Проклятое отражение

Ныне, находиться подле него равно милости, но изначально она об этом не подозревала. Слишком потерянно выглядел в первую их встречу — будто бы всё происходило не взаправду. Слишком отличался от того, что являл собой сейчас. Избрав путь ступления в огонь, так дабы стихия омывала точно обманчиво спокойное море, а не воплощала б испытание или желание сохранить кого бы то ни было ещё, окромя себя самого — он сделал свой первый самостоятельный выбор в уготованной роли. А затем восхотел ещё. Потом, когда к почившей в бездне Теодоре присоединился Эдельтрад, а Кунрад растворился — сбежав, затаившись: его враг только накинул себе на плечи плащ нового властителя по праву наследных уз, отдавая первый приказ оспоримый исключительно Императором. И ему это понравилось. Власть ему к лицу. Как обманчивое одеяние служителя Экклезиархии. Под слоями тканей тело без единого изъяна и аугмента — исключая электу — оплела крепкая броня. Где глубже, в надрезанной однажды душе, наконец, проклюнулся росток чего-то скверно-благолепного. А его тайные убеждения — весьма чудные, когда открылся ей — стали не отрицанием Повелителя Человечества, но признанием того лишь частью галактики. Гораздо более молодой, чем зародившееся «до», несомненно. Но всё равно имевшей вес. И она алкала от паствы ещё, за гранью возможностей. В сравнении с прочими, награждавшими по заслугам (грозящими низвергнуть в любой миг). Ведь он даже не псайкер, в отличие от неё. Но тот колдовал. Ворожил словами и острым взглядом через прицел винтовки. Чаще, после основных дел, только пребывал в тихих божественных славословиях и размышлениях, почти призраком ступая (как ему удавалось?) меж своих людей. Он воззвал к прошлому, что изгнал, а теперь то бередило нагнаивающиеся астральные червоточины внутри его существа, распускаясь гибельными цветами всех оттенков и форм. Впредь, не увядающими. Всё это обнажилось на нижних палубах. Собственное страдание воплотилось наяву, но чей-то решительный шёпот извне — всепроникающе-звенящий, ранящий, обещающий кару — аспидом подполз к ней, обвил, удушая внешнюю оболочку. И дальше — проникнув за механизмы восприятий, занял почётное место в рассудке. Предложил отраду. В ответ же она разрыдалась. Захлебнулась в этом чёрном сиянии, падая с головой — его рука на волосах, во взгляде притворная невинность, видная единственно тем, кто всегда одной ногой в Море Душ, но не позволил накинуть на себя удавку инициаций — позволяя творить с собой вздумавшееся. Он преображал всё вокруг себя. Здесь тоже не обошёл стороной. И вкусив Истину Изначальную с его уст, Идира взмолилась чтобы ей даровали ещё.

***

В час уязвимости, в конце пути, она кротко находилась рядом, обменявшись с ним ролями страждущего да утешителя (свидетеля, бдевшего за торжественным вознесением господина через муки). Созерцала бренную материю возлежавшую пред ней, что в кульминации всех вынесенных нош и сражений уже изнемогала от избытка ниспосланных откровений, трансформирующих плоть. Даже не рубцевалась, но именно трескалась, сочась энергиями ужасов и блаженств. Тянулась к ведьмовской натуре поблизости, окончательно повивая чарующей имматериальной паутиной. Таковое не скрыть никаким миражом, доступным Тласс и тем кого она отыскала средь чернокнижников. Как бы ни старалась. Как бы не изыскивали все разом — теперь он творил себя сам, бесповоротно подавая свой дух к столу владык против которых когда-то слепо сражался, но искупил грехи, осознанно тем присягнув. Тогда, сквозь морок полудрёмы, она услыхала его голос — царственно усилившийся в тысячи крат, хотя губы едва разомкнулись. Прозвучавший эпитафией на нескольких слоях пространства одновременно. Разорвавший ушные перепонки в кровь, выжегший личное клеймо на её душе: — Ещё. И ему ответили вновь. А она согласилась, словно тоже решала — это справедливо. Ведь была рядом, от начала к концу. Могла б подтвердить всякое высказывание с поступком. Но для Торговца пришла пора изменить саму свою реальность, ведь мир людей оказался слишком тесен для него. Другой же, приглашая достойных (не сумевших угодить новым способом) уже раскрыл вечно голодную пасть. Или эфемерно заботливые объятия.

***

Позже — чуть больше недели назад растворился на её глазах в груду булькающего мяса, кое схлопнулось, исчезая — они увиделись снова. В гротеске светомузыки ослабшего Астрономикона — там, где друкхари украли солнце. На Райкаде Минорис, зияющем демоническим столичным увечьем в полотне Коронуса, захлёстанного Губительными Силами. С битвами во имя и супротив них. Во дворце-лабиринте, у изножья невозможного трона. Подрагивая в громадной птицеподобной тени его, обретённого на время, физического воплощения и видя зажатой в руке тончайшую драгоценную вожжу её участи, разошедшуюся на множество мелких прозрачных вероятностей — поняла почему Диан никогда не просил (ещё) о предсказаниях. Он знал. Последнее что Идира промолвила, широко улыбаясь, прежде чем навсегда онемела и заняла место по правую руку от своего Герольда — эти речи есть благодать — провозвестие свихнувшейся Вигдис, ознаменовавшей возвращения их повелителя с той стороны: — Валанциус идёт.