Проклятое отражение

      Как выпадающие потроха. Как раскрывающиеся секреты.

***

Сейчас.

Что ты видишь?

Предавшись грёзам, он каталогизировал её книги во время варп-перелёта — библиотека в кабинете матриарха хранила сомн безделиц. Коллекция — смесь лет, стилей, тем. Занятие ж архивистов, но в прошлом любил наблюдать за работой милых пронатус лоутского Либрария. Нет ничего великолепнее, чем человек, с трепетом прижимавший к груди трактаты или свитки. Создавший связи меж ними. Оросивший листы бумаги капельками крови. Не приложив и доли усилий, в некоторых из трудов узнал крамолы, что на мирах его народа уже давно предали бы огню. Так далеко… Искушения прочесть не возникло. Сместив художественный том с описанием истории похода в стихах и документальную хронику военной кампании на неизвестной ему планете, вспомнил, как прикоснулся к «Литургиям верных слову и имени Его» в первый день на судне. Ожог ума — не то из-за внушительного слоя пыли, не то из-за чего-то иного — уязвил. — Знаете ли вы, — обратился к полкам, воззрившись на тиснёные золотом корешки фолиантов. Закусил коготь, стараясь не улыбаться. — Путешествуя чрез Океан на борту транспортника, миссионер Джоллус Маркетт был сначала отравлен, затем застрелен и, наконец, заколот. Согласно рассказам последователей, которые нашли его тело, он стоял на коленях, словно в молитве. А его труп пронзён уймой чёрных ножей. И вспыхнули миры Винтерскейла ещё большим пламенем, чем тлели. Тысячи и тысячи очерков накропал Маркетт — или те ошибочно приписаны ему — о поступках ложноверца Когнация, к потомку которого вашего слугу ошибочно причислили на Фолстоуне, прежде чем сам не развенчал миф. Уповать могли лишь на меня, а не на марионеток Анафемы. Очнувшись, он спрыгнул с лестницы с глухим ударом лап. Незримая волна всколыхнула пространство, обнажив истинный вид личных апартаментов. Позади зашуршали страницы на разные лады: стенания, гогот, пошепт. — Найдёшь её, ту кладезь: прочтёшь, переменишь, спалишь. Но рукописи не горят. — В любви ли, в страхе ли, покуда подчиняются, меня то не заботит!

***

В прошлом.

Что ты видишь?

После бесед с Митраэль и выходки Ирлиэт отдал Хельге наказ снять обломок мира-корабля со стены. Затем распорядился принести ему раму для картины — тонкую, сколь лишь возможно. Повесив оную, — даже и не взглянул на экспонат внутри, — стал призывать соратников, не приметив, как стремительно их покидала жизнь. А посему в чертогах памяти смешалось эпизодами:

Абеляр

Он явился по первому зову. Как подумалось, ради некоторых поручений. Но нет. И даже так синьор выглядел несколько возбуждённым — виднелось во всём существе. Бессловесно поманил за собой. Остановились у стены с золотыми цепями. Абеляр посмотрел на то, что повисло в их обрамлении. — Конфетку? Опешил, отвлёкшись. Перевёл непонимающий взгляд на юного господина. Тот протянул к нему руку с раскрытой ладонью вверх: предложил неизвестное лакомство, как и сказано. Россыпь мелких сластей разных форм: звёздочки, ягоды, листики и снежинки. — Лорд-капитан?.. — непроизвольно нахмурился. Всё меньше понимал, что происходило. Что должно было произойти. Диан слегка склонил голову набок — не сменил позы. — Фаврэ. Не наркотик, поверь, — не дал усомниться. — Ты печален. Что дурного в утолении боли? В том, чтобы дать слабину? Абеляр забрал предложенное, подавив вздох. Не самое непонятное из действ на его седины. — Хотел узнать твоё мнение, — пока сенешаль жевал, обратился к нему виновник встречи. — Что здесь изображено? Внезапно округа цветами радуги перехлестнулась, а язык онемел. Тысячи нот пронзили рецепторы. Попытка не увенчалась успехом — он просто воззрился на предмет любования, постаравшись догадаться, явно ли то, что увидел. — С моего мира, — как сквозь воду, прозвучал голос Торговца. Кровь ритм отбила в ушах. Уже знал: фраза обычно сулила смятение. — Анри́ Люссо́, как говорят, без остатка вложился в свой труд, в отличие от предыдущих поделок… Лета пора, небо погожее. Лица дамы и младого парнишки озарили улыбки друг другу сквозь чёрный высокий забор. Сверху прямые границы как острые пики, снизу узоры витые. Цепкий плющ из кованого железа. Не подобраться. День за днём он приходил и дарил ей цветок — большую милейшую лилию, какую только мог отыскать. Не купить, но найти. Здесь ещё были леса. Потому ценно для неё лично. С нравом диким, ведь не из сада. А богиня принимала дары с наивной насмешкой. Те бесконечны. Ведь сама Мать-Природа благоволила им, не наблюдая часов. Но однажды… Версериан отступил. Он поведал не это. Кратко: «Влюбленная пара из сказки. И конец их хорош. Он так чуял». Лорд-капитан, заняв столик неподалёку, лишь изогнул бровь, взвесив в руках одну из мелких голов около доски с эльдарской игрой. — Хорошо… — почти что мурлыкнул. Не обратился к нему, но мертвецу — череп свежий, царапины там, где ногти. Нежно провёл пальцем от лба до провала носа. — Уходи. Абеляр заставил себя оторваться от созерцания полотна. Тайно — бесконечно корил, но не смог «не» — забрал одну из конфет, оставленных рядом. Может, внушил себе. Перешагнув порог, как подальше блюстителей отошёл — остановился у лифта, обтерев ледяной лоб расшитым платком. Что увядший цветок в руках вечного старика для бесплотно-прозрачной девицы? Но преград никаких.

Идира

Изо всех сил сжав губы в тонкую линию, Идира вперилась в изображение на стене, которое владыка предложил оценить. Дружки в голове довели: постоянно роились уже не в самом разуме, но будто бы воплотились и втолковывали во всю глотку угрозы, если скорёхонько не озвучит ответ. Или же то был Диан, что тихо сказывал про себя стихи из книжонок, писанных рукой человека ещё до рождения их обоих? Не посмев помешать, поливал деревце жутковатого вида у аналоя — эдакий диалог. Помыслы прочитав пропало и это. В укромном углу, в чахлой лейрийской аллее, схоронившись за клетью изгороди, она постаралась не вскрикнуть, выдав себя, — обе ладони поверх рта. Мрак любил — спрятал, ведь она умоляла. Стайка мальчишек пронеслась мимо с воплями о сжигании ведьм — тыча во все стороны игрушечными мечами, а на лицах гримасы отвращения, зла. Обещания наказания. «Закончится. Всегда был конец. Когда исчезнет?..» Второе: Погонщик выдернул из шеренги, коя топталась кругом, позвякивая рунными сдерживающими цепями. Соль залила лицо. Каждый шаг — испытание. Змея, пожиравшая хвост. — Вот колдунья! Прорицательница, гадалка, глядящая-в-суть! Мысленный наплыв. Опьянивший и такой нежеланный: — Докажи свою значимость! Смех, свист плети. Бурые капли. «Когда? Когда? Когда?!» Третий мазок: она — придворная чародейка тирана. Инструмент, говорящая кукла — скот в лохмотьях. Этим вечером замок посетит госпожа Теодора. Может, за частоколом вельмож удастся ей предсказать… Что-то не так. Что-то!.. Судорожный вдох. Совсем место иное, однако тело своё. Полулёжа на лавке в уединённом клуатре, обрамлённом оградой, она прислонилась к одной из чудных опор. Разомлела на синем солнце. И в безопасности. Погрузилась почти в полудрёму, но сквозь тонкую щель увидала сама, нагнувшись вперёд, параллельно решётке, — у лица холеные, узнаваемые ладони и когти, где выше кистей злато-лазурные с изумрудной примесью перья. И она окончательно отрезала себя от реального мира, потянув самолично мужскую хозяйскую руку к губам. Сонм стенаний и ликований сдавил в цепких объятиях Его-Их-Её. Насадил, точно бабочку на иглу, зрение, вкус и слух с восприятием запахов. Осталась только агония осязаний. Дух утоп, сожжён, побит, заморожен. Тласс взвыла. Заметалась, забылась. Как железозверь разъярённый или мученик, на которого напал косяк хищных птиц, — содравший покровы и теперь подцепивший пучки голых нервов. Мир поблёк, стал размытым. Вдруг Идира врезалась в стену. Тёплую, не давшую пошевелиться. И с вратами, слившимися на засов за спиной. — Тш-ш… — дыхание у виска. Он слегка покачал её. Как на палубах нижних. Или — незримый удар — в будущем где-то ещё. Она царапалась, извиваясь. Потребовала отпустить. Внимания не обратил. — Пойдём, доннаам, — увлёк дальше. Пришли в комнату для омовений. — Кыш, — сделав акцент на «ш» дольше необходимого, обратился Торговец к слуге у купальни. Снова переключившись обратно, подвёл её к чаше, стоявшей на другой стороне лестницы, ближе к трюмо. Продолжил слагать: — Умойся, испей. Шмыгнув носом, выполнила приказ. Легче восприять так, чем просьбу, — не верилось до сих пор. Не вымолвила ни слова — страшилась их. Осторожно надавил ей на плечи. Повиновалась, присев на пуф. Гратия ж, в ящичках рядом порывшись, достал… нечто. Коробок, шкатулка?.. Не успела понять. — Будь ко мне снисходительна — прикрой очи. Через пару мгновений опосля просьбы вздрогнула с непривычки. По левому веку аккуратно поползла кисть. Художник устроился подле. Совсем проглотила язык. — Вода алчущему, сухой тканый моток вымокшему, — вняла речам. Заклинанию. Кольнуло иголками под ногтями. — Огонь во снегах, хлад на лавовом мире. Чёрствая корка изголодавшемуся. Знай — я не оставил, и не будет иначе, как прежде. Впусти голоса, впусти меня. Ну же. Это не сделка, условие или понука, а близость. Потерялась во времени. Бредились образы видоизменённой опочивальни: крюки, паутины из сухожилий, язвы на потолке, пенящийся бассейн, гарь благовоний. — И душа, танцующая на щеке… — прошептал, почти невесомо дотронувшись до каналов слёз. — …корень всех удовольствий. Минутная пауза… Со стуком захлопнул ларец. Тласс проснулась. Уставилась в отражениях на постороннего человека и сиятельного Лорд-капитана. — Я… — задохнулась от чувств. Блеском теней глаза, подведённые и накрашенные — ставшие гуще — ресницы. Налитые варповым колдовством радужки больше не угасали. Сердце отчаялось вырваться из плена груди. — Направленный взгляд высоко к звёздам… тебе идёт, — кротко улыбнулся Диан, жестом разрешив уходить. Она вознамерилась лечь на алтарь войны за него.

Арджента

— Я приношу вам свои извинения, дорогая сестра, — вместо приветствия услыхала Арджента, где когда-то уже вынесла епитимью одному фон Валанциус. Облачённая в поддоспешник поверх комбеза, сороритас была призвана из Чертогов Закалки, когда ежедневная тренировка уже почти завершилась. И, приведя себя в порядочный вид, посетила кабинет нового управителя протекторатом. — За что? — искренне удивилась, прошагав следом. Палас под босыми ногами пружинил. Непривычная лёгкость. Песчаное покрывало. — Во время бунта я нанёс оскорбление вашей чести, — двадцатый наследник подошёл к стене, противоположной от оружейных витрин. — Все тогда были на взводе, но мне не должно выказывать никаких чувств, окромя руководства сознанием. Давно успела забыть. Едва ли резкость не представляться первым могла подвести к чему-то такому. А на шуточки Тласс ей плевать. — Вы ничем не обязаны мне, — Арджента миролюбиво воздела руки по сторонам. Уткнулась в портрет под балдахином крупных цепей. — Я хочу. Держа оборону на мостике, яростно извергающим бирюзу мельта-ружьём вооруженная Аскелин прожгла себе дорогу сквозь палисад сплошь из хлама и груд тел — не подпустила прикосновений от дьяволов, их приспешников. Календра повела флагман сквозь Царство Архиврага — навигатор и капитан мертвы. Божественное провидение. Всё получилось. Она — покровитель просителей, кто из Каликсиды полетел в Крестовый Поход к неизведанному Простору. Сразу в Пасть. Позже: — Святая еретичка, ты заслужила награду. И это… Арджента вдруг радостно усмехнулась, утерев капельки пота со лба. Зарылась пальцами в выкрашенные отросшие волосы — надо к цирюльнику. — Тебе нравится? — перестав быть формальным, в неподдельности вовлечённо испросил человек рядом. Смиренный — практически обожаемый — блеск. Руки на талии. Момент — сзади. Как на вытяжку, но не для аббатов иль аббатис схол. Почтительное расстояние. Знакомые ей пассажи. — Ты уверил, что понёс б бремя, потому что так нужно, — наитие. Спешно упомнила мелочи — как держался на людях и за столом, начитанность, умение к сделкам, желание изваять в себе рыцарски поэтичную личность. А ещё — главное — взращённое чувство неповторимости крови. — Я поняла. — М-м? — замялся. В позе проскользнула вальяжность. Параллельно опасность. Отточенные движения пригодны для вальса и поединка. — Вы — воспитанник одной из сестёр Фамулос, — оговорилась. Он расплылся в сытом оскале, обнажив ровные, слишком белые зубы. — Браво. Браво, — медленно приставил ладони друг к другу, волнообразно пальцами пошевелив. Аплодисменты — чтоб свидетели не узнали о похвале. — Этих Ордо больше всего при люксферри из-за особенностей нашей расы. Но история не для данного раза. Сядем? Вина? Что-то в ней воспротивилось сказать «нет». Молча кивнула, краем ока опять возвратившись к предмету из обсуждения. Устроившись поудобнее, обождала несколько минут, пока отошёл. Потом в бокал налил эфир. Чисто так. И пар нисходил, чрез окантовку перевалив. Сам же воды пригубил. — Именно поэтому вы повесили сюжет со святой Аскелин. Неосознанно близка вашей миссии. И надела регалии, знав — попытается, — отпила немного, поразившись палитре. Как жидкое вдохновение. Искра, буйство, а послевкусие — отречение. — Ещё Календра из тех, в окружении кого вы росли. — Да… Да, любопытно, — прикрыл веки. Умолк. Арджента, поняв, что здесь больше нечего делать, легонько поставила фужер. И ушла.

Фелек

— Теперь могу уверенно заявить: нерождённые в вашей спальне отсюда, — скупо ответил Орселлио на заданный вопрос. Стоило «Дерзновению» вынырнуть из Эмпирея, его призвали к поклону. — Как с Патентом, когда мы покинули судно Кассини. Порча. Навигатор посмотрел, казалось, на беспечного самоубийцу правее себя. Тот неторопливо расчесал волосы гребнем. Новый день — вот-вот их уведомят, что шаттл к Даргонусу подготовили. Борясь с искушением пощупать текстуру холста, возвратил взор туда, куда до́лжно. — Это всё? — разочарованно хмыкнул Вольный. На лике кривой росчерк пародии дружелюбия. — Она тянется к вам, вы любуетесь мглистым омутом. Симбиоз, — Фелек свёл пальцы вместе, повернувшись всецело к Торговцу. Немного склонился из-за разницы в росте. Развил тему. — Но ещё она причиняет вам муку. Посомневавшись, как итог, припечатал: — И жрёт. Уловил микроскопические вибрации силуэта — задрожал воздух. Вайс беседовал с ним об этом, но что мог усмотреть в глубине, а не как он — лишь снаружи. Пришли к выводу: эта странность, соблазнившая их инстинктивно, — рана души. Теневое клеймо. Из-за ужаса или от восхищения. Двойственность, которая может быть неизвестна даже тому, кто подвергся феномену. Как и им. — Я могу посмотреть. Уничтожить… Взамен гневливая тишь от его светлости. Пристальное воззрение. Сильнейшее проявление эмоций — у нарыва лопнула плёнка. Разверзся маленький личный ад, носимый в натуре. Он украдкой начал отходить к выходу. Беспокойство, порыв морозного ветерка и сладость цветов. Гибкие полуиллюзорные образы искателей с искусницами декаданса позади союзника — грудью встал на защиту еретического артефакта — переплелись в предвкушающем бой ритуале. Обвили вьюном ядовитым. Фелек был почти в коридоре, когда чуть не воспользовался вопреки воле третьим глазом, впитав потустороннее эхо: — Пошёл вон. Не смей лгать себе. Ты ещё не готов. К чему?

Паскаль и Равана

— Довольно занимательное произведение, — после продолжительного безмолвия огласила архимагос Кроваворуких. Подпёрла одной из двойни пястей то, что должно было являть собой её острую нижнюю часть головы, уряженной венцом усиков-антенн. — Единица Диан фон Валанциус отмечена в перечне бесплодных увлечений как любитель искусства тленных, — будничным тоном прохрипел Хайнеманн, хрустнув шеей — чтоб удобнее посмотреть на мазню. Оттенки сполохами пытались подражать идее, что являл собой Дух Машины. Напрасно. Его красота неописуема. Равана саркастично одёрнула Первого Технопровидца на бинарике. Конец фразы специально выдала без нескольких переливов и переменных — подчеркнула несовершенство формы высказывания. Технобрат неодобрительно загудел, настояв на своём. Виновник пришествия расхохотался. — Я возьму тебя на какой-нибудь раут, — неужто угроза? Не хватило Магнаэ Ацессио? — Это будет фурор. — Предупреждение: если Носитель Патента узрел в слуге Омниссии шута — он уходит. У него есть дела, — засобирался Паскаль. Шаркнул аугментированными ногами. Техножрица снова укоризненно выразилась на облаке лингвы ему вслед. Призвала к пониманию. А ещё успела просканировать: углями теплились воинские протоколы. Привычное состояние. Тем не менее. Немножечко погодя, как ученик Амарната, расстался с их «бессмысленными сотрясаниями»: — Вы специально, — ткнув проводным скальпелем вместо пальца, предположила, не отрываясь от созерцания. Гратия пожал плечами. — О, как угодно, — чеканка словес. Идеально поставленный тембр. — Вы чего-то хотите, — сочла затейной маленькую игру. Портал — прутья иль выбитые зубы зверя. Громада сквозь дыры в небе: кузница здесь. Молот — они, наковальня — планеты. Руда — энергия, а дрова — переживания, облитые кровью. Всё в точности по чертежам. Тайком спроектированных, от стада сокрытых: с мечтою творить — реализовать в материальном. Никаких нравственных ограничений. Восхитительная инженерия. Там, где скрежет шестерни изрубил её починившего. Где лианами взвились кабели, свернувшись в клубки. Деус Механикус — с адамантием возлегла смертность. — Меня тревожит наш общий друг, — Торговец сжал переносицу. — Авель… дурно на него повлиял. Эксплоратор молниеносно повернулась. Обширный кадавр её насекомовидного конструкта под хламидой в какой-то мере внушил тому испуг — привычка всё обрабатывать. Слишком близко. Адреналиновый выброс: часто моргал, заполошный пульс, сухость в горле, мышцы напряжены. В монолог вникла, от комментариев воздержавшись. Как закончил — обличила сурово: — Вы ищете союза с моим флотом в обход Осознания? — поколебались жвала вокса. — Вас мало заботит конфликт. Мирянин откинулся на косяк коридорного шлюза. Ногу в колене согнул, в стену упёрши, — одет в укороченную версию церковного платья. Для битвы. Исподлобья зыркнул. — Как и вас. Мы — не те, чтобы спасать, — сменил позу. Совершил классический реверанс. Галантно руку ей подал. В сравнении с клешнями настолько хрупка… — А нагрянули, чтобы властвовать и разделять. Не пожатие — приглашение. Новый химико-биологический выплеск — азарт. Грешно устоять.

Хейнрикс

— Сожалею, что визит на Кьява-Гамму и в монастырь электрожрецов не дал вам никаких новых подсказок по делу культа. Хейнрикс издал звук между фырком и задумчивым выдохом. Его настоятельно попросили прийти, только оный будет свободен. Скачок из осквернённой системы Райкад выдался не столь пустяковым, как ожидалось. Фабрикатор-предатель повержен, насколько узнал, — расправившись с проклятым когитатором, сразу ушёл к зоне высадки. Заря — обе Зари — мертва. А миры потеряны, несмотря на то, что некоторых людей, как и реактор, удалось прихватить с собой. Но теперь у них всплыли новые беды — уцелевшие с отданной в лапы Хаоса планеты… проявили изобретательность в подходах к самоповреждениям определённого толка. Безликие убийцы Паутины тоже вовремя заявили им о себе. Прекратив что-то набирать в когитаторе, Диан встал со стула. И позвал по пятам. — Но, я думаю, у меня кое-что есть, — достигли чудной художественной сцены на полотне в пару метров. Человек с инсигнией на шее, с покрытой головой от капюшона развевавшегося плаща стоял на танке, движущемуся по плацу. Обнажив саблю, указал — на прорыв. Парад бесславных побед во имя Его. Неумолимые жернова геноцида за ширмой. Махины титанов да рыцарей вбивались вперёд — в тех, кто под лапами лёг ничком. А в лицо — град пуль, пламени. — Слуга, друг или недруг? — вопросил инквизитор, созерцав, как бегут по растрескавшейся земле оборванцы, мутанты и ложноверцы. Пятна на узорах брусчатки, вскормленная телами почва. Мелодичный артиллерийский грохот, кой не накрыл бы своих. Чернота, очерченная аметистовым мерцанием, возложила исхудавшие ладони ему на плечи. Видел со стороны. — Я отвечу. В своё время. Будь прокляты твои ответы. Проклятый человек. В своё время, в своё время. Все прокляты в своё время. Тень объяла, растворившись внутри. — Сэр Дознаватель? — лицо мальчишки озадаченно-хлопотливо. Сидели на ковре. Как он здесь очутился? — Вам плохо? Могу позвать медикэ. Взялся за разболевшуюся голову. Отрицательно ей помотал. Насильно — дыхание и давление в норму. Посчитал до десятки. — Просто нужно прийти в себя, — пару минут и, применив силы, недуга как не бывало. — Я упал в обморок? — Постоянно забываю о вашей псайкерской специализации, — виновато высказался Лорд-капитан. — Похоже на то. Бледность, и там по списку. Либо давление. Хейнрикс откинулся назад, вперившись в одну точку. Иней покрыл ресницы. Под рукой что-то неожиданно хрустнуло. — Осторожнее! — Гратия спохватился у бока, отобрав куль. — Иначе от моего вам подарка совсем ничего не останется. Вытащил шнурок, аккуратно взяв за кисть, — неприязнь, хватит, не тронь, — ему на ладонь посыпалось стекло. Линза, что могла обмануть закономерный итог. — Матриарха, когда Теодора покинула бытие, — пояснил. Не найдя дела рукам, оставил их на коленях, продолжив сидеть рядом: слегка приоткрыт рот и зенки сродни лупоглазой серпенте. — Это поможет? Ван Калокс воспрянул на ноги, не предложив помощь. Вновь замутило. Осмотревшись, засёк под картиной тумбу с ящичками на замках — первая полка с воткнутым ключом. Ссыпал часть стёклышек в сумку. — Я польщён за содействие, — кашлянул, горло прочистив. Непроизвольно задался вопросом, почему священник не поднялся за ним. — Очень рад, — жест прощания?.. Хейнрикс вежливо кивнул. Развернулся. Быстрым шагом пошёл восвояси. Не увидел согнувшегося в эмбрион Торговца. Прижавшего к горлу руку с пробившимися лезвиями наружу.

Кибелла

Упругая материя разошлась, швы лопнули, обнажив сырое, горячее, коралловое месиво. Скворчащий жир, канонада сердец, окурены органы, мечи вошли внутрь. Кожа сморщилась, препарируема, скрутившись назад. Кость треснула, мозг взорвался, спиралью выгнулся позвоночник — столб распался на копии, как дерево из-под станков промышленных пил, к которым был привязан приговоренный. И кровь красная, потекла рубиновая боль, и мытарство, и страдание — порезы, нарывы, стигматы. Слой за слоем снято, не пропущено ни одной меры. Отёки, побои, месяцы-ножи, дуэт перегревшихся звёзд — нависли, выкололи, обязали. Пришпилена, рождена Обычаем Пустоты — багряный цветок: лепестки отворились по стороны света. Паутина тверда — узы и кандалы. Лабиринт Тауруса. Жатва. Не менее семи верноподданных дев и семи мужей в полугодие. Сломила, иссекла, разделала, восславила, обескровила, пока не осталась только алая, как одежды, амброзия. Обсидиановые клинки затупились. Он есть Смерть. Нааки Эрэбис расплакалась, оглаженная по голове Домин.

Джай

— Ше-е-ерин! — в привычной витиеватой манере защебетала, стоило только проскользнуть в его будуар. Встала аж вплотную. — Нет осязания краше для Джай Хейдари, чем ощущать в руках приятный вес Меркатум Табула Официале. И ношу надежд, которую ты на меня возложил этим актом. — Попробуй потерять или играть им на спор, — предостерёг он её, потерев крышку над клавишами салонного органа. Невнятного рода царапины там, где обычно руки поднять могли укрытие рычагов вышних. Работал в перчатках. Навязчивая прихоть, а не уборка от пыли. Закончил, бросив сухую тряпицу. — Я состоял в организации по типу Администратума в прошлом, но методы, к которым мы прибегли в столице… больше не повторятся. Джай капризно скривила губы, пока не было видно. Перестрелять нескольких бедолаг эффективно, нет слов. Крепче сжала тубус со свитком. — Конкретно? Если позволишь утолить мне мой падкий интерес до подробностей? — пошла за ним хвостом. От музыкального инструмента к столу, где поправил несколько папок и вазон с гербарием. К династийному когитатору, старинному хроно — почему-то иногда скакали стрелки, то отставая, то спеша, — и сундуку с мелочёвкой, порывшись в котором выудил, мило чихнув, набор белья на пару дней. Диан замер, одарив внимательным взором. Секунда сомнений. Но тут же пошёл в сторону ванной комнаты, одновременно ведя рассказ: — Министорум делит священство на категории: церковные и мирские, — Кредо Темпорал, — кои, однако, тоже могут проводить собрания на особливых должностях, — отдав слуге исподнее с неглиже, переключился на валики софы. Правил, чтоб выглядело симметрично. — Я — архидьякон. Как раз из помянутых ранее. Совестлив лишь пред кардиналом из секторальных. В столице моей есть и собрание понтификов, которые избирают других, но неважно. — Целого сектора? — быстрее, чем надо. Укорила себя. Образ. «Амплуа, соответствуй же, идиотка». — Я выразился доступно, — по-доброму, кажется, улыбнулся Гратия, заправив кальян пеплом. И лхо. Воспоминания выюркнули из архива памяти не хуже орка, снёсшего баррикаду и отчекрыжившего ей культяпку до самого плеча, когда бросил Джай, как манекен, в гущу её полковчан. Запах, которым провоняла сама душа. — Не могу представить уровень их казны, — а вот это уже впрямь правдиво. Церковь её не заботила до поры. Мысль о ней валялась, как старая выцветшая агит-брошюра где-то на дальних краях. Сточить в окопе нельзя — бесплотна. Разочарующа. Импровизация, пёс задери! — Иффритцы отдельно от всех. Неприкасаемые в этой своей чопорной монашествующей манере. — Встречалось такое, — согласился мужчина, оставив предмет нагреваться. Она отчего-то не могла обозвать его юношей. И не потому как старательно отскребал щетину, а из-за… видения мира. Ребячливое, но попеременно отталкивающе-притягательное. Тычок невидимого наблюдателя в кромешной тьме. Факт — Оно тут, а намерения… — Теперь, когда я хранитель Патента, денег в достатке, будь и архикардиналом всей Каликсиды. Может, больше. Это важно? Осеклась пошутить. Стыдно. Жирный намёк на проделки-обыски в гардеробной. И на то, что заявляла о связи — как думала — при любом надлежащем моменте. Лицезрела её исключительно сорной. Вернулись в основной зал. — Я признаюсь, — собравшись, решилась на то, чтоб поведать всё без утайки. О себе, прошлом и настоящем. А также и будущем — не видела его из-за разницы истинных их положений. Оболочки, что доконала, окончательно добив. Ответ — строгий взгляд. От… любовника? Сознания не смогла приложить бы к тому, что они представляли. По её восприятию. Ни соитий, ни лобызаний, ни даже прикосновений понятного типа. Что-то странное. Не такое. — Прежде чем ты промолвишь некую несуразицу, лучше откровением поделюсь с тобой я, — мягко подзадорил её Торговец. Джай присела на тумбу у стены, он — рядом: плечом привалился чуть дальше картины. Точно обнял себя или подражал задумавшейся скульптуре. — Ты пришла ещё говорить «о нас», мне не надо гадать. Я скажу, что для меня отношения. Что они значат, когда дело касается настоящей связи, а не подачи своего материала в Генный Магистерий или исполнения воли Ордо. Сколь бы веков не прошло, единицы помнят — обязаны — легенду о том, как мы, светозарные, остались существовать в миру. Лоути-ХIII — столица наших систем. Пустынная юдоль паломничества и греха. Столкновения мыслей. Когда-то цветущий сад, райский мир, как и многие из альянса. И луны тогда не поносили Лунами Еретиков, но славили жемчугами короны Матери-Природы — символ этапов движения звезды. Солнце плясало, мерцало сапфировым: без него мы увянем. Как это произошло? Гонитель-из-Дали прибыл и начал всё поглощать — неуёмный вельможа на празднестве. Возжелал верующих. Мы долго сопротивлялись. Последней пала крепость Царицы. Из уст в уста тем, кто помнит — верховод, против которого уж сплели заговор собственные генералы из-за немощи и истощения в походе на нас, ворвался под сень деревьев и увидал Её. На вид безмятежную, за книгой. Как и священника, что несмотря на невзгоды ухаживал за растениями у её ног. В нескольких сантиметрах от скамьи подрезал бутоны цветов, урядив шитый драгоценностями подол платья владычицы. Все птахи и твари, и рыбы в пруду собрались в оазисе. Убежище того, что у нас осталось. Идиллии не суждено было сохраниться — не обратили на гостя внимания. Тот следил да внезапно всё рассказал: о своих подозрениях, о том, что влюбился с первого взгляда, и о том, что не знал, как быть. — Делай то же самое, — уверил пастырь, срезав очередной цветок, дабы сохранить прочие. Преподнёс той, кто позволил из пустоты стать жизненной силой — своей женщине, с овой, несмотря на обет, возлёг позже и там же, когда полководец опять посетил их, избавившись от несогласных, — привязал голову лидера заговора к языку колокола. И истребив других светозарных. А Царица сказала, что лучше выродится, нежели позволит Врагу собой завладеть. Посему мы продолжили держаться самих себя, а иномирцы всё повторили. «То же самое» — попытка ассимилировать нас иногда, под изгнанием, сочетанием браком — кровь разжижавши. Призыв в армию — бессмысленно за малой численностью — отдаём иномирян. И поныне с нас не взять подношений: не производим ничего, окромя ветра слов, чтоб раздуть угли в чужих нравах. Мы — управители, как Госпожа и советники, сродни нашему Господину. Их связь могла остаться невинной до самой смерти, если бы не угроза уничтожения народа. Вот почему зову блаженных дев «доннаам» — твоя ревность пуста. — Звучит как… — развеяв затишье, попыталась подобрать фразу. Слезла с малого шкафа, ненароком зацепившись воззрением за полотно в искусной раме. — Чувственный катастрофизм, — мурашки из-за того, что легко объяснил не поддавшееся описанию. Трепетавшее в терниях. — Дивный образ древней любви. Он на коленях. А его голова — на её. Это клика. Поклонение. К хорошему привыкаешь. Не радуешься как следует. Из аскезы в излишество. И обратно, чтоб восхотеть пуще прежнего. Ничего половинчатого. Ведь люди не страстны, но именно от Природы наделены пылом. Её Четверолекарствие — не бойся, не тоскуй, легко достижимо, переносимо. А раз всё возможно — нужда одолеть предел высока. Постижение, которому нет конца. — Я поведал легенду. Отрада в сказках. Впрочем, у нас одна и уже почти забыта. Но я следую тому же пути, что и неизвестный благородный муж прошлого, — водил перед ней пальцем в чудных движениях. Ощутила неожиданное касание к волосам — херувимы сплели косу. Не заметила, поглощённая наваждением. Патока вожделения. Потянулась за поцелуем. Передумала открываться ему до поры. Голову вдруг пронзила боль — недоангелы с хныканьем остервенело потащили назад, а губы Хейдари упёрлись в выставленные пальцы чудовища. — Нон, «нет», Джай. Не сейчас, — в трио букв заключил всю жестокость. Наверное. — А когда? — предположить не могла, что собственный голос способен быть таким жалким. Что она может возвратиться туда, куда поклялась ни ногой. Почувствовала себя совершенно точно не как с Пощадой. С ним не теряла возможность лелеять других. В отличие от… Кинжал глубже. И провернул в ране: — Ни сегодня, ни завтра. Ни через неделю и месяц, — убрал кисть. Равно выстрел комиссара в догонку, когда убегала. Целая очередь. — Может быть — никогда. Внутри что-то хлопнуло. Будто аугмент лёгких размяк, а игла не заставила ждать. Ведь готовилась! Но… Но!.. — Тогда что это? — голос маятником сорвался самую малость — посреди отчаяния, ненависти и ядовитых капель надежды. Шерин молча отвернулся, посмотрев на картину якобы в первый раз. Чуть не сошла с ума. — Это? — опять встретился взором, но уже вполоборота. — Уловка, принцесса. Взалкала покрыть его бранью. Никакая не!.. — Что вы делаете, когда срок охоты? Вы должны знать, — оскал на краю рожи. Синяка не хватило. — Какова самая важная часть? Шок и гнев изловили всецело. Моргнула несколько раз, одновременно борясь с искушением ударить тубусом с дозволением представлять… — Так узнайте! Многое скрыли — теперь мой черёд. Я хочу поиграть, — он резко согнулся, прыснув от смеха (кашля?). Подчеркнул разрыв на «вы». — Ну же, найдите лазейку. Как богобоязненный, что нарушил обетную клятву. И нет, угрожать смертью не надо — просто перешагну труп и отправлюсь, куда шёл. — Ашмаг! Вырвалась, не сдержавшись. Понеслась вон. Нужно успеть надеть сапоги, пока свободной — ложь: обнажена, прикована — рукой разорвала узор прядей, который отрисовал на ней пятью конечностями. Одной своей и их продолжением у исковерканных сервиторов. Плод от дерева падал недалеко. Сиганув к насторожившейся охране, — поспешила удостовериться в безопасности Капитана, — Хейдари во весь голос его проклянула. Уставившись на приветственный портрет в опустевшей комнате — смачно плюнула на пол. Что главное на охоте?

Ирлиэт

Она встретилась взглядом с ящерицей. «Гроксом», как назвали мон-кей этих хищников. Маленькие пустые глазки блеснули во мгле, поймав неяркие язычки свечей. Кривые зигзагообразные зубы намекнули на агрессивное поведение. Животное было изрубцовано, покрыто шрамами — признак возраста и мастерства. Стоило только на секунду потерять бдительность и её бы перемололо не хуже питательной флоры под резаками. А его рык… — Положи на место, — резко ощерился вышедший из-за угла спутник. Ланэвисс нажала на брюхо под круглыми лапками. Уродливая мягкая игрушка скорчилась, издав смесь писка и угуканья. Необычный звук. Напомнило тихий плач. — Твой внутренний мир полон хлама, — повторилась, опустив одну из тяготивших вещей на гладкую поверхность миниатюрного комода. — И не выдержав, всё изливается наружу. Он подошёл ближе — в сорочке, с замотанным вокруг головы полотенцем. Источал жар. Пробило время ночного цикла, но в его пристанище почти всегда полутьма. Ныне, как покинули Комморру — та ещё гуще. Первые дни относительно привычных укладов. Забрал лоскутный клубок, прижав к грудине: не то для защиты его от неё, не то, чтоб самому уберечься. Эльдарка свершила внутреннюю отметку — сколь нечитаем теперь стал. Удивительная вуаль, укрывшая и без того вечную неоднозначность намерений. Сама пришла, чтобы предложить скинуть груз долгов, но… — Заблудшая сирота Принца! Здравствуй, ты нас нашла! Приносящие разрушительное удовольствие рвались к ней, натянув мазки красок. Не встречала конкретно их — ещё не слишком отобразились в Ша’эйл. Но довольно-таки индивидуальны. — Ты питомица хозяина челна? Алчного, чревоугодливого, праздного, властолюбивого, горделивого — страстного! — в коронах из пробуждённых ветвей поверх рогов и лоз заместо одежд на переменившихся гротесках сливовых тел, они взвились рядом не с ней, но подле элантаха. Не приметил. Одно — у ног, восторженно оцарапало участок ткани. Второе село, забавляясь, на плечо, как пиратский фамильяр. Третье сгорбилось, шепча. Во всех прослеживалась грация пополам с напускной безвредностью. В кольце их псевдоизящных ладошек с перепонками, что кое-где обратились клешнями и хвостов-плетей он впервые раскрылся ей по-настоящему беззащитным. Потому как, вероятно, склонился на их волю, с мыслью, что какое-либо решение оглашал сам. Там было ещё бесконечно лазоревое и нефритовое. Захлестнувшее невидимой волной по макушку. Беспрестанное сражение за его естество. — Подожди, подожди! Мы хотим сопроводить тебя во Дворец! — Твой удел рыться в своей душонке, а не чужих. Она Архитектора Судеб! — Презент моего названного брата. Одно из дражайших воспоминаний. Не лги, что не носишь на своём Пути отголосок дома. Проигнорировала, еле сумев выбраться из силка. В ушах ещё иллюзорно кричал жуткий морской прибой. И бульканье утопленников. — Как можешь ты держать при себе сосредоточение воли Сай’лантреш там, где когда-то твой предшественник похвалялся трофеем моего мира? — сбилась почти в гневном чувстве. Показалось, сам облик Диана потемнел. Ореол солнечного затмения — очерк фигуры. Так нужно. — Знаешь что? Убирайся, — очень чёткое произношение — приговор. Ни злости, ни обид с осознанием. — Мне это надоело. Твоё вечное недовольство не оскорбительно, а банально глупо. Я обязан с тобой соглашаться. Ты со мной — никогда. Пройдя через ад, ты ни капли не изменилась. Приходи, когда станешь взрослее. Туман лёгкой скорби отразился на геометрически выверенном лице вопреки. — Эльдар живут больше, — мелодично. С искренним сочувствием к запутавшемуся в сетях нескольких ловцов. И его личных. — Ты не в курсе сколько мне лет, — огрызнулся. Нервы. Наведается попозже. А сейчас — план.

Маражай

— Что это такое? — ошеломлённо произнёс его зверёк, тем не менее с затаённым интересом рассматривая «необычный», по меркам, подарок из Города. Конечно же не смог бы привести сслита, когда они сбежали оттуда, но шпионы вкупе с останками сохранившихся связей сделали своё дело. Необходимо упрятать где-нибудь в укромном уголке искалеченную ведьму и машину боли… Хотя можно и оставить, дабы посмотреть на какие забавные ухищрения попытаются пойти служки, чтоб одолеть их. — Разве не о схожем ты грезил? — ухмылка расцвела на лике, когда Эзирраеш, склонившись, взял мон-кей за подбородок, впившись в него холодными когтями. — Каждый изгиб — предвестник объятий, которым нет равных. Торговец нахмурился, надув щёки. Недовольно засопел, начав возиться. — У меня из-за вас целый зоопарк, — дёрнулся, освободившись. Косые линии алых порезов на золотистой обёртке — мелкие борозды в ужаленном самолюбии. — Он или она немы? Или у этого ксеноса есть имя? Маражай встретился взором с наёмником. Кивнул. — Кипа́ктли На́джа, повелитель, — ответил сслит, с каждым слогом пробуя раздвоенным языком воздух на вкус — характерный говор. Кислотно-янтарные широко поставленные на плоской башке радужки вонзились в схожие. Вдохи-выдохи сопровождены неторопким раздутием капюшона. Четыре руки сцеплены вместе. Кончик хвоста слабо трещал. — Мне приятно с тобой познакомиться. Ты красив, потенциально не скучен, — перечислил достоинства. Иные бы нарекли букетом ужасов. — Мне по нраву мнимое подхалимство. Друкхари следил за увлекательно идентичным поведением. За тем, как протянув к нему длань, Лорд-капитан без тени сомнений дозволил впиться в неё острым клыкам, будто бы в очередной раз подключился напрямую к машине, а не впустил яд. Пару отрезов времени ничего не происходило. Вскоре Наджа разомкнул пасть. Тёмный, будучи пси-активным, прочувствовал незримые, но мгновенные в нём перемены. Оковы преданности истлели, переплавились в обновлённые. Контракт заключён — уроки Злобы не прошли понапрасну. Едкое старание обладать всецело и не делить ни с кем захлестнуло вены. — У меня уже есть телохранители и ищейка, — покинул спальню, красноречиво показав следовать за собой. — Но я думаю тебе есть чем поразить их… Стать оригинальным экзаменом. Только не насмерть! Я бы поглядел на лица своих офицеров, когда приползёшь на мостик. О чём и есть первый приказ. Позже побеседуем наедине. Маражай схватил его за предплечье, намеренно причинив неприятно скручивающую боль, в отличие от коляще-проникающей постепенно. Маленький охальный комок бешенства и желчи встрепенулся, опять подозрительно вылупившись снизу вверх. — Повинуюс-сь, — кратко уведомил сслит, тихо прошуршав мимо своим опаловым чешуйчатым массивом тела. Развлечения архонта Иремерисс куда проще. Возможно, это только исток — прощупывание почвы. Остались вдвоём. — Никакая побрякушка не будет состязаться со мной за твои помыслы, — почти угрожающе прошептал, дунув ему в лицо. Диан отмахнулся. Но в то же время и повлёк вслед. Эзирраеш послабление сделал, разрешив на миг оказаться ведомым. — Отпусти меня, — зашипел. Оголил зубы — верхняя губа чуть подёргивалась. Открытая ярость или насмешка? А может — фарс? Не смог прочитать. Кроме одного. Дракон не дурак. Многие вещицы способны увлечь, однако вера в обширное, в Бога… Это ему невпотяг. — Для чего? Ты пойдёшь со мной, — мурлыкнул, замерев у места где когда-то, по словам светлой кузины, компаньон держал осколок Крудараха — пикантно. Ныне кусок их мирка пропал, оставив… Бесконечное сладострастие. Первобытное по форме, возвышенное по воплощению. Но здесь не нужда убегать, а обратное — манок в капкан, за незнанием той стороны. Он не созерцал то, что смог бы. Узрел, что показала не его воля, но того, кто добровольно принёс себя на алтарь во имя готовности не прекращать круговерть страданий. Навсегда заключить себя в тюрьму, а ещё — почитания на грани с чем-то другим. Более истинным и глубоким. — Зрелище достойное вашего прихода, — горячо умолял мужчина другого. Первый уже на коленях, второй же, со смешливым выражением — похожий частично на его зверька, — оттолкнул просителя ногой. Болезная дива рядом, в укороченном серебряно-угольном одеянии в виде лилии, готова растерзать избирательно. Или обоих. — Прошу, не гоните меня. Я искал вас, не переставал думать о вас ни днём, ни ночами, с тех пор как узнал, что вы есть. — Анри, сыне, ну право слово! — Я знаю, что для жреца нет ничего блаженней, чем любящая паства, — лебезивший очаровался тем, как успокоившаяся дева играла с дитятей — сев на лавку, взяв карманный резной идол. Полумифический гуманоид обратился в бегство из-за тряпичного ящера. По-нелепому неказистого, в отличие от них всех: чистых, прилежных. Безупречных. — Если мне не удастся стать её частью — пристойной, верной и боязливой, — позвольте обрести положение врага: ненавистного, грешного. И если не суждено познать радости, то готов пить из чаши мук до дна, даже если вы будете туда подливать. Тишь. Исключительно шорох бумажных птиц под куполом беседки из белого камня и мрамора, увитого зеленью — розами, виноградом. Церковь отчётливо выделилась на фоне жалких лачуг и хибар с забегаловками. Но найти — всё равно испытание. — Это… можно устроить, сэр Люссо. Единственная смерть, что страшна — гибель чувств, ибо с нею в ничто растворяются все наши пороки и добродетели, — наконец развеял сомнения проповедник. Вокализации синтетически искажены. Уверен — часть порчи. — Вы приняты. Зо́фия, если не сложно… И оставьте… Стиснув под руки Анри и ребёнка (феноменально безропотный для своих малых лет), послушница широким шагом начала уходить. — Отец Ками́лла! Синьор Камилла Мажи́ке! — опомнился гравёр, вывернув голову назад, сколь возможно. — В качестве кого? Стена из витражного стекла и лиан уже закрыла его. Но сумел расслышать: — Теряйтесь в догадках. Таинственность — это так хорошо. Эльдар продолжил смотреть из теней. — Большинству не хватает ума и фантазии придумать, как испытать невозможные прелести. Скорее, сие невероятно для величайших излишеств, которые только вообразишь в веках смертных. Мон-кей недвижим — приготовился выпрыгнуть с инаковой границы. Вцепиться, чтоб поглотить. Равно дручи как на ладони. И виден. Морок. Скрюченные, с мембранами, тонкие пальцы. Безволосый покров его, словно вода, облёк шёлком пурпурных одежд и горжет-корсетным медовым доспехом. А пиранья морда, с ушами плавников сквозь поросль колосовидной растительности на голове, осклабилась в нежной улыбке. Из-за открытой демонстрации различия сил. И впервые успех объективно не за друкхари. — Но в Царстве Хаоса реально всё! Выскочил из обманки личного мира. Лишь полдюжины ожиданий. До мелкой дрожи, по обыкновению надменное, его нутро преисполнилось отвращения с коррозией неподдельного страха. Тысячи варп-переходов не смогли б возвратить на круги ощущений: эхо Падения переосмысленное человеком — вариант на бесконечное множество — нечто действительно пагубное. Тут же слилось ещё воедино, помимо сего. — Идём. Немедленно, — потащил за собой присмиревшего спутника. — Я жажду разгула. — Погоди! — Капитан заскрёбся, желая замедлить. — Да постой же! Винтовка! И вы мне здесь ковры затоптали, дай обуться! Не разомкнул руки, воззрившись вниз. Быстрее, быстрее! Гладная на пороге. Решил заглушить аперитивом: — Если ты думаешь, что останусь когда пелена окончательно пожрёт тебя — нет. Этого не случится, — Диан остолбенел на долю момента. Вероятно — раздражение, разбившаяся на осколки пародия счастья. Вполне аппетитно. Выпрямился, поправив оружие — ждал продолжения. Узнаваемо. Чуждое под рукавом. Они вышли в галерею. Тёмный ленно отрешился от наскучивших панических эмоций блюстителей. — Но, признаться… — стоя в движущейся по наклонной комнате подъёмника, снова вывернул предплечье, явив несколько проступивших из кожи зверька пёрышек. Тот заскулил. Багровые капли на мякоти бирюзы как роса. — Риск лишь сильнее бередит мне нервы, я на грани. Зато… — Утешь меня, — оборвал. Пси-эманации недоступны. Чтение голоса — «да». Блеск очей — задумал новую шалость. Как в ушедшем кое-кто посторонний. — Этот пир будет незабываем. — Финальный ли он? Не стал отвечать.

Ульфар

— Всем ли ты доволен, волчий сэр? — учтиво испросил церковник, задрав к нему голову. Им нужно поговорить. Владения мерзких остроухих не расположили к беседам: космодесантник не жаловал их, а в условиях старых — вообще. — Ещё что-то нужно? Он усмехнулся из-за обращения. Так его или кого-то из братьев ещё не величали. — Мрачный драккар, — с усилием вдохнул Ульфар, невзначай озираясь — змея в углу со взведёнными ружьями. Что-то дурное не позволило дышать свободно — как обычно. Острый нюх притупился, будто снова не воин, а щенок деревенский. Приторность ноздри забила. И смрад с нею одновременный — железный ихор. Много: застарелый и свежий. — Но видал и угрюмей! Люди учтивы — твоя швейка со стаей помощников почти сразу ко мне прибежала, стоило побыть одному. Захватила в плен не хуже колдунств! — Есть в кого! — подхватил его настрой. Посветлел лицом — прошёл к жаровне, согревая руки в длинных перчатках. Причуды. — Полагаю, уже сегодня увидим результат. Фактотум организует вечерний раут о вашем присоединении и окончании бедствия с генокрадами. Я приведу туда и Кибеллу. Силовая броня — почётно, но… — На «ты», — не отвлекая от темы. — Я понимаю. Ты любишь женщин, эттфатер. Торговец по-настоящему растерялся: — П-прошу прощения? Насколько смог заключить сам, да по болтовне палубной — обескуражен владетель «Дерзновения» бывал очень редко. Точно всегда наготове — напряжённое состояние жертвы, просчитывающей несколько ходов наперёд. Паранойя от чего-то конкретного? Чуял. Не обозвать. — Смотри, — шлёпнул ребром ладони по свободной, зачиная псевдоотчитывать: — Те, что как наша Арджента и остальные носятся с вами будто с котомой, набитой святыми дарами, — соратник открыл рот, чтоб перебить. — Дослушай. Потом: ты водишься с чаровницей-готи, всюду таская её, справляешься часто о здоровье Зауэрбэк из лазарета, когда подавила бунт ксеномразей. И защитник твой близкий женщина — смерти подруга. Бал для неё — хочешь ей показать, позаботиться. А теперь — добивающий. У тебя была дис. Зачем вешать картину с ней при себе, даже если — как понял — она изменила? — Для начала, — неожиданно Ульфар прозрел, что сейчас увяз по макушку в дебатах, которые вынужден обождать. Осознал — пробудил в нём давно задремавший пыл определённого толка. Это повеселило, несмотря на горестную кривизну натянутой улыбки напротив. А вот завёл свою речь Диан не с конца, на который расчёт был. — У Экклезиархии есть множество инцидентов склок с милитант-сороритас. Вплоть до убиения одними других. Чаще всего — первых. Поднёс руки к лицу. Медленно коснулся кожи, оттянув. Перестав, спрятал ладони в карманах рясы. Рыжий услыхал — в переходе с ковра на металл что-то под одеянием звякнуло. Каждый шаг немного неверной походки. Обувка, аугментика… нечто? — Тоже самое касается нас. Я потрясающе честен: были сомнения. История Министорума тесно обвилась с вами. И всегда это… Бойня. По его разумению. У детей Русса — Война Дураков. Ни то что саги, стиха нет. Ещё о чём не поведал?.. — Ты не веруешь во Всеотца, — ухмыльнулся, пронаблюдав реакцию — готовность к отскоку. Смешно. И есть… осторожность. — Он — человек, — признание «ереси» в своём же учении. Святоша подтащил стул, сев — рухнул. Пал. — Твой Солдатик сказал мне об этом. Что у вас недуг — равенство нам, — гулко протопал поближе к каракулям, на которые неотрывно воззрился спутник. Схематичное изображение кудрявой красотки за штриховкой решётки поверх оконца у шпиля башни. — Мы понимаем, что Богом быть и сражаться с подобными много не надо. А уж наоборот… Остановился — Гратия мимо ушей упустил. Пожрал мысленно силуэт на рисунке. Ульфар свёл брови — сладкость тут особенно мощна. Из-за свечей в сочетании с прогорклым ароматом увядшего растения, вероятно. Наклонился, дёрнув его из болота. — Долой уныние! Вернёмся к жизни — к тем, кто нам ближе! — прорычал. — К девицам. — Господи! — встрепенулся эттфатер. Очнулся. Стеклянный взгляд обрёл рассудок. Отшатнулся подальше — боялся. — Перестань. Сервиторы полезнее, нежели две трети человечества. — И себя ненавидишь? — заискивающе. — И себя, — кивок. Высокий воротник застегнул на последнюю пуговицу. — Таково моё мнение. Его пошатнули совсем недавно. Когда сложил вместе кусочки головоломки. Ещё не привык. — Кто тебя на мир выдрессировал заново глазеть — либо заучка, либо коварен, — он подошёл, по-отечески растормошил краткосмертного. Кисть соскользнула, верно там не два слоя тряпья, а куда множественней и беспорядочно надето: укутан в защиту. — Ежели носить при себе слишком много грязи, что удивительного — паразиты изъязвят мысли. Нужно понять, кто ты — орудие воли или товарищ. «Вожак», похоже согласно, проигнорировал. Силился не возвращаться к портрету. Волк испустил вздох. Так и быть. — Красиво. — Да, — затаённо пролепетал. — Очень. Гниль переполнила лёгкие. Активизировалось третье, натужно исполнив предназначенное. Привкус скверны, как учили на Фенрисе. Не видать. В блёстках всё. Попросил помощи в розыске своих братьев. Согласие не заставило мешкать. Скоро, скоро он разберётся. Сейчас необходим иной подвиг — где б добыть подходящую кружку?

Каллигос

Обязательства возвращают. У того, что напротив — только возросли, но Винтерскейл наблюдал с интересом, скорее, нежели в раздражении. В конце концов, на станции его гербы хоть и поубавились в количестве, но не сняты. А прометиевая махинация поделена обоюдно — не сервирована на блюде сплетен во всеуслышание. Что же касается забытого форпоста… Новичок заинтриговал. Тем не менее, с главным охотничьим ингредиентом — потерей бдительности — невозможно переусердствовать. Все совершают ошибки. И противник в союзе с ним ныне — не исключение. — О чём мечтал твой бог, бренный? Что ему снилось? Диалоги: низко-вышние по тонам. И в обратном значении. Цокот когтей, копыт — лихой танец. Одновременно — побег, но и приглашение на дуэль. — Как сомкнулись бы его мозолистые пальцы на изысканно нежном горле нашего Князя-Княжны и душили, морили бы. Пока стон удовольствия с каждой секундой — тысячелетием — не переродился б в отчаянный вопль. Они снизошли — отвратительные, искажённые чем-то ещё. Почти голубые. Задавленные, но продолжившие упиваться своим положением. Потому, что такова их суть — не смогли иначе. Мелкие штыки прорвались сквозь их тела, ноги исказились, явив пальцы, обрезав хвосты. Даже волоокие угли с искрами фиалкового сузились, утратив запал. Выжили языки: — У нас есть багрянец-вино, черепа-украшения. И ямы сражений, и реки-озёра с дном, посыпанным костью. Смертельные орудия, ненависть — мания. Вой к гордыне. — Давай-давай! — окружили. — Топ-топ в клетку! И он начал резко сопротивляться, успев свернуть шею одной, другие ж заверещали, отпрыгнув. Поняв, что их время истекло, подняли галдёж наперебой: — Одного убийства никогда не будет достаточно! Насколько сильнее становятся чувства, когда ты вдыхаешь туман, что остался от твоего соперника! Насколько полнее ты откроешь для себя его, вобрав, оставив в этом мире лишь память о нём! Когда задумаешься, что погубил целое существо, а не тушу! — иной лай: — Надейся, обманывайся, что тебя не настигнет! Рано или поздно, не тут, а!.. — Я это так не оставлю! Наскочив и толкнув в плечи, впечатал его в стену. Попытался вцепиться в горло, как лжепророчествовали ему нерождённые. Услыхав вскрик — половину своего имени — ощутил, как вонзились под кожу чужие когти, одномоментно с ударом лба о лоб. — Это какое-то испытание?! — Отце-пись! — Гратия украл дыхание на секунды — не смог вдохнуть пару раз. Чтоб успеть выбраться. Выскользнуть, встав в стойку. Нахохлившись, распушив покров. — Что ты видел? — Что? Что?! — закатав рукава. — Я повыдергаю тебе перья, ублюдская птица, и сложу из них эту сцену! Заметил как второй патриарх врезался в стол. Быстро взяв малую скамью — бросил в него. С грохотом, Винтерскейл сумел отвести удар, увернувшись. — Хватит! — Ты признаёшь, что устроил проверку! — Нет! — затараторил, обойдя по дуге. Каллигос схватил вазу, ответив взаимностью по обмену снарядами. Эхом звон хрусталя разошёлся под потолком. — Картина должна выразить, чего ты желаешь! — Несомненно, она попыталась поведать об этом! Но я не идиот. Бесчестная магия! Звук шлюза — вбежала охрана, по привычке наставив оружие, не зная в опасности ль оба. Застыли в непонимании. Он ощерился сильнее. Растерзал б, не моргнув. — Вон! — рявкнул Диан, не дав вставить и слова. Сместившись. — Я сказал! У меня всё под контролем! Телохранители отступили спиной к коридору, винтовок не переведя в покой. Нет, натасканы славно. Но отвлёкшись, не заметил, как подпустил. Поплатился ударом в скулу. Не оставшись в долгу, рванул на себя, зажав. Впившись пальцами в затылок, ткнул физиономией прямо в масло, не пожалев. — Ну? Как видок? Ясно тебе? Тот смолчал полминуты, а затем начал заливисто хохотать, сотрясаясь. Но расслабившись, наклонился вперёд. Прекратив дёргаться, признал видимость поражения. Холст не смазался. Испил крови. — И-ди… — почти задохнувшись, харкнул. Гнусаво и хлюпнув жижей. — Иди в зад. Ты мне… нос слома-ал. Мой прекрасный… Мрьда. Боже. — Ого, брань? Ещё знаешь? — впервые вняв, освободил ему руки. Развернул к себе. Всмотрелся в колодцы глаз: сощурённых, пронзительно-предвкушавших. В неизменной степени злобных. Вновь частично лукавых. Полотно мелькнуло в прикидке понять. Продемонстрировало обоим. Секретом не делятся — не мистерия: знал о предмете, потому теперь бесполезен. — Да е… — общий готик. Фон Валанциус раскраснелся — половину одну залила кровь. Другая уже лиловела в подтёке. Он простецки вытер ему лицо собственным рукавом, сбив исток оскорблений. — Вот сейчас и проверим. Для разгневанного инстинктивно растленен тот, чьи черты перекошены, а власы дыбом, ибо люди жаждут выглядеть такими же, какими вожделели бы стать. На сей раз — взаимно.

Кунрад

Стоило откровенным быть — положение лучше, чем прежде. В каком-то смысле он мог претендовать на титул патриарха — если нынешний внезапно скоропостижно скончался бы. Но сейчас Войгтвир наказал себе — спланируй до мелочей и только потом наноси удар. Проблема — почитание Светоча низвело не до состояния тени иль дьявола в противовес, а прямо-таки почти ничтожества без описаний ловкого вероломства. — Что с ногой? — поинтересовался у «брата», когда завидел, как тот хромал, привалившись на посох с искажённой аквиллой. Гратия хмыкнул, не отвечая. Доковылял к месту. Убрав недалеко жезл, плюхнулся на сидение, издав хворый вздох. — Подрался с Каллигосом, — осклабился. — Сносно справляюсь. Осталась лишь лапа, которую подвернул. Сумерки скривился, вложив в интонацию яд: — Вы — животные. Время опосля Эпитафии шло своим чередом. Ярму, вложив паттерн программы, позволили какое-то время исполнять функцию палача под надзором целого состава блюстителей фон Валанциус — несколько техно-капищ некронов расщеплены на частицы. Их же, основная, часть флота направилась вместе к границам владений. Винтерскейл ко своим, а второй род — к себе. Он помнил — должны скоро расстаться. И это отлично: в мандраж бросило вновь от понимания, что слуга Бога Крови вольно расхаживал по кораблю. Избавятся пускай даже от одного. — Звероподобия, душа моя, — укол словом. Перестук о поверхность стола из органического тёмного древа. Подпёр рукой голову, второй же катал драгоценный камешек. — Ты одно из них. Хотя, вдруг я поторопился, ниспослав тебе привилегию. Кто знает? …Что ты учинишь. Мы любим весёлую жизнь. Можно ли ухватить дым? Остаток томного полузабытого сновидения? Отыщи слабости, посей семена раздора, предложи сделку, которая не состоится! Ты косен, несмотря на пытливость — хочешь облечь в формы лицо скрывшееся за тысячей и одной масок. Бытие полное тайн и загадок. Мы копим науки, надежды — непонятно за интеллектуальные ценности, потешая ли эго. Просто так. Будь начеку — у меня знания прошлого, настоящего, будущего. Чем прельстить слабовольных себе в услужение. Вот затравка: как на самом деле погиб Эдельтрад, если ничего не произошло? — Кунрад, ты меня слышишь? — со скукой, протяжно. Сквозь вату и гул в имплантах для слуха. — Чего? — вернул к нему взор, осознав ошибку. На периферии увиденного глаз притянуло к холсту, о котором постоянно бубнила Идира на всевозможные шепотки, крики и голоса, спрятавшись в темноте нижних уровней мостика. Гратия уже полулежал за столом, будто бы собираясь вздремнуть. — А, смотрел представление, — почти сонно. Оскалился, почесав осквернённого нефилима устроившегося на вырезе в спинке престола. Отсутствие поволоки сочувствия — не просил, но готов был, да всё равно вляпался аки муха в смолу. — Как тебе собственные изъяны? Готов встретиться с ними? — Ложь, — предположение в потолок, воздух. Сдобренный копотью, морготой жаровен. Может — правдиво, но… Еле успел поймать продолговатую лазуритовую безделушку. Сохранившую крупицы чуждого тепла. — Ты бывал когда-нибудь в склепе династии? — также расслабленно. Откормлено. Главенствующе в положении. Только лоб весь в испарине. Нефилим перебрался к нему на колени, свернувшись — он погладил. — Тётя — отнюдь. Раз Патент её не волновал. Эдель… неинтересно, хотя, если надо, спросил бы. — Нет, — Мастер Шпионов подступил ближе. Так, чтоб нависнуть. Заставить играть на условиях, кои выдвинул сам. — Там нечего делать. Ушедшее — мертвецам. — А зря! — неожиданно подтянулся Диан. Охнул, но уже тише. В комнате жарче: Войгтвир понял — кудесничал заговор всё это время. Покорил клетки собственного организма дряхлеть, обновиться и слиться. Воспаление стесал, умертвив нервы, чтоб мозг без акцентов сигнал дослал. — Знаешь ли — в ней покоится ксенос вида «эльдар»? — Врёшь, — прикрыв рот рукавом. Не нашёл объяснений — в усмешке иль неприязни. — Вот ещё! Зачем б мне тогда дарить Теодору? Дурное я компенсирую всем приятным, — языком цокнул, добавив. Отпустив сервитора в гнездо. — Когда в настроении. Он застыл, попытавшись переварить информацию. Разомкнул ладонь, взглядом обрисовав поверх линий — судьбы, смекалки и Солнца — перекрывший их камень. Торговцев кремировали. Почившая наказала, чтоб пеплом распорядились иначе. Не по частой традиции. — Новое крыло разорено, — факт без окраски эмоций. А потом целый взрыв: — Не спорю, уважения к нашим предкам я не питал! Тем более, когда в мавзолеях блудницы выродков находились в неистовстве разрешения от бремени. Но! Там, во главе, водрузили статую одной дамы из чистого золота, а она не начальница семьи. Какое кощунство! Мне так нравится темперамент, того или той, кто решил продолжать наши игры!.. — Это не я, — Кунрад насторожился, убрав «сувенир» в карман — вот она, присно, но далеко. Скрестил на груди руки. Припомнил историю с отравленной «Мальвазией». Всего ничего — не окончен терранский трёхмесячный цикл. Медленно шагнул назад — невелика важность. Однако. — Не я! Ах, не я! — захихикал союзник (враг), бодро подскочив с места. Дефекта как ни бывало. Ему подражая, передразнил той же позой. Одновременно: — Тогда — кто?

Уралон

— Падение? Вот чем воспринимаете нашу дорогу, — смертный в сутане резко махнул рукой вперёд, указав направление. — Вы тоже хищнически выжидаете — но знаю, не избежите сего. Разве не боязно исчезнуть, стать безликой частью этого царства, отбросив всё в себе до частички? — неясного пола существо изогнуло лжегорб, заглядевшись на своего спутника. Будто бы восхитившись им, но в мелодике затаённая тьма. Непрекращающееся соревнование риторик из двух миров паралельных друг другу. — Как, по-вашему, люди воспринимают «страх»? Я не таков. Перестаньте вертеть хвостом, хоть он прелестный, как и непарный бюст. Мы здесь потому, что это — явь. И вы всё понимаете, — смешок. — Не хотите победы? — преувеличенное удивление. Почти взвизг. Прихлопы в ладоши. Завертелось подле. Ловко вскочив ему на спину и обвив талию пястями приникло щекой к щеке. Контраст кожи — оникс-вишнёвый, мраморный белый. Взамен — ничего. — Я алкаю ещё одно испытание. Буду последним, ибо заставлю вас выбрать, а это худшее: понятное забвение в моих объятиях или непознанный круг удовольствий с потерей себя, когда мы друг друга отпустим, — он повернул чуть голову, слившись с монстром в одно. Но тотчас, удовлетворив мелочный порыв в сравнении с глобальным планом, оттолкнул морду ладонью. — Итак, они… Внезапный покой. Уралон прервал выступление, показав жест рассказчику: решил — логика сцена как раз подошла к концу. Актёры замерли — кич показной персонажей испарился вмиг. Навлечь гнев одного властителя или иного — что хуже? — Чего остановились? Это не заключительный акт пьесы, — сердито, певуче. Тёмный апостол глянул левее импровизированной сцены в покоях. Нагой, лёжа на теле ксенозмеи, — хвост полуволной, чтоб держать — Дитя Рассвета позволил лакеям распутать-вычесать свои перья, заточить и обстричь когти: пока напротив разыгралось представление о… — Я слышал… О чём спектакль, мой чемпион? — задал вопрос. Узрел как осели на пол и, покачиваясь, разрыдались мутанты, размазав грим. Обнялись в отчаянии. Повествователь неподалёку зажал рот изо всех сил, вытаращив зенки — в испуге, что сейчас выплюнет строчки супротив воли. — Ти-ихо, — разлепив очи, зашипел Светоч. Оскалил облезлый клюв. Только хныканье прекратилось, одарил вниманием: — «Вогальта-Мааташи: иллюзии верности». Вогальта — кардинал Экклезиархии. Единственный известный тленный, одолевший все круги Тёмного Принца и вошедший в Его-Её оплот. Автор «Тома Экстаза». Сюжет повествует об этом и как им, на мостках соединявших уровни пелены, очаровались некий-некая Мааташи, что отправились странничать дальше. Настоящий демон был б кстати, конечно. Как ты мог разуметь… у них всё иначе. Нерождённый попытался понять воплощённого — увести прочь от тайн. — Если намёкам в названии внять — финал там… — О, не рассказывай, играют ж на чистом энтузиазме-агонии! В конце есть сюрприз! — воскликнул, дёрнувшись. Благо сслит стерёг. И слуги, поделившие конечности Хищной Птицы, баланс сберегли. — Я диктую им реплики, управляю одной силой мысли. Тут есть даже вставки из оперы! Будешь слушать, как растянутся голосовые верёвки, выползая наружу, демонстрации ради? Сваять ведь обратно сумею. Уралон не сдержался — улыбка. Посмотрел ненароком направо, где под деревом, забившись в вязь корней, спрятались вырожденцы. Самолично казниться мечтали. Не вышло. — Меня заинтересовала химера инакового порядка под твоим обладанием, — не сняв, по понятным причинам, доспехов — сросся с ними, неделимым оборотился — прошёл вперёд. — Более фактуальная. Про неё говорят всякое. Притронулся к бесноватой гамме цветов и к арканом пойманной квинтэссенции чувств. — Живопись? Да любуйся сколько восхочешь, — склеил слизью веки Торговец. Артисты, сопротивляясь, ломанными движениями выбрались из укрытий. Встали в позы, втроём сообщив: — Я избавился от ворожбы. — Моё ненаглядное чадо, ты не греховник — влюблённый. В полумраке особой залы он всмотрелся детскими — Его — зерцалами туда, куда острокрыл падаль не доносил. Наверху воспарил агнец — кожа растянулась покровом шатра, под нею ж разрезы до жира. Ещё ниже мышцы и нити соединительного волокна, потом — перестук костей и органы, расползшиеся по округе гирляндой. Ветер гулял между тела, что осталось живо, несмотря на раздел — призраки явились на пир с водопоем. Сотворено тёмное предзнаменование. В галактике что-то торжественно-тяжкое родилось. Убил в утробе. Не так. Мертво, но иначе. Зофия покачнулась на качелях-кишках, органист О́льве не видевший пытки, ибо спиной сидел, не прекратил играть. Посерёдке отрок созерцавший суть: как наставник творение из художника учинил. В назиданье промолвил: — Самое жестокое — самое чувственное, — идеально чист, несмотря на плакучую пряжу сосудов и прочих вещиц, что обвили да растеклись по стенам и земле почерневшей. Отложил скальпель, не вняв сетованиям жертвы. — Забавляйся, но не люби. Не позволь, чтоб любили тебя — одержимость толковее. Своя и собой. Каламбур, знаю. Подрастёшь — всё поймёшь. Окунув пальцы в соки, шагнул ближе, встав на колени. Поднёс руку испачканную к онемевшему ученику. — Совокупись с «праведником», нарисуй «нечестивый» сигил, оскверни церковь — пошлость! — вывел ледяной мазью — смесь из нежности и вражды: связь — узор от бровей и к вискам, как венец. — В чём необходимость иметь заслуги у Бога? Не создал нас, но печёмся об образе. — Н-нам обещ-щаны вечные м-муки, — беззвучно. Тем не менее — прочитал. — Что за слабость — подчиниться невозможность заставить! — пожурил, ущипнув. Невидимый след родильный. — Вспомни отдавшую улью, хотя живёт лишь в квартале отсюда. И отца, кой оставил! Брата не в крови, который себялюбиво оберегает. Что считаешь убежищем — Мясопёк или же?.. Куда бежишь первым? — Куда захочу! — закричал до надрыва. Зажмурился, ладонями накрыв уши. Весь сжался, затрясшись. Замотал головою из-за невозможности одолеть оглушительный рёв распятого, собственный калейдоскоп восприятий — то, что в нём, дремавши, проснулось. — Молодец. Не зря сердце к желудку ведёт. Неожиданно музыкант в мелодии чуть не сбился, монахиня-фамула спрыгнула на твердь, начав биться аугментированным челом под вуалью. Жрец поднялся с колен — отвлёкся, заслышав: — Надоедливый раб ощущений Камилла. Чёрная Тонтина здесь. Что опять? — Я у вас популярен? — реверанс. Почтения, паники нет. Лишь приветливость. — Не конечный нахал у Океана, когда шторм прибудет, — угольный гуманоид — бездны-костры, дым из пасти — в лохмотьях клерка Администратума потоптался на месте. Пошевелил лапой, явив в реальный мир сияющую громадину писчего стило. Телекинетически смочив кончик в отбросах, воздел то — принадлежность зависла над гобеленом дышавшим. — Но вы обо мне слышали, — отразил выпад. — Говори, — отсёк туман в облачении, боком встав. Чтобы видеть сквозь занавесь огорожи. В самом деле многие отвергли их — пакт коллективный. Не всяк готов. — Взыщу ещё, чтоб остаться в полуплоти. Женщина заверещала, вывернутая наизнанку. — Преобрази в предмет неказистый. Скуй мне вечный источник. Пускай подношения делятся. Для него, — назад показал. Ещё левее — сумел б обмануть — обморочный виртуоз нот рядом. — И меня. Пусть забудет об этом. Уже наложил печать. Вот моя. Цыкнул, подозвав аки канида. Канцелярист всё начертал. Без предупреждения растворился в облаке имматериальной угрозы — гравитация изменилась, пространство взорвалось. Откинуло по углам, сделав воздух водой. Через пять минут на чистый пол камнем упал холст. Наоборот мягко — священник с выкормышем на руках. Органист переломил хребет. — Видишь, как просто, моя драгоценность, — улыбнулся Мажике. Разомкнул тиски, дав забрать артефакт. — Что ты видел? Теперь у нас есть картинка. Покажет слабость любого. — Явилась мирная тень Зверя-Секретаря и дала нам подарок, — непонимающе-удивлённо ответил Диан. — А где сестра и что с мастером?.. — Не волнуйся. Ведь тебя научил? Сестрица же испугалась и убежала — израдница! — присел на корточки проповедник, дожидаясь пока воспитанник нашёл б в беспорядке своего грокса. Как подкрался робко — эмоциональная хмарь. Забурчав что-то, всучил тёплое полотно. — Вот это морщины! О чём размышления? — Мама и без зеркала правды надеется, чтоб я сгинул, — глаза защипало. Начал тереть. Шумно высморкался в протянутый рукав ежевично-молочной хламиды. — Подумай, — культист взял в ладони его лицо. — Так ли дурно быть проклятым отражением? Тебя все боятся, хотят разгадать: «Почему? Почему я такой? В реальности всё иначе». А кровавое правление по справедливости хулители обзовут мрачнейшей эпохой, сколь не делай добра. Но для нас благодати и лиха не существует — невдомёк глупцам. Моя душенька, наконец я обрёл что искал. Ты не зря триста шестьдесят первый — священное число нашего господина. Настоящего сына Первосвященника и Царицы. А теперь — ну, беги-ка отсюда! Мы с тобой засиделись. В памяти свеж уговор? — Молчание — золото. Мы — оно! — Ни слова, пока не скажу. Иль откровение не снизойдёт! Стремглав помчался, распахнув двери. По коридору, и выбрался через люк. Обернулся — собор мерцал, но бродяги с бандитами да побирушки словно не замечали. Его выгнали. Узнал кто. Уралон нарушил контакт с истерзанной язвой — прореха-клякса Губительных Сил. Сцена на разный лад для смотрящего — трюк эксперта Чёрной Тонтины. Как неосторожность фанатика с искажённо-имперскими и древнейшими фольклорными наложениями, что забыл в условиях амнезии: «…И не вспомнит». Преисполнен сомнений редко. Нарочно?.. В одном дьяволист подытожил — незачем чемпиону. Не выиграет, предъявив козырь, если Тзинчу угодно. Космодесантник ретировался, не простившись. Вдогонку шуты баснословили о целомудрии.

***

Сейчас.

Что. Ты. Видишь?

Оставив заботы — продолжит завтра — погасил свет. Выгорели огни в алтарях войн. Облегчённо вздохнув, вспомнил как видеть, когда ночь наступала — маленький секрет, которым не поделился ни с кем, но возможно и догадаться. Потому к херувимам воззвал тогда в усыпальнице — не для себя. Контуры рамы обведя, легко снял ту со стенки. Понёс в спальню, прихватив с собой экзофрукт. Прислонив холст, сел на лавку. Глядя на повторение в тверди, подцепил крюком когтя кожуру, начав чистить. Неподалёку валялась грызушка — ежедневный уход. Ныне зубы сформировались (исчезли) — привык. Перьями тоже почти уж покрылся — сбросил недавно старьё. Остался сам клюв: розоватый, линялый. Прикоснулся, поморщившись — не намордник, а маска. Цитриновый цвет возвратился, как прежде застыв. Закинув одновременно в рот дольку — языком подцепил, вторым изложив: — Для чего мужчине в спальне два зеркала? — фантом повторил следом. Вспомнил игривый обман Предка — единение с чем-то великим в невыносимой красе. Величавей его, корабля, всех кто подле. Но с границами. Бог, который противен — телесный. — Посмотрим, насколько ты крепкое… Он резко бросился вперёд, вскочив, врезавшись — перезвон песенный, вой. Стекло разлетелось. И ослепило. По лицу, рукам заструилась вода — горько-червонная, прозрачная соль, а ещё медвяный нектар. Если бы ноздри могли раздуваться — впитал б всё до конечного шлейфа. Языки обвели контур пасти, слизав лимфу — сплюнув, отвергли осколки. Туша, как сполз обратно, им вторила — изгонять начала. Исцелила, умело зазоры сшив. Он упокоился, не посмев шевельнуться. Настоящая кантилена: треск, бряканье, шелест и скрип гармоничный. Содрогаясь в безмолвии, лёжа лицом в стол и нащупав картину в изножье — выдернул ту из каркаса фигуры. Кинул в освободившийся контур, где по углам маленькие ошмётки былого захватили, явив: сюжет другой. Булькающая масса из красок, души, эфира сырого и персти, переползла в гнездо новее — всё ближе. Коснувшись её израненной кистью — полосы и точки шрамов выцвели, регенерируя — узрел: Вот я. Низвергся под правом сильных в кольце. Проглотил грязь, слёзы, железо — унижение, вероятная пища. Заточил под веками, как сейчас, мир, не желая его каким был. Сгори, полыхай! Этот, все остальные! Моя б воля — вовсе не существовало. Почему вознесённый, в воспоминаньях, Природой, прозябал в низинах, изгнанный туда человеком? К тому же — не за свой соблазн. Молю, умоляю! Гул внезапный и вопли обидчиков. Визг животного, топот. Одним глазком, из любопытства… Меньше пары минут назад был на рубеже — теперь всё ещё там, но искуснее мой палач. Красивее, старше подростков… и похож на подобных мне! Как он здесь очутился? Тоже изгой родословной? Вытерев тончайшее лезвие о перчатку, упрятав то в скрытые ножны трости, господин наступил каблуком на ладонь главаря шайки, что увечен теперь — я выяснил кто кричал громче всех. Незнакомец встал на колено. Протянул мне кубики рациона. Вокруг множество тел. Их руки, туловища, головы — не понять что. Половины, четверти, трети. Ещё меньше. — Здравствуй, дерзкий воришка. Улов неудачный? — лучезарно-тепло. Будто над ним воссияло солнце — смутное представление о предмете — или белый люмен в сочетании с обогревом от труб. — Есть хочешь? — Сука, гнида, скотина… — заскулил Нат. Багрянец хлестал из обрезков ног. Я поднялся, встряхнувшись. Невнятное чувство удовлетворения, а затем ужаса сдавило в груди. Мой спаситель отвлёкся ж, грациозно к обидчику подступив. Опять обнажил диковинный — из света, его преломлений — меч. Медленно, как загипнотизировав, внезапно переставшего сопротивляться Ната, будто бы нежно провёл остриём поперёк его шеи. Фонтан крови взмыл ввысь. Не запачкал нас. — Помолчи-ка немного, пока взрослые говорят, — и ко мне развернулся, приведя в порядок клинок. У него прямая, с завитками на кончиках, пшеничная грива, обрамлявшая здорово-желтушный овал лица. Вздёрнуто-вдавленный нос, раскосая форма взгляда. — Хотел прогуляться, но здесь всё как прежде… Длань из моей сумки, детка, ты убери. Дуэ́нде очень не любит чужие ладони. Тут же я отскочил восвояси. Побои есть шанс врачевать, а это… — Кто вы? — Тот, кто давно тут живёт, — вытащил пушистую белую кавию с чёрными пятнышками на морде. Приласкал — та по-настоящему засмеялась. Механизм на пружинках? — Настоятель здешней обители. Защитник особенно угнетённых — невольников чувств, коих все оскорбляют, гонят и попирают за дар. Мне хотелось сбежать (узнать и остаться). Никакого храма в Проспектах Отлучников не существовало. Чтоб ему возразить, раскрыл было рот. Не успел. — Посмотреть жаждешь? Приведу и назад, — мужчина мне улыбнулся. Пнул мертвеца заострённым носком обуви — покрыт серебром. — Люди там будут добрее, чем этот… Мысленно я принял решение, а мой спутник точно расцвёл ещё пуще. Опасливо заозиравшись, вдруг, поспешил дальше от резни — изящной шинковки. Позвал догонять, схоронивши обратно Дуэнде. — …этот мусор. Ибо долг люксферри истинного — направить заплутавшего на верный путь, — подмигнул мне, разрешив взять под руку — как в горячке, — не тянуть мантию. И околицами повёл, а я — рядом. — Или растоптать эту презренную жизнь, как с удовольствием мы прихлопываем жука сапогом! Увязнув в трясине — всецело восстановившись — он рвал, вывел буквы, там где, как помнил, каллиграфически такие же писаны тушью астральной. Десятки им лет, больше сотни немногим:

И введи нас во искушение, и вселенные пусть трепещут от страстей твоих.

— Я скучаю, отче Камилла, — всхлипнул, с усилием пясть отдёрнув. Зарёкся больше не прикасаться. Уничтожить не смог. Оружие против врагов, личная слабость. Потешавший Его парадокс. — Хочу домой. Не в Мясопёк. В Дом Нетерпимости.