Проклятое отражение

Если ты хочешь быть злым, ужасным и свободным Тогда скажи спасибо счастливой звезде за то, Что ты родился Сыном самой порочной королевы Как и я!

***

Воспылавший, словно залп корабельных орудий. Обледеневший, как сердце израдника. Понявший и не достигнувший. Узревший. Продолживший видеть. Наконец — с любопытством наблюдавший за ним прямо сейчас. И решивший перекроить положение вещей. Или отказавшийся от сего искушения. Он почувствовал его взгляд ещё раньше. Когда тот исходил из внутреннего желания отыскать, а не прямого в воплощении этой прихоти пришествия. По веяниям воздушных потоков — шорохам перьев о кожу и тихому скрежету преобразованных костей — представил: вот Дитя Рассвета село на корточки, подобно тому, как держались на жердях ветвей острокрылы. А вот — упёрло подбородок в согнутые у локтей руки. По изменившемуся направлению дыхания отметил: ещё чуть склонена на бок голова. Он не прерывал продолжительной медитации-молитвы. Лишь взирал. По-своему, тёмный апостол солгал б (однако не означало, что ложь была неприятна языку сама по себе), не придя к столь простому умозаключению, — человек любовался. Им, источаемым могуществом. Упущенным шансом — где в одном из вариантов вселенной они разделили бы не только единую веру, но и куда более возвышенное положение в отношении друг друга. Хотя в нынешнем пространстве и времени их позиции и так незавидны. Не стоило добавлять к ним ещё одно отягчающее обстоятельство в виде равенств в предполагаемом братстве, что сулило исключительно новые способы вознесения одного над другим. У Жестокого когда-то был корифей — обвинить в нелояльности сродни клевете. Бывший ученик всё сделал правильно — оттого теперь его нет. Тёмный урок, неусвоенный сторонами. Однако ж… Уралон разомкнул веки под звук хлопка смертного в ладоши. Тот улыбнулся, насколько позволяло новое лицо. Стеклянные зубы меж половинок клюва появились и исчезли, крошась. Но тут же обнажились в гримасе как ни в чём не бывало. Края щёк вместе с мышцей хохота растянулись в изгибе. Удлиннившиеся из-за дополнительных фаланг пальцы заскребли по керамиту наплечника несущего слово. Обтягивающая каркас брони живая мякоть в ответ на дерзость голодно облепила один — указательный. Который тут же обжёг едва заметным колдовским огнём, вынудив отступить на мгновение. Нарочито незамысловатые невесомые пародии на узоры, символизирующие то, чему они служили, проступили поверх других таких же — нанесённых самим космодесантником ещё сотни лет назад. А потом — растворились, поглощённые прибывающей, будто прилив, выпуклой плёнкой, омываемой жиром и кровью, что никогда не стекала за предел доспеха. Покуда те не вспоить. — Я слышал… — заговорил издалека. Их миниатюрные баталии всегда брали начало таковым образом. Брошенная фраза или полноценная беседа — фон Валанциус любил зачинать. Указывать направление. Ему нравилось созерцать каждый этап: внимательное обращение в слух, задумчивость перебора вариантов, обнаружение догадки. И озвучивание предположения по итогу. Именно его, ибо исконно верного не существовало. — В распорядке дня у астартес из числа слуг Трупа-на-Троне есть всего десяток минут, чтобы уделить время личным заботам, кои ошибочно могли бы тех тревожить. Помимо рутины службы, покаяний и тренировок. Уралон молча развернулся всем корпусом, не вставая с колен. Положил руки туда же, сцепив перчатки вместе в прообраз сомкнутой пасти. Круговое очертание оплавившихся свечей, обрамлявшее его исполинскую фигуру пред алтарём, едва подёрнулось, но не угасло. В комнате продолжил царить приятный полумрак. Глаза блеснули в темноте инаковостью порчи. Отразились в подобных. — Мой вопрос-ответ с приказом-просьбой к тебе: посвяти своему чемпиону эти минуты. Пока наша обоюдная близость к Ткачу сильнее из-за варповых бурь за бортами корабля и в его разломах, — Торговец поднялся, сменив позу на нечто типичное, — воображение выступления для публики, что его недостойна. Теперь они стали даже почти схожи в росте. Но всё равно неизбежно отличались — как и следовало из капризно беспорядочной устроенности их хозяина. Червонно-серебряное супротив лазурно-златого, мускулистое в противовес худощавому. — А опосля — продолжай, чего не совершал. И я оставлю тебя, доколе мы не прибудем к очередной гавани заблудших. — Чего ты хочешь? — Ничтожен-велик человек в своей нужде до негодяев, — собеседник начал ходить из стороны в сторону: привычка во время особо серьёзных обсуждений, что помогала ему скорее отыскать желаемый помысел. Равно он и вправду мыслеблудствовал. — Эти же вассалы лебезят, тайно уповая, что выживут, если не нанесут удара в спину. И преподносят дары. Леди Джай, прежде чем мы разошлись, как раз такова. Идём, я покажу. Тебе придётся по нраву. Тёмный апостол поднялся с колен (свечи разом потухли, комната погрузилась во мглу). И не отнять — каверзы он любил.

***

Уралон улыбнулся безгубым ртом. Хейдари либо последняя дурёха, либо — опасный гений, тонко подобравший оружие для осуществления своего плана в перспективе. Он знал, что это такое. Ибо в чём для человека самое сокровенное владение о его жизни? Отыскать в существовании истинный смысл, ниспосланный провидением свыше. Для чего они пришли в галактику, напитанную скорбью и мучениями. — Ты требуешь, чтоб я провёл ритуал, — пробегая по книжным строкам глазами, космодесантник на мгновение оторвал от текста взгляд, посмотрев на Вольного. Тот лишь молча переступал с пяток на носки, уперев руки в бока и задрав к нему голову — в ожидании вердикта. Как и всё здесь ныне, сия возможность несла за собой и плюс, и минус. Даже для него: сколь приятная услуга — избавиться от своего новоиспечённого чемпиона, но с тем и какая потенциальная потеря. Хотя, наблюдая за последним, не сказать, чтоб тот сгорал от нетерпения или же благоговел пред сокровенным знанием, обличённым в ехидно-простейшую средь форм: «Это таинство — и отворишь дверь в суть бытия». — Я хочу дополнить его по своему усмотрению. Ещё прекрасней. Астартес-предатель нахмурил остатки опалённых бровей. Каждый обряд уникален, а ошибки жестоко карались. Даже при абсолютно верном проведении бывали свои риски — такова плата возможности привлечь внимание к исключительно своим желаниям. — Я дьяволист, а не гадатель. Твоё решение, милорд. Намедни ещё в реальном пространстве они с ним взывали к Тысячам Глаз, чтоб испросить о лучшем из мест поблизости, которое подойдёт для жатвы. К нему и направились. Их флот, — воплощение Игры, — словно упряжь ретивых зверей в руках неподготовленного колесничего, а теперь на этих вожжах проросли шипы. Впились в ладони, щедро смазав железной влагой. С последующим действом — они подожгут их. Как алогичность того, когда не-псайкер, присягнув Силам, научился колдовать. Наверное, просто не привык к тому, что смертный тоже мог ведать — возвещать. Сопоставлять. Так до гротескного аккуратно, почти незаметно для себя и других, облекал лживые постулаты в подлинные. По-своему это заслуживало толики уважения. Вспомнил — усилием воли тот встал с колен в первую их встречу, пусть оная и ментальна. — Я подготовлю жертв и выберу отсек, — протянул к нему руку, требуя отдать том назад (на переливающейся драгоценностями обложке — кисти в нитях, что разрезали пальцы, сродни мосткам). Улыбнулся, уже бросив через плечо. — Не опоздай. Уралон ничего не сказал, но с «подарком» расстался. Раздумья посетило предсказание: «Пёс гонится за проблеском зари, а нюх его сбивают масло и разряды. Цепь движется за ним. Что станется — поднимешь? Хозяин иль зверёк при подлинном владыке?». Он коснулся ошейника. Как только Торговец покинул почивальню, двустороннее ярмо натянулось до предела, нарочно заявив о себе. Повода нет — это скорее пуповина, обоюдно вскормившая каждого из своих нечестивых детей. Позже, не разорвав связи, они сами продолжили питать того, что напротив. Но если растащить достаточно далече — удавят ненароком. Поэтому вернее опутать и иных.

***

Числом отчаявшиеся и преисполненные ужаса превзошли праведных. Да и тех уж муторно искать на «Дерзновении» — сопротивлявшиеся забились в самые дальние щели, наконец перестав тешить себя иллюзиями. В смиренном раболепии, однако, ни капли интереса с пользой. Но они им напомнили. Тени обрели плотность, вкусив горести дрожащих по углам. Их голоса — надрывные, увитые мольбой остановиться. Исключено — попав на язык, недоброе слово подчинило себе. — Гласите. Воспевайте, даже если не умеете. И они явятся. Для них — они давно здесь. Прямо противоположны. Те самые, про которых, декада за декадой погружения корабля во тьму, рассказывали старики во все оттенках. Неправда в конечной мере. Гораздо более тусклое сей же час обрело глубину цвета. Звон набата, хрипов в динамиках, что помножены на вой. А тем временем в платине и багрянце круга — восемь стрел по контуру, четыре грани с облезшими до кости головами местных героев; там же скованы кандалами четыре ещё живых — пора основного действа. Он доверил ему имена Пророков. Душа правоверного — для Сланат, их принца-принцессы невообразимых удовольствий. Пышущего здравием тела — Нарагу, губящему лекарю, возвещавшему неотвратимость исхода. Рыцарски-благородный ум тактика — во славу воителя Кхаана, чтоб обречённый опустился до несмыслящего рубаки. И в довершение, закон уважающего — Тезену, архитектору судеб. Ибо нет обстоятельств, которые не сломили бы, заставив однажды ступить кривой дорожкой. По стороны света они одновременно секли им глотки — каждый на себя. Чтоб под золотом лезвий две пары физически-беспокойных приумножились до перевёрнутых в бесконечности духовно-гармоничных. У хористов пошла кровь горлом. Руны вспыхнули ярче. Псайкеры зарыдали огненными слезами, омывая пламенем не сумевших укрыться. Пуповина меж ними судорожно дёрнулась, на долю момента закупорив приток живительных энергий — поменяла соотношение усилий. Торговец уволок его, осторожно ступавшего по контуру, в центр круга. Тут же рухнул на спину (кровь и разложившаяся обгоревшая плоть чужих, как пух из ложа, взмыли ввысь). Расхохотался, щёлкнув пастью. Завеса истончилась.

***

Благоухание книг — столь родственное чувство до, но с тем и угрожающе-свирепое сейчас. Сидя на полу, он открыл глаза, прислушиваясь к обманчивому безмолвию. Знал, что это такое. Рекондиум. А пясти с нитями на переплёте фолианта — Кошкина Колыбель, плескавшаяся в космоводах Вопящего Вихря. В Единый Архив — подземную библиотеку размером с планету — попадали, если искренне того жаждали. Отсюда никто не выбирался. Насколько ему было известно. И, похоже, тому, что рядом, — уже скребущему когтем по рядам бесконечных корешков. Развернувшись же назад, — облокотился на уходящие ввысь мириады трактатов под зелёным потолком, — пересёкся с ним взглядом. Обрётшая претворение цепь разрывом повисла в руке, вынуждая коснуться собственной. Только он открыл рот, чтобы сказать… Смертный жестом попросил сохранить тишину. Отвёл взгляд правее. Полки рядом тут же взорвались, выбивая предметы, будто кости ожившего создания. Шурша, обдали ветром, не задевая. Сквозь зазор проникли фигуры — измождённые, с исступлением на лицах. Впились в них своими глазками. Закричали наперебой о том, что нашли искомое. Космодесантник встал, стряхивая бумажные обрывки. Приготовился к броску. Услышал: — Не читай. Не трожь их, пройди мимо. Следуй за мной. Но оковы разорваны, и он волен выбирать. Только не из чего. Сорта скверны. Знак Повелителя, повисший украшением на звеньях поменьше, потеплел, раскрывая склизкое око. Задвигал зрачком. Сколько им уготовано? — Десять минут? — злобный вздох. — Время не течёт — время не вода! — махнул рукой, перепрыгивая горку трупов в обрамлении писаний — листы, точно саван, укрыли тела. Те образы, не обратив на них внимания, изрезали и забили друг друга. Делая шаг следом, Уралон уже смаковал его гибель. Как оказалось — стоило обождать. Канонники, ищущие смысл там, где его не могло быть. Он объяснил, лавируя под их клинками и избегая выстрелов: «Ничто не истинно». Такая простая, кощунственная, мерзко-торжественная, призывающая калечить мысль. Она танцевала здесь, переходя из свитка в книгу. Переписывала сама себя, противореча тому, что выгравировано на предыдущей странице. Дураки, возомнившие себя мудрецами. Доверившиеся фальшиво услужливой неизвестности. А сами? Он бесконечно возненавидел и возлюбил то, чего скрытно алкал. Зрелище, заставившее сотрясаться всем естеством, — бессильной ненависти пополам с восторгом. Тупая боль духа придавила разум. Уралон опёрся о стену, параллельно увидав: мальчишка быстрее его, сполз рядом, теряя сознание.

***

Снова разлепил веки уже под корабельный гул, в мелодии которого молот с наковальней, не иначе. В отличие от мнимого покоя Рекондиума. Был и другой звук — хвалебные стенанья чернокнижников над бившимся припадочно Торговцем. Тот вновь мутировал. — Ну и песни у меня друзья в голове голосили! Мы уж думали, всё, — несущий слово поморщился от восклицания кудесницы Лорда-капитана. Замер. Телепат. Колдовство в путах иллюзии. Вот про какие коррективы пустословил. Авантюра, потенциально стоившая… Чего?.. И краем глаза сразу: настырник, довлея пальцами виски, как после ночи кутежа, шагнул поближе мелкими шагами. Бесцеремонно взяв его ладонь в свои, на голову сейчас же водрузил (малые инородные выросты на черепе, раньше их не было; скоро прорастут сильнее), блаженно застонав. Равно ледышка к месту раны. Только здесь — рассудок, повреждённый вяще прежнего. Неслышно зашептал, ведь чуткий слух астартес куда острее, чем людской. Но голос — не его. — Миллениум заговоров. Ответ тебе дан. Прохвост, поверивший лжецу, что вместе обхитрили интригана — две стороны единого пути — таким нет места в аксиомах Кошки. В час нужд — предательство друг друга и больше ярких нитей гобелена. Цвети, твори. Врагов не забывай. Умолкнув, проморгался. Воззрился снизу-вверх: задал ему немой вопрос, ибо не помнил. Апостол только ухмыльнулся, взъерошив патлы человека под рукой. Корабль нежно вынырнул из Океана Душ.