стены и щели. Свет разгоняет пустотные тени. Как в альбоме копирок из фресок страницы листает Мертвец: всё так медленно их захлестнув, превозносит, спасает… И забирает — плата почти соразмерна. Аберранты с отродьями дрожат, будто круги на воде или слизистые гиганты. Вдавливаются их лики с конечностями — клубки, комки тел. Катятся прочь — назад. К ним в сутолоку: туши пары псов Иокасты с переломанными костями, взорвавшиеся на кусочки мозги сервов, кои среагировать не успевают. Себрейд шепчет хвалу незнамо кому — надежда, желание знать. Пальцы отняв в жесте едином он изнывает, неожиданно падая, нос разбивая — начав целовать пол: свою кровь, коя ещё никогда не была сладка так. Сколь прекрасные песни сочиняет податель жизни — воистину величают подобно не зря. Даёт ощутить весь её спектр, потому как на грани смерти чувства наши острее. Пряность ко блюду. Вот бы вечность… Поезд заканчивает рокотать. Открывает дорогу. Мир очень быстр, как прежде. Ассасин не может идти. И не слышит теперь ничего. Оглох, но ещё дышит, в отличие от остальных. Второй раз спас ему жизнь. Истина Изначальная торжествует над всяким врагом. Повернув слегка голову, Себрейд наблюдает грациознейше как уходит чужая фигура, не взглянув на них больше.

***

Раны свои зализав, опосля неудавшегося восстания генокрадов, появилась задумка нарушить идиллию. Напугать служек-аристократов забавно вполне… Тем не менее, тогда Кибелле испортит попытку понять, что такое есть празднество. Сам-то давно знает — кутежи созерцал, и не раз в них призрак его мыслей ведущую роль играет. А ещё мог навлечь гнев. Обождать лучше. Станция «Поступь», как говорят, неподёку. Свалка сплошная, по слухам. Капитану опять что-то надо. Хмыкнув задумчиво, по утру переодевшись в новенький, чистый покров, Себрейд продолжает жить как прежде. С корабля ни ногой, пока нет приказа — почувствует сердцем, его перестук. Кажется, недавно видал леди за тридцать. Помощница местного пайкового интенданта нижайшего ранга. Весьма недурна — сытый овал лица, рыжие волосы и веснушки, глазоньки-изумруды, фигуркой слаба… Пора ту с клинками его познакомить. Ножницы жаждут кромсать. Соорудит оригами достойное украшать чан кашеварный — хочет развеселить. Тоске, голоду тут не место. Мяса добавить в котёл не забудет — обновлённый закон. Ткачи юные байки слагают, с наущения Висиря, как считает — в церкви неупокоенный. Противовес дарованный Неумирающим — учение о пороке, стойкости испытание. Ныне целенаправленно уж не ищут. Если богом создано только добро — для чего уповать на него?

***

У палат господских он вьётся однажды — множество переходов спустя после событий объявленных по оповещению уровней корабля: «Долой Калькасара! Вы свободны, чада мои. Это новое время!». Помнит — так шумно было лишь во мгновенье, когда Домин испрашивает готовы ли люди жизни отдать за него, если переход чрез какие-то там врата успехом не будет увенчан. Горловой гул и единый ритм ударов сапог, ног босых ему вторит взамен — резонанс грозящий обрушить. Этого не происходит. Не удивляется — не позволит погибнуть, если не разозлить или же посмеяться. Отогнав бесполезные думы, Себрейд ступает благоговейно вперёд. На носках, чтоб не потревожить в занятии: Дитя Рассвета — так Сесилия, Судеб Певица, новая исповедница, в литургиях своих величает — сосредоточенно изучает их лабиринт начертанный посреди кабинета. В схождении полустёршихся линий — тупики, змейки-пустышки, дорожки на выход — зажжены свечи, парочка факелов, канделябры, поставлен фонарь с дугами укрощённой движущей силы. Тут шагали уже, до него. Не хозяин ковчега. Понятно. — Ты сберёг Леттарда от Безгласного Приговора Кибеллы. Ацгио, «благо приму», — общается с ним движением, шепча язык тёмный. Букв гравюры прямо в уме. — Мне нужны эти методы, его гений, чтоб открыто наставить на путь. А ещё его трезвость, когда тело моё подвергает осмотрам. Делает реверанс — почтения знак. Не задето одёжкой ни огонька. Лавируя по кромке рисунков, не участкам внутри — пальцы лап расставлены достаточно широко, чтоб суметь — он является ближе. Сияний мерцание преломляется в невозможных углах. Живы тени. Ловушка для света. Изысканье науки лукавой — отсверки наблюдает в условиях всевозможных. Контрасты в контексте нахождения в черноте. — Ты стараешься так, — у щеки палец. Призыв к тишине. Да, он глух, но способен кричать. Правда, с воплем психическим отродясь не сравнится. Рот немеет — нарочно уловка, чтобы сказано было иначе. — Пора мне тебя одарить. Чего ты желаешь до исступления? Славы? Смерти врага? Сокровищ мирских понемногу? Спрашивает Богатство людей, когда те, себя осознавши, разделять как сорта порешили: «Изобилия жаждет ваш род несчастный? Только мне намекните — воздам, что угодно!». И специально-беззвучно Себрейд отвечает. По губам пусть трактовки все будут: — Введи и оставь в живых меня в храме паучье-кровавом. Владетель их, склонив голову набок, созерцает минуту-другую. Перестаёт, оттянув чуть ворот хламиды. С нежным вздохом перо вырывает — лазурные переливы. Вручает ему. Игла. Стержень серебряный с ушком, на котором варпова нить. — Сшей мне веки. Ты между существованьем и прахом. И отправимся в странствие. Он в восторге и ужасе. Дрожат руки. Зловещие, грозные чувства захлёстывают с головой вдруг — капля сомнений без внимания не остаётся. Картины горящих миров, распятий о восьми стрелах на четвёрке кругов. Подати плотью и духом — их осквернением. Призыв бежать в самом геноме. Пламенеет и рдеет: — Мой культ жжёт глаза праведным! Думаешь, их Владыка, давши такой зарок, ничего не узрит? Себрейд только резко вонзает край острый сквозь грани расслабленных век. Чувствует сердцем как щебечет их чемпион. Стихи стары — псалм. В рассудке который вертится с первой встречи. Этот тайно поют. В темноте. Службы скорый конец. Если он не успеет… — Солнце, выйди, взойди над землёй. Кто тебя любит — умрёт под тобой.

***

Необратимости Предел в руках стиснув, тот багрянцем умащая, Себрейд движется за ним — пастырь стадо накопляет. Кажется, что розоватым плачет сам клинок — не ладони, кои цепко сходятся поверх. При чеканке шага совершается надрез. Шествие уж сутки кряду — не проходят половину. Лёгкий зуд в ногах. Себрейд отмахивается от него резким движением, в попытке будто бы пробудиться от неясных покалываний. Знает отчего-то — в спину вперились десятки зерцал его жертв. Тех, кто делит с ними бытие. Губы в трещинах смочив, ткач почти мечтает — хорошо б вцепиться в горло тому или той, кто поближе подойдёт, в наглой жажде прикоснуться к Светочу, пусть даже к краю просторных одежд. И тогда… Он мотает головой. Скрытый барабанный бой резонирует в округе. Подле них в процессии юлят сервы. И в их молитвенных стенаниях слышится всё, чего душе угодно. Это благоговейное алкание завораживает, влечёт остановиться и отдать себя на растерзание будто бы загипнотизированной толпы. Дабы понять границу их одержимости. Где они остановится? Разорванная одежда, оцарапанная кожа, порезанные мышцы, сломанные кости, выдранные органы, облачение в оболочку чужой шкуры. А может — поглощение. До последнего кусочка. Себрейд сильнее сжимает пальцы — в разуме бесконечной капелью стачивается барьер. Клятва нарушена — стигматы обновлены. Почти что приходят. Паутина больше не прячется. Одна из парадных арок входа принимает их без промедления — прихлебатели остаются позадь, боясь ступать вглубь. Обернувшись, он видит затем… Глаза слепит от ониксового, рубинового, золотого — рассыпаны драгоценности, инкрустированы и пришиты. Знамёна их культа с учением фон Валанциус колыхаются на мнимом тёплом ветру. Жар исходит с низов, от эликсиров отсека. Ручейки, озерца и фонтаны. Статую-водопад переделывают — удлиняются её формы: лицо, руки, фигура. И покрова: одеяние волнами ниспадает, венец из тонких линий мерцаний люменов. Расплавленный красный воск всюду. На постаментах играют в моменте застывшие сцены — есть те, где скелеты и где дышащие полной грудью. Трупы и рождённые лишь недавно. Но едина для всех музыка: те самые барабаны, скрип, шелест. Под потолком, будто бы выжидая, клубится цветной дым из громадной курильницы-колокола. Картина проносится за минуту. Прямо сейчас его тянут вперёд — сквозь шеренги две от исхода, до Висиря трона (раньше его не бывало). Мастера он не видит — исключительно спутника спину. А ещё копья. Пред хромым царём поднимают их плавно, а как только Себрейд делает шаг — на него рушится церемониальный немилосердный шквал. И когда сие в первый раз происходит, в нём внезапно взрывается дикая вспышка боли. Агоническая сверхновая. Чуть не падая из-за груза нахлынувших рьяно недугов, Себрейд, наконец, сознаёт: да он здесь, но не факт, что достигнет конца. Ещё одно испытание. Молитвуют пусть слабаки, господину сейчас нужно дело. И узрев частокол проклятого оружия, Мертвец обретает способность рыдать. Никогда ещё мытарства не могли быть настолько нежны. Терпкое изуверство. Их не остановить. То поход через Лес. Просто некое волшебство в нём живёт, а Себрейд лишь вторженец, которому оказывают великую почесть — понять. Тем не менее, также может и казнью являться — ветки пригибающиеся к земле, свистят, возвращаясь к куполу своеобразного неба. Понятие времени постепенно рассыпалось в прах. Зрит себя мальчиком, юношей и мужчиной. Стариком — нет. Любимцы Богов гибнут младыми. Оторопь и мандраж — возродившийся смерти страх — не то, чего вожделеет. Но теперь уже всё равно. На последних ударах Себрейд, с затуманенным взглядом, представляя собой месиво ткани и мяса — отпустив давно сытый урчащий клинок — ползёт наобум и ускоряющийся набат истощённого сердца. К престолу, который его пощадит. Подняв глаза, он встречается с Висирем. Там иной. Другая, если быть точным — Кибелла стоит подле трона, на котором скучает хозяин, срезавший свои нити. — Как тебе кандидат? Он почти достиг цели. Дыхание через раз. Срываются ногти о мелкие ямки в решётках. Так близко, так далеко. Ещё, ну же! — В парадном наряде явилась она. Вознесла краткий гимн… — шепчет Домин’Диан, не обращая внимания на его копошение. Рука рядом, у подбородка Кибеллы — большой палец поднимается к выступающему шипу. — Попыталась исполнить волю Неумирающего. В зале разливается настоящий вой с плачем. Стоны, хрипы и причитания. Сетования страдальцев. Он хватается за его белёсый сапог на ноге, которой покачивает поверх второй, изначально скрестивши. Скулит, преисполненный неподдельным терзанием — млеет, прижавшись к мыску подбородком. Отпечатки ладоней рясу марают, не доставши верхнего, укороченного и узорчатого, облачения. «Что ты сделала?! Нет! Неправда, поклёп! Клевета! Я тебя покараю!.. Только...» — Исход предрешён — предательница была повержена, — елейный вердикт вгоняется в естество с ликованием, как и сполох предсмертных конвульсий. Впиваются когти в затылок — рука тащит за волосы. Прямо к статуе нерождённого во желании. Себрейд слышит впервые — амик запинается. И звенит Приговор — прочь отброшен. А ещё как она умоляет: «Имя. Выдай мне имя! Если б было четыре руки — придушила бы, не сомневаясь». Переживания выворачиваются наизнанку — возвращены на круги своя. Даже лучше. Он публично прощает — велено сомневаться. Не отвергать. Грохот невероятный. Дым курильницы их накрывает. Благодатный туман, поволока из заблуждений. — И хотите вы исполнять похоти его. Он был человекоубийца — не устоял в истине, ибо нет в нём Истины. Когда говорит ложь, говорит своё, ибо он — лжец и отец лжи, — волосы отпускают. Ткач идёт к бесконечному дну. Заражённая хворями медь вливается в жилы. Баюкает, исцеляет. Отметает все мысли касательно сопротивления. Захлёбываясь — возносясь на вершины блаженства — Себрейд думает: завтра будет хороший день. Чужая кровь ему вторит и славословит. Пляшет в сосудах, как взбесившиеся люди в соборе:

Не волнуйся. Уверяю, скоро ты почувствуешь… абсолютно всё.