Проклятое отражение

Претворяюсь в Материуме. Столь малая, парадоксально, тюрьма величавых. Возникая, подобно свежей ране на реальности — пёстрое и серое, тёплое с хладным, — громогласно реку: — Плен мой окончен, я наконец воплощён! Ужас, трепет, задумчивость и интерес. Всего этого не нахожу в нём — но, конечно же, был готов. Всегда есть что предложить. Новый пророк — сколь приятна ирония, что жрец Анафемы отныне мой жрец, — смотрит на меня, задрав голову. Переминается с пяток на носки, пышет морливыми цветами мечтаний — их крахом. Внимательно слушает наставление о существовании двух путей. На самом деле их бесконечность и больше, а с каждым моим колебанием в миру, не-вздохом да словом нить всё хлеще расходится на фантомы цепей: одни — тонкие паутинки, иные ж монументальные кандалы. Но все нерушимы. Не теперь, нет — встреча ещё в дальнем прошлом. Двору Перемен то недоступно, однако… вижу, слышу и ощущаю. Всё потому, что откровенно желает — пожинай меня, второй ценный мой дар. Я под сердцем носил два осколка — Вог с Хайгом. Видел рассветы, где их быть не должно — на внутренней стороне век, даже если летел в Пустоте. Ты стерёг сон, в час предсмертной нужды мне являясь, — учил созидать, разрушая: жизни, поступки. Клятвы о них. А может только и бдел. Совершённое — воля моя? Ложь сладка. Но ещё краше — обман ожиданий. Разочарование в том, что надумано лично, не как было на деле. — Прежде чем мы начнём, — есть отклик. Тем не менее в природе моей любопытство. — Хочу объяснить. Другие боятся либо возносят хвалу. Игнорируем их — во всяком случае, напускные личины, — переплетаясь в замысловатом узоре беседы. — Спрашивай, бренный, — добродетельное настроение в эту секунду. Как только ответит — станет другим. Танец костей над вечно живым. — У меня нет вопросов. — «Как умру?», «Кто меня любит?», «Кого я люблю?», «Могу ли любить?», «Они — ты чуешь, о ком я, — здравствуют в мире?». — Есть гипотеза. Предположение. Фитиль сомнений. Правильно, верно — кощунство! Ты должен возлежать на перине гордыни! Всё знаешь! Но отрицаешь. — Я — это ты, — Дитя Рассвета начинает болтать. Дрожь в голосе? Исключена. Разговор с равным. Как смеет? Или же «да»? Вижу множество отражений… — И ты — я. Пусть невозможно существовать во плоти. Мы могли б поменяться местами, если Архитектору будет угодно. Опираясь на посох, склоняюсь ниже, чтоб мой глаз был на уровне с ним. Не отступает, не закрывает свои. Вероятно, я просто опять не хочу свести с ума раньше необходимого. Хотя что есть безумие? Дуновение мыслеблага Оракула Порчи. — Наш хозяин — не наш. И никому. Понимание разума — он рассудку не поддаётся. Знание, сомнение в нём. Ноль, и всё разом, — воздевает конечности так, чтоб пародировали шаль или крылья. — Ты питаешься с его рук. Моих рук. Ибо страсть материальна. И те, кто не верил, или, может, вовсе не знал, всё равно уготован для ваших столов. Лишь Труп-на-Троне «спасение». И то не для всех. Но к чему чертог, чуждый нам, породившим вас? Потчующих день ото дня? Такова участь предка — всё для чад. Порядок вещей. И вы так же признаний исполнены, но затем берёте без меры. Убей меня прямо сейчас, утолив вечный голод на миг. Или смакуй каплю за каплей, пока существую, параллельно вкушая агонию или надежды мной обращённых, как это делают с теми, кого исповедовал в казематах, будучи близким врагом. Ведаю, о чём говорю. Что лучше: простить оскорбление или ввести в заблуждение, составляя витиеватый план мести всю жизнь? Мне приятны оба исхода — я в выигрыше априори. Константа, которую не раскроить Его ножницами, если истинно верен. — Не только ему, — коротко отвечаю, в секунду низведя до состояния мошки. — Но ты уже догадался. — Я не склонюсь! — голос повышает, топнув ногой. Дыхание сбилось. Вот. Вот оно! Возвращайся на своё место. Не рождённый, где мы. — Мне же ты уступил. Он молчит, надув губы с призрачной пеной, смотря исподлобья. Я каркающе хохочу. В чём разница — всегда есть что сказать. Ему же необходимо думать, дабы сыскать словеса. Но всё равно. — Ты по-настоящему развлёк меня несостоявшейся битвой — рабов уверим в попятном. На сей раз, похоже, Непредсказуемый жаждет язык в свои легионы, не меч, — исход был предрешён. Протянув руку, когтем приподнимаю за подбородок. Чувствую как сотрясаются в калейдоскопе эмоций и ожогов телесных его оболочки. Дитя жмурится, млеет против своей воли, которую позже укрепит. Приласкав того кратким движением, отстраняюсь. Неосознанно совершает шаг следом. Опомнившись, замирает. Безмолвствует, взирая очами, в которых ещё не обнаружено изменений. Нутро есть воплощение моего света из тени — почему бы другим не заметить, ослепнув? Пусть сияют, да сам прозревает, как есть, но иначе: смертные — лампады в ночи, подле которых хищниками кружат мои братья и сёстры. Также и стан исцелю — прочь, избавлю от приговора в виде сосуда. А естество… обретёт понятные формы. В благодарность за то, что меня умещало, когда-то хранив. Нахожу в какой-то степени впрямь резонным — я это он. Но и не утверждал, что неправ. Закончив, наш обоюдный труд — Предел Необратимости — повисает эдаким пограничьем в пространстве меж двух фигур. Человечек быстро хватает клинок — не так, как обычно, — к груди неуклюже прижав, словно в объятия заключая. — Оправдаешь вложения. Ты пробуждён, чемпион. Продолжай щебетать, — повернув голову, гляжу с высоты своего роста на слугу из числа воителей Гласа Истины. — Сохраните его. Я всё сказал. Исчезаю.