Государь Мордора: Ангбанд

— Адар!! Голос майа разнёсся по пустым коридорам крепости. Адар мучительно медленно прикрыл глаза. Он никогда бы не подумал, что в его положении возможно скучать по Мелькору, но он скучал. Майрон достал всех: Мелькора пленили и заточили валар, и Майрон объявил себя главным. Балроги его главенство признавали весьма условно, могли себе позволить, но вот у Адара, отца орков, такой роскоши не было. Хамить майа бывший эльф мог только под присмотром своего «создателя», питавшего к нему необъяснимую слабость, но в его отсутствие никто бы за него не вступился, а смотреть из небытия на то, как вернувшийся Мелькор наказывает своего слугу за его гибель, Адару не хотелось, приходилось слушаться. — Адар, тебя мачеха зовёт, — хмыкнул один из балрогов, с которым Адар в редкие моменты, когда Майрон забывал о его существовании, радостно отправлялся в патруль. Мачехой Адара Майрона прозвал Готмог, предводитель балрогов, и все огненные демоны с удовольствием повторяли за ним шутку, от которой Майрон полыхал не хуже них самих. Адар и Мелькор гармонично звали друг друга «творение» и «создатель», но однажды Мелькор в похожем на монолог диспуте о своей возможности творить назвал Адара своим сыном по подобию, как эльфы назывались детьми Илуватара, Майрон заикнулся, что это не совсем так, и огрёб от тёмного вала, не терпевшего сомнений в своих словах. Присутствовавший Готмог хмыкнул, что Майрон так относится к Адару, потому что ревнует, ведь майа, даже тёмный, это однозначно творение Эру, избравшее свой путь, а вот Адар – представитель нового вида. Совершенно нового, созданного Мелькором, его создание, его дитя. «Роди, — посоветовал опешившему Майрону Готмог под хохот повелителя. — И станешь любимой женой. А пока не родил, люби чужого ребёнка». — Лучше бы я был сиротой, — отозвался Адар, собираясь. — И ведь я не нужен, однозначно я там не нужен. Он просто хочет, чтобы я стоял и смотрел, как он изображает из себя Мелькора. — Ну ты же стоишь и смотришь, — хмыкнул балрог. — А что я могу?! Я огнём не повелеваю, знаешь ли, как все вы, к тому же у меня мои дети, если я не явлюсь, он что-нибудь с ними сделает. — Ты сам сказал, — прогудел демон. — Лучше быть сиротой. Без никого. Тебе же стало проще, когда ты остался единственным из мориондор в Утумно? Твои уруки и так смертны, какая разница, проживут они мгновением больше или меньше? А теперь вспомни, что с тобой было, когда умирали мориондор. Представь, они были бы живы сейчас, и любой твой шаг в сторону стоил бы их вечности, а так… Майрон просто задует очередную свечку. Благодари Мелькора, что сделал твоих детей смертными. — Моя благодарность не знает границ, — прошипел Адар, надевая тёплый плащ. Рядом с балрогом ему не нужна была защита от холода, но предстоял переход по высокой стене, где ветер едва не сбрасывал вниз, на лёд. Он вышел из башни, с ненавистью глядя на белый-белый снег, слепивший даже в темноте своей чистотой и нетронутостью. Огляделся – никого, и сделал, наконец, то единственное, что в царстве холода приносило ему радость: разбежался и заскользил по припорошенному снегом слою льда до самой лестницы. Во имя этой забавы Адар отказывался от шипастых обвязок на сапоги, с которыми ходили его дети. Он вошёл в зал весь в снегу, едва заставив себя запихнуть неконтролируемую радость под обыкновенное брезгливо-скучающее выражение лица, которое раздражало Майрона сильнее его явного недовольства, и сразу же натолкнулся на тело одного из уруков. — Отнести в северную казарму, — тихо велел он двум живым, глядящим на него со смесью ужаса и облегчения от его присутствия, переступил через труп, зная прекрасно, что если он его обойдёт, Майрон посчитает это нерациональным использованием половины секунды и окрысится ещё сильнее и не позволит даже проводить павшего достойно. — И для чего ты вытащил меня из дозора? — повысив голос, спросил Адар. — А что ты забыл в дозоре? — глаза Майрона сверкнули. — Высматриваю, не возвращается ли повелитель, — оскалился Адар. — Чтобы спросить, какого хрена ты сокращаешь численность его войска из-за своей несдержанности. В чём провинился тот урук, что ты решил его убить? — Некоторые твои дети настолько тупы, что смерть для них – это милость, ведь одно существование в непонятном мире несёт им лишь страдания, — отозвался Майрон. — Научи уруков слушать и понимать то, что я говорю. — Ты сам запретил мне учить их грамоте и языкам, — пожал плечами Адар. — А потом удивляешься, что они не понимают твоей речи. — Дай тебе волю, ты начнёшь учить их благородным ремёслам! — Майрон снова вспылил. — Они солдаты, которые должны исполнять приказы. Меня не было два десятилетия, а ты за это короткое мгновение умудрился превратить их из армии в стадо. При повелителе они не отличались такой тупостью и всё исполняли. — Мелькор отдавал приказы мне, а не моим детям, — Адар с удовольствием назвал Мелькора по имени. — А с ними говорил уже я. Ты сам сначала исключаешь меня из цепочки, а потом бесишься, что твой ювелирный молоточек не гнёт якорные цепи. — Уруки должны подчиняться мне, а не только твоему слову! Ты хочешь оставить их в положении твоих детей, чтобы ты один говорил с ними, но они – армия, а не твоя семья! — Мелькор не считает, что моё присутствие как-то посягает на его власть, — невинно проговорил Адар. — Может, потому что он не сомневается в ней, ибо он на своем троне, а ты на чужом и временно. Майрон полыхнул глазами снова, руки его засветились изнутри, как раскалённое железо, но он смолчал, зная, что Адар моментально вцепится в любое неосторожное слово, которое можно понять как мысль о бунте против Мелькора. Ведь урук абсолютно прав, он на чужом троне, который занимает в отсутствие повелителя и то, только благодаря тому, что тот об этом не знает. При Готмоге Майрон всегда стоял рядом с троном, не касаясь его даже. Сидя на нём, он общался только с Адаром и уруками, которые ниже его по значимости и званиям. Но вот только Адар был тем, кто может всё испортить одной беседой по душам с создателем: Мелькор иногда впадал в настроение благодушия и созерцания, обозревал плоды своих трудов, и Адар был тем единственным плодом, который мог поддержать беседу, не падая ниц каждые две секунды. Что Майрона выводило из себя, потому что Мелькор сам иногда, тоскливо вздыхая, сетовал на то, что Адар получился той ещё костью в горле и занозой в заднице со своим дурным характером и катастрофической предвзятостью по отношению к урукам. Но стоило Майрону с этим радостно согласиться, предвкушая, что наконец-то повелитель избавится от этого взрывоопасного фактора, как Мелькор, сменив раздражение на гордость творца, возражал сам себе, мол, Адар весь в него. Его хаос, упрямство и совершенно несистемное мышление – черты, которые он передал своему творению неосознанно, но как иначе, он ведь порождение его искры и воплощение его мыслей. Майрон от такой бессовестной лжи на стену лез, но сказать Мелькору в лицо, что тот вообще-то Адара не создавал, а просто взял готового эльфа и переделал, означало подписать себе смертный приговор. Он ждал, что сам Адар возразит, он ведь прекрасно помнит и своё искажение, и своё пробуждение, об этом свидетельствовала его одержимость идеей возвращения себе своей эльфийской супруги, но Адар соглашался с Мелькором и даже называл его по имени, говоря, что творение всегда может звать создателя истинным именем, не используя титулы и прозвища, ибо это для слуг, сколь высоко бы те ни сидели. Как наличие жены из Пробуждённых сочеталось с уверенностью Мелькора в том, что он сам создал Адара, Майрон понять не мог, но как-то сочеталось, и Мелькор как-то преподнёс Адару великий дар: три дня времени и подчинение любого, включая самого Майрона, на то, чтобы он вернул свою супругу. И обещание, что она будет принадлежать только самому Адару, никто не тронет её, кроме него самого, даже сам Мелькор. Адар, первый из тринадцати мориондор, взял с собой всех своего рода — уруков тогда ещё не существовало — и отправился к авари, думая, что его Эстель, такое имя она приняла, когда осталась одна, может прятаться у них, но её не было с ними, и авари отказались указать ему путь. Он залил кровью весь лес, где они жили, и озеро стало алым, но её не было среди них, и на исходе третьего дня он вернулся ни с чем в Утумно, раздавленный осознанием, что у него был шанс, он просто сам не сумел им воспользоваться. Майрон, которому до этого Адар едко велел не лезть, несмотря на то, что Мелькор позволил ему приказывать самому майа, не мог удержаться от насмешки, что, видимо, вечные поиски супруга привели Эстель в Валинор, где ей стало не до него. Он думал вывести Адара из себя, чтобы тот рявкнул что-то про связь Пробуждённых, что их задумал парой сам Эру – пусть Мелькор услышит и перестанет наконец-то воспринимать его как своё создание, но Адар даже в состоянии чёрного отчаяния и бессильной злобы головы не терял. «Я заслужу награду снова, у меня будут другие три дня, — проговорил он, нагло глядя Майрону в лицо; громадная тень на троне за его плечом позволяла ему. — И если она в Валиноре, я заберу её оттуда вместе с камнями, на которых она там стоит». — Хватит убивать моих детей из-за того, что ты не можешь справиться с собственным страхом перед Мелькором, — сказал Адар. — Что у тебя не получилось, раз ты на них срываешься? Чем он может быть недоволен? — Всем, — тихо проговорил Майрон. — Чем угодно. Всё недостаточно. Всё не соответствует. — Чему? — устало спросил Адар, и майа почудилось в его тоне что-то, похожее на сочувствие, из-за чего он оскорблённо вгляделся в физиономию урука, но, кроме выражения крайнего скептицизма, прочесть ничего не смог. — Мелькор не отдавал конкретных приказов. — Утумно разрушена, — отозвался Майрон. — А эта крепость – всего лишь западный форпост. Её не переделать в главную резиденцию, даже будь у нас тысяча лет и сотни тысяч уруков и балрогов. — А кто тебе сказал, что это нужно? — спросил Адар, подходя ближе. — Тронный зал тут почти такой же, стены высокие, башни шпили в облаках теряют. Подземелья меньше, но ты и сам знаешь, что он их создаёт сам, ты на это не способен. Придёт — сам сделает, что ему нужно. Или ты тонко намекаешь мне на то, что считаешь, что он вернётся бессильным? — Он в плену и один против всех, кто одной природы с ним! — Майрон совершенно смертным жестом обхватил голову руками. — Не думаю, что с ним обращаются там… должным образом. — Но ты веришь, что он оттуда может сбежать. — А ты нет? Не веришь? — подозрительно спросил Майрон. — Сомневаешься в его силах? — Не приписывай мне собственные сомнения, — резко оборвал Адар. — Он вернётся во всём своём могуществе. — Так и будет, — майа внимательно вгляделся в глаза Адара, но не узрел ни тени сомнения, словно он был действительно честен. Но Майрон знал, кто перед ним. Никто из эльфов не был создан способным на ложь, но Адар был тем, кто придумывал понятия в новом языке, и это развязывало ему руки. По сути дела, у него было два титула на выбор: отец уруков и отец лжи. Он выбрал первый. Но Мелькор обратил на него свой взор только потому, что из всех пленённых им эльфов лишь Адар, тогда носивший другое имя, солгал ему в лицо – Мелькор счёл это шагом себе навстречу. Первый и главный из тринадцати мориондор, Адар умудрялся единственным считаться «творением», а потом остался в принципе единственным. В Ангбанде он уже был в одиночестве, и Майрон замечал, что его отношение к нему самому несколько изменилось. Адар стал менее невыносимым без Мелькора, если не задевать его уруков. Майрон искал в этом скрытый замысел, ведь не мог же Адар смягчиться из-за простой тоски и невозможности с кем-то поговорить. — Я не хотел убивать урука, — признался Майрон. — Это вышло случайно. Он сказал мне, что не знает, где тебя найти, а я не хотел звать тебя во всеуслышание. — Держи себя в руках, — посоветовал Адар. — Зачем ты меня звал? — Он придёт сегодня, — едва слышно проговорил Майрон. — И не один. И я тебе не говорил. Адар удивлённо глянул на него, потом подошёл совсем близко к трону. — Мне орать мой вопрос, чтобы ты там наверху меня услышал? — спросил он. — Я ж не ты, чтобы говорить шёпотом за сто ярдов. Спустись, или Готмог тоже услышит, что я хочу спросить. Майрон плавным движением соскользнул с трона и словно стал меньше ростом; теперь они с Адаром были практически одинаковыми, Майрон даже немного ниже. Рыжие его волосы сами собой заплелись в косу. — Кто с ним придёт? — тихо спросил Адар, наклонившись к его плечу. — Этот кто-то из Валинора? Он привлёк на нашу сторону кого-то из айнур? Майрон покачал головой. — Помнишь, кто появился в Утумно почти сразу после тебя? — проговорил он. — Та, кто с ним, похожа на них, точнее, они на неё. Он вывел их, думая о ней. Адар несколько мгновений думал, потом глаза его расширились в ужасе понимания. — Почему ты не называешь её имени? — спросил он, справившись со страхом. — Это значимо, или ты просто не желаешь его произносить? — Она может откликнуться на зов, — нехотя сказал Майрон. — Я хотел бы встретиться с ней при повелителе. Никак не наедине. — А я тебе зачем? — Убери своих детей отовсюду, где их быть не должно, — произнёс майа. — Или она решит, что это угощение в её честь. Адар почувствовал, как холод бежит по спине. Глаза Майрона словно отражали огонь костра, которого не было, и в глубине этого огня урук подумал, что увидел понимание. Ещё не сочувствие, но уже не безразличие. — Готмог!!! — рявкнул Адар во всю мощь лёгких и закрыл глаза, прислушиваясь. — Если я и приду, то только для того, чтобы всыпать тебе кнутом, раз считаешь, что можешь меня звать вместо того, чтобы прийти самому! — отозвался балрог откуда-то. — Он в западной башне, — безошибочно определил по источнику звука Адар. — Сколько у меня времени? — Я не знаю, — отозвался Майрон. — Как только я узнал, то сразу велел позвать тебя. Адар коротко поклонился и вышел, так и не сумев выдавить из себя ни слова благодарности, хотя было за что: Майрон предупредил его, чтобы не допустить смертей среди его детей. Он даже не подумал о том, что майа вложил столько сил в армию уруков, их вооружение, включил их в столько планов, что одна мысль, будто солдаты могут превратиться в ужин вечно голодной союзницы Мелькора, приводила его в бешенство. Но Мелькор же не послушает самого Майрона: он возлагает такие надежды на неё, что может подумать, будто армия смертных ему и вовсе не нужна. А к Адару он прислушается – творение ведь, создание, чтоб он сгинул… Адар любил и берёг уруков, но никогда не обольщался на их счёт. Балроги надсмотрщики, и их жестокость куда более эффективна его слов, когда необходимо сделать что-то быстро, поэтому он шёл сейчас к Готмогу, на ходу перевязывая руки оторванными от плаща полосками ткани. Даже нет времени найти приличный бинт. — Я тебя не звал, просто хотел узнать, где ты, — мирно сказал урук, входя в башню. — Дай мне кнут и десять твоего рода. У меня есть час на то, чтобы загнать всех уруков в казармы, ну, кроме тех, кто служит в замке. — Мачеха твоя совсем уже, — хмыкнул балрог. — Кнут бери насовсем, а то как ты: с уруками – и без кнута. — Я тоже урук, — напомнил Адар. — А кнут мне нужен, чтобы твои балроги меня вместе с остальными не заперли. — Хозяин возвращается, — удовлетворённо заворчал Готмог. — Забегали, забегали вы с Майроном. Ничего, не убежите. — От кого? — спросил Адар, выглядывая в окно. Готмог не отдал ни единого приказа, но балроги уже начали сгонять уруков, кнуты так и щёлкали. Неужели Готмог уже знает о гостье, и Майрон не единственный, кто поддерживает с господином связь, вопреки его собственному убеждению? — Я помню, как ты визжал, когда попал в лес пауков, — ухмыльнулся балрог. — А теперь сюда идёт великая паучиха, по сравнению с которой зверушки Утумно — комары. — Ну, начнём с того, что визжал не я, и я там был не один, — напомнил Адар, наблюдая за тем, как огненный кнут прохаживается по суетящейся толпе, и на воющих от боли уруках загорается их одежда. — Точно, ты потерял сознание, — поправил себя Готмог. — А закончим тем, что ты тоже не называешь её имени, вероятно, из глубочайшего почтения, не так ли? — Я могу назвать Унголиант по имени, если захочу, — отозвался балрог. — Но ты прав, что прячешь своих детей. Дурная привычка: кормить своей армией союзников, какими бы великими они ни были. Запомни это, маленький урук. Пожертвуешь своими ради чужих, лишишься и тех, и других. — Ты-то откуда знаешь, что Майрон убил одного из моих детей? — устало спросил Адар. — Я не знал, — сказал Готмог. — Я просто сказал. Если ударить Майрона этим кнутом, ему будет очень больно, но мне будет тебя не хватать. — Учту на будущее, — Адар сильнее сжал рукоять кнута, горячую даже сквозь повязку на ладони. Адар появился в северной казарме, понимая, что у него катастрофически нет времени. Тело убитого Майроном урука лежало у самого входа в углу, Адар быстро глянул на него, но не стал даже подходить. Кнут в его руке горел и освещал вытянувшиеся физиономии его перепуганных внезапной жестокостью детей, впервые видящих своего отца с орудием надсмотрщика в руке. — Никуда не выходить, — велел Адар, обведя взглядом все четыре яруса громадной казармы, уходящей глубоко под землю. На самом нижнем горели бездымные жаркие костры. — Если не будет прямого приказа от меня, Мелькора или Готмога. Приказы Готмога передают только те, кто его рода! — А Майрон? — опасливо спросил старший по верхнему ярусу. — Я сказал, — Адар повернулся к нему, несколько мгновений всматривался в заплывшие глаза урука, потом вновь посмотрел на остальных. — Ни звука, или вас сожрёт сама тьма. — Ты будешь с нами? — спросил кто-то из толпы, и уруки вновь загалдели. Адар поднял руку, призывая к тишине, но его не послушали. Щёлкнул кнут над головами; уруки замерли, ошарашенно глядя на Адара. Балроги переглянулись и ухмыльнулись, даже не шевельнувшись. — Ни звука, — повторил Адар. — Я буду встречать повелителя мира и его гостей, как тот, кто говорит от нашего рода, от уруков. Но вас не должно быть ни видно, ни слышно. — Не будет, — хмыкнул один из балрогов. — Иди, Адар. А лучше уже беги. В голосе балрога почудились интонации Готмога; Адар знал, что если захочет, главный из демонов может смотреть на мир глазами любого из своего рода, но и не подозревал, что и говорить ими тоже. И он побежал. Он влетел в замок в момент, когда начали открываться громадные ворота. Майрон глянул на него, задохнувшегося от бега и засыпанного снегом, и брезгливо отошёл на несколько шагов. — Трон вытер? — шёпотом спросил Адар. — Чего?! — Ну, ты же обделалася, когда понял про Унголиант, — урук вовремя прикрыл глаза, чтобы их не резануло огненной вспышкой, и с удовлетворением отметил, что майроновский фейерверк полыхнул именно тогда, когда Мелькор переступил порог. Он был один. Адар никогда в жизни так не радовался, видя его одинокую фигуру, огромную, но в сравнении с масштабом замка всё равно скромную. Мелькор часто принимал вид, сравнимый по размерам с собеседниками, значит, он всё же настроен говорить с ними двумя, даже не с Готмогом. Адар не удержался и шумно выдохнул, едва не рассмеялся, но тут воздух застрял у него в глотке. У Мелькора всегда была тень. Тройная, какой бы источник света на него ни падал, он отбрасывал три тени, лежащие позади него, как мантия правителя стелется по земле. Но на сей раз за ним двигалась сплошная бесформенная чернота. Мелькор шёл неспешно, вальяжно даже, словно в Валиноре отдыхал и набирался сил, по узкому мосту от привратной галереи к тронному залу без стен, отделённому от остальных помещений замка колоннами и лестницами, а тьма за ним ширилась по мере его приближения, словно стирая собой все предметы. Адар точно знал, что ворота за Мелькором не закрылись, он не слышал гулкого стука створок, но, глядя за спину повелителя, не видел куска звёздного неба, с которого звездопадом летят снежинки. Там вообще ничего не было. Майрон рядом с ним невольно качнулся назад на полшага, глядя туда же. Мелькор на мгновение остановился, достигнув конца моста, и наконец ступил на гладкие камни собственного тронного зала. Он шёл медленно, царственно, словно лава, вытекающая из вулкана, медленно и неумолимо накатывается на цветущие земли, стирая их в пыль. Он шёл поступью рока. И поскользнулся. Адар издал короткий нервный смешок и изо всех сил сдавил зубы, готовясь к тому, что в лучшем случае полетит сейчас под мост, туда, в ров, где бесновались варги. Мелькор удержал равновесие. — Это Майрон велел полы намыть, забыл, что в холоде вода замерзает, — мгновенно сказал Адар. — Это ложь! — возмутился Майрон. — Никто ничего не мыл здесь! — А кровь ты чем смывал, слезами? — огрызнулся Адар. — Истеричка. Он убил урука с утра, а потом мыл полы, чтобы ты не узнал, что он убивает твоих солдат. Майрон открыл было рот, но тьма за спиной Мелькора вдруг распахнула три пары алых глаз. Адар почувствовал, как нервная дрожь превращается в настоящую панику: темнота словно стала ещё плотнее, подобралась, как собираются в одну лужицу капли расплескавшейся ртути, и проявились очертания чудовищной паучихи с десятью суставчатыми лапами. — И это командиры моей армии, — со вздохом сказал Мелькор Унголиант. — Майрон бывший ученик Ауле, а Адар… — Ты говорил, твоё создание, — прострекотала паучиха, и Адару совсем не понравилось, что она о нём знает. Как Майрону не понравилось то, что о нём повелитель своему главному союзнику ничего заранее не сказал, а про проклятого урука уже похвастался. Мелькор перестал обращать внимание на них и прошёл со своей гостьей дальше, демонстрируя ей замок, словно это был не отдалённый форпост, а Утумно в расцвете. Адар перевёл дух, вовремя отскочил от Майрона, чтобы тот его не обжёг, и приготовился было уйти успокоить несчастных уруков, как увидел двоих из них, бывших слугами в замке и потому не запертых в северной казарме. Они шёпотом переругивались, выясняя, убирать им брошенное в нише с очагом одеяло или нет. Адар зло и беспомощно глянул на Майрона и пошёл разбираться, кляня себя последними словами. Потому что это был его очаг и его одеяло. Мелькор ещё в Утумно понял, что и Адар, и его уруки плохо переносят холод – собственно, потому он и пытал мориондор холодом и огнём, когда они ещё были эльфами. Адар мог вынести что угодно: месяцы без сна и еды, работа на износ, тысячи приказов и дел, гора ответственности, чудовищные ранения, но если ему было холодно, он переставал соображать и двигаться. Именно поэтому ещё в Утумно в тронном зале – и Мелькора не оскорбляло это бесформенное пятно в идеальной геометрии – стоял открытый постоянно пылающий очаг, а рядом с ним валялось одеяло, в которое Адар имел право завернуться и уснуть, наплевав на всё, что творится вокруг. Мелькор берёг своё творение. Крепость Утумно была разрушена, и когда Майрон занимался Ангбандом, доводя его до состояния «не стыдно поселить туда владыку мира», он не решился убирать Адара и его лежбище из тронного зала насовсем. Но терпеть одеяло и костёр прямо возле трона он больше не мог, потому сделал позади возвышения сбоку специальную нишу, которую хотя бы видно особо не будет, в которую уместил встроенный очаг и велел принести одеяло в цвет пола, чтобы не выделялось. — Может, покажешь гостье подземелья? — предложил он, бесстрашно выступив из-за колонны. — Майрон сделал оружейную. — Мне не интересно оружие, — вместо Мелькора ответила Унголиант, и её алые глаза вперились в Адара. Мелькор увидел, как тот пытается понять, в какой из шести смотреть, и фыркнул. — А что тебе интересно? — Адар вдруг понял, что прямо позади него и находится лестница в подземелья, и попытался незаметно отойти так, чтобы ни в коем случае не выглядеть как тот, кто спустится вместе с ними. Но стоило ему качнуться влево, с Мелькору, как паучиха перебрала лапами и переместилась зеркально ему. Он вернулся на место – она тоже. Адар, едва не заплакав от отчаяния, сделал последнюю проверку: шагнул назад. Унголиант повторила его движение. Где-то охнул Майрон, не сдержавшись: они оба поняли – она начала охоту. Охоту на Адара. — Кто там внизу? — поинтересовался Мелькор у Майрона. — Уруки, — отозвался тот, не понимая, к чему вопрос. — Сколько? — Одиннадцать, — мгновенно ответил майа и даже не спросил, почему он спрашивает. — С Адаром двенадцать, — вздохнул Мелькор. — Унголиант, половина твои, то есть шестерых ловишь, шестерых отпускаешь. Паучиха торжествующе застрекотала, медленно двинувшись на Адара. Тот невольно отступил на лестницу, ещё не понимая, точнее, не веря. Всё было предельно понятно. Они сорвались с места одновременно: Унголиант прянула вперёд и вниз, а Адар прыгнул вбок, мгновенно проваливаясь во тьму, только искрой мелькнул кнут балрога, который он так и не выпустил из рук. Мелькор подошёл к краю зала и наклонился над прямоугольным провалом, высматривая, что там происходит. Адар нёсся по подземелью, чувствуя, как холодный ветер обжигает кожу. Он ничего не видел, глаза после света факелов тронного зала ещё не привыкли к темноте, и единственное, на что он надеялся, это на то, что не врежется с маху в какую-нибудь колонну, чтобы достаться Унголиант не просто ужином, а отбивной. Он услышал крик. Жалость пронзила его сердце — перед гибелью, страшной гибелью, урук звал его, просил его помощи, но голос быстро затих, и в голове у Адара осталось только одно: ему надо пережить ещё пятерых. Глаза его прозрели, и он впервые мысленно поблагодарил Майрона и его помешательство на симметрии: подземелье было идеально выверенным, колонны стояли на равном расстоянии друг от друга, а ещё внизу была оружейная. Адар прикинул расстояние и за сколько он сможет до неё добежать и схватить копьё. Да, лучше копьё, чем меч — так он сможет удерживать Унголиант на большем расстоянии, если придётся вступать в поединок. Он думал, что у него есть хотя бы несколько минут, пока паучиха пожирает свою жертву или заматывает в паутину, чтобы оставить на потом: пауки из Утумно ведь так и делали, но снова видящие во тьме глаза открыли ему, что Унголиант распахнула чудовищную пасть, которой даже не было видно, когда она была закрыта, и просто положила в неё ещё дёргающееся тело. Это заняло несколько секунд, Адар даже не успел дух перевести. Он осмотрелся, пытаясь понять, где остальные уруки, глянул туда, где мгновение назад была Унголиант, но никого не увидел. И буквально кожей почувствовал, что надо бежать снова, сейчас же — рванулся вперёд и услышал, как щёлкнули жвала прямо над ухом. Оружейная была закрыта, и на частой решётке висел замок. «Будь ты проклят, Майрон, — даже не сказал, лишь подумал Адар. — Будь ты проклят навеки мной и моим народом за это!» Он прислонился лбом к холодной решётке и закрыл глаза. Он не слышал Унголиант, не видел, но ощущал её присутствие — интересно, она его сначала прикончит и потом сожрёт? Или прямо живьём, как того урука? Эта мысль показалась ему настолько невыносимой, что он больше инстинктивно, чем волевым решением отклонился в сторону, когда паучиха набросилась на него, и жвала гулко ударили по решётке. Адар не мог дотянуться до копий, но он выдернул из решётки перерубленный самой Унголиант металлический стержень, удивившись мимоходом собственной силе: злость придала ему могущества, а неожиданное оружие дало надежду. Он выпрямился во весь рост, сжимая до боли горячую рукоять кнута. Метнуть «копьё», а потом вытянуть её огненным кнутом — и плевать, что будет после, даже если она и победит, она наверняка убьёт его сразу. Адар не учитывал того, что паучиха не выделяла его среди других уруков, хотя запомнила его: он был лишь одним из двенадцати, и ей было совершенно всё равно, кто именно окажется в её брюхе, её интересовало только количество съеденного. Когда она поняла, что Адар ощетинился и приготовился защищаться, она просто бросила охоту за ним и переключилась на других уруков. Раздался ещё один крик. Четыре, подумал Адар. Машинально перехватил пробегавшего мимо него урука-подростка и втолкнул его в образовавшуюся дыру в решётке оружейной, указал на копьё и прижал палец к губам, веля молчать. Он не мог спасти всех, он знал это. Даже не понял сам, почему выбрал именно этого щенка, чтобы запихнуть его в убежище. «Адар…» начал было тот, но Адар даже слушать не стал: огненный кнут освещал ему путь, и он, перехватив поудобнее стержень от решётки, сначала зашагал прочь, потом вновь перешёл на бег. Уруки не знают, скольких из них Мелькор отдал Унголиант, и они, в отличие от него, не вооружены. Адар не стал прятать кнут, понимая, что его огонь привлечёт паучиху: он так уравнивает свои шансы со своими детьми. Пусть она гонится и за ним. Крик — удар — трое. Адар вдруг понял, что огонь кнута видит не только Унголиант: уруки заметили его, осознали, что не одни, и теперь пытались пробраться как-то к нему. Адар стиснул зубы, продолжая бег и стараясь не думать о том, что сверху за ним наблюдают, гадая, выживет он или нет. Если он погибнет за одного из своих детей, никто не защитит остальных. Мелькор сейчас явно продемонстрировал, как относится к ним. Майрон… слабая надежда забрезжила в сердце Адара, когда Майрон признался ему, что не хотел убивать того урука, и велел ему спрятать от взгляда Унголиант остальных, но доверять ему Адар не начал. Один из уруков застыл от ужаса перед Унголиант, она схватила его, и Адар со всей силы метнул импровизированное копьё, пробив извивающемуся в её пасти уруку грудную клетку насквозь. Унголиант поглотила его вместе с торчащим из него куском металла, но стрёкот её теперь звучал раздражённо, ведь не удалось поживиться трепыхающейся добычей: ей нравилось, когда они ещё продолжали биться внутри неё несколько мгновений до окончательной гибели. Двое погибнут ещё, и всё закончится. Адар всё же не удержался, глянул наверх и встретился глазами с Майроном. На лице майа был написан ужас, но Адар так и не понял, в чём его причина — в бессмысленном уничтожении уруков или в самой Унголиант. Потом. Он снова промчался мимо оружейной и на бегу схватил специально для него выставленное наружу копьё. Может, ему показалось, но в оружейной теперь прятались двое. Если так, то и славно: пусть помогают друг другу. Не успел он подумать об этом, как за его спиной снова раздался крик: «Забирай его!» — и спасённый им подросток вылетел из оружейной паучихе под ноги. Адар замер, прикрыл глаза, повторяя про себя на эльфийском: «Пусть покоятся с миром, пусть покоятся с миром». Унголиант сожрала обоих, и жертву, и предателя, не разделяя: ей было удобно, не надо больше ни за кем гоняться. Адар медленно повернулся, опираясь на копьё: легкие разрывались, он не знал, сколько длилась погоня, но подозревал, что не так уж и долго. Шестеро мертвы, и это было первое знакомство, поклон вежливости. Кнут балрога больше не казался обжигающим: по сравнению с тем, что ему только что пришлось пережить, его жар теперь казался приятным теплом. Оружие не может быть злом. Унголиант застыла напротив него, шесть её глаз внимательно всматривались в его лицо. Адар пытался восстановить дыхание и не моргал, понимая, что даже на долю секунды нельзя упускать из виду ту, что ходит по теням. Выжившие уруки смотрели на него из-за колонн, явно неверно понимая сцену: они ведь не знали о том, что Унголиант были подарены только шестеро из них. Они видели Адара, стоящего напротив чудовища с кнутом и копьём, и что чудовище не нападает, словно боится. Страха Адара они не чувствовали, обманутые своей верой в его могущество. Она отступила. Чёрная непроницаемая тьма стала обычной, привычной — Адар снова поднял голову и понял, что паучиха вернулась в тронный зал. Он сел на пол, выронив копьё, перевернулся, думая, что сейчас его стошнит, но от усталости даже этого не случилось. — Адар! Майрон звал его. Адар поднялся на трясущиеся ноги, сделал несколько шагов, держась за стену. Уруки лежали на ледяном полу, не в силах шевельнуться после погони, и только проводили его взглядами, пока он тащился к лестнице. Мелькор встретил его раскатистым смехом. Вид измученного погоней и злого до предела Адара показался ему безумно забавным, как и то, что Адар из оружейной взял кусок решётки и продолжил бегать, хотя Унголиант проделала достаточно широкую дыру, чтобы он мог влезть туда сам и вести оборону изнутри, тыкая паучиху копьями из защищённого угла. Адар, не обращая внимания ни на кого, даже не остановился перед Мелькором, дошёл до своего одеяла и рухнул на него, помня, что там его слепая зона: никто не трогает его, когда он спит. Собственные правила Мелькор уважал, поэтому несмотря на присутствие Унголиант в зале, Адар не чувствовал больше опасности. Сам собой разгорелся очаг сбоку. По характеру тепла Адар сразу понял, что это Майрон – только от его огня шло такое приятное покалывание. Адар положил кнут рядом с собой, чтоб был под рукой, и размотал почерневшую повязку на ладони. Рука ныла, но каких-то страшных ожогов он не увидел. — Я хотел сделать тебе подарок, — вдруг сказал Мелькор. Адар, только задремавший, открыл глаза. Он помнил прекрасно, что Майрон от повелителя подарки получал примерно никогда, и вряд ли сегодняшний день стал исключением, значит, милость для него самого. Мелькор продолжил. — Я ведь был в Валиноре и вспомнил там о тебе. Точнее, о твоей жене. Адар приподнялся на локте, огляделся. Ни Майрона, ни Унголиант не наблюдалось, значит, можно и спрашивать. — Ты видел её там? — Нет, не видел, и потому я стал её искать, — с удовольствием принялся за рассказ Мелькор. — Я даже спрашивал у эльфов, не видел ли кто эльфийку из первых Пробуждённых, единственную с волосами цвета осени. А потом мне это надоело, я ведь её даже не встречал никогда, и я спросил у Варды. — И она сказала тебе? Что сказала? — Она велела мне слушать песни эльдар на праздновании, что я вытерпел с большим трудом, но кое-что узнал. Эльфы поют песни о бесконечном странствии той, кто не верит в смерть своего возлюбленного и отказывается ждать его в Валиноре, но ищет его в Арде, чтобы вместе с ним уйти или остаться. — Это точно о ней, — уверенно сказал Адар. — Я сам говорил ей, что нет причин верить тому, что лишает надежды, пока не увидишь своими глазами подтверждение. — А ты жесток, — признал Мелькор. — Надежда – страшнейшая пытка, потому что она не даёт смириться со смертью и тем самым продлевает страдания. Ну, ты знаешь. — Знаю, — кивнул Адар. Майрон ему доказал. Лишь дарованная им надежда на понимание и избавление не позволила Адару, тогда носящему другое имя, отказаться от жизни и испустить дух на ледяной скале. — Ты дашь мне три дня снова? Что я должен сделать, чтобы ты дал их мне? — Твоя жена благословлена самой Вардой, — заметил Мелькор. — Если песни эльдар не врут. Но они написали их без тебя, так что, вполне вероятно, что они честны. Ты не сможешь найти её сам. — Она ищет меня, — усмехнулся Адар. — И раз сама Варда благословила её на поиск, наши пути рано или поздно пересекутся. Так что мне сделать? — Мы отправимся в Валинор, — просто сказал Мелькор. — Ты и… я? — ошарашенно спросил Адар. — Не будь глупцом, — раздражённо сказал тот. — Я и Унголиант. Что ты там сделаешь, сдохнешь? Ты и часа не пробегал в её темпе. Мне нужно забрать оттуда нечто важное, что позволит мне творить дальше, а ей насытиться. Но когда мы вернёмся, ты и Готмог должны быть за стенами Ангбанда, не в крепости. — Ты хочешь её убить, — прищурился Адар. — Потому и нет здесь ни одного из балрогов. А Майрон? — Майрон в жизни не согласится сделать то, что хочу я, и угробит тысячу лет на подготовку того, что я совершу за пять дней. А ты согласишься. — Но что я должен буду делать? Ты сам видел, я ничего не могу против неё. — Я видел то, что ты смог, — возразил Мелькор. — Ты идеальная наживка. У тебя будет одна задача: добежать до Готмога после того, как я отдам тебя ей. Адар был готов уже, наверное, к чему угодно, но не к такому. Мелькор застыл на троне: вала не нужен сон, не нужен отдых, но иногда, когда делать нечего, всесильные замирали на местах, отрешаясь от окружающего мира. Адар без сна лежал на своём одеяле, думая, что же ему делать. От Унголиант в этот раз он спасся только на том, что знал, какое количество жертв ей отдано, но сейчас он будет один. Ему нужно договориться с Готмогом о том, чтобы по возможности сократить путь до засады, но кто знает, какой приказ получит сам балрог. Не в силах выносить тишину присутствия Мелькора, Адар вскочил на ноги — тело мгновенно отозвалось болью — и спустился в подземелье. Лучше починит решётку, чем будет сидеть и терзаться неизбежным. Мысль о том, что Варда благословила Эстель, дарила облегчение. Пусть она будет под защитой валар, которой он сам не был удостоен, раз Мелькор пленил его в два счёта. Адар добрёл до кладовой, где лежали запасные стержни и инструменты, вошёл в неё, наклонился, выискивая молот по руке, и не смог выпрямиться. Всё, что произошло и произойдёт, навалилось на него, словно сошёл обвал со склона горы и похоронил его под собой. Он сел на ящик, провёл трясущейся рукой по лицу, но не почувствовал слёз. Усилием воли поднялся и вышел, но возле оружейной его ждали Майрон и несколько уруков. — Ещё не хватало, чтобы ты сам чинил решётку, — презрительно проговорил майа. — Ты командующий или кто? — Катись в бездну, — выдохнул Адар. Отчего-то подумалось, что Майрона никто бы не стал делать приманкой для паучихи, а тот ещё считает, что Мелькор ему чего-то не додал. — Твою компанию Унголиант сочла слишком скучной? — Пошли, — Майрон не стал обращать внимания на грубость. — Отвали, — огрызнулся Адар. — Я еле хожу. Ещё два раза поднимусь по лестнице и точно сдохну, и тебе это не простят. — Если б всё было так плохо, ты бы со своей подстилки не встал, — возразил Майрон. — Мне отдать приказ? Адар с ненавистью посмотрел на него и не ответил, но послушно двинулся в сторону лестницы. Формально Майрон был главным и имел право отдавать приказы, но сейчас отчего-то играл в добровольное согласие, что особенно злило. У Майрона были свои покои. Точнее, это было больше похоже на смесь кузницы с библиотекой, но Адар завидовал смертельно: у него не было вообще ничего, принадлежащего ему, кроме одеяла в открытом тронном зале и одежды, которая сейчас была на нём. Он не страдал особенно от отсутствия вещей, если не считать комнаты. Находиться всё время на виду для него, бывшего эльфа, привычного к уединению, оставалось невыносимо трудно. — Повелитель говорил с тобой, — проговорил Майрон, как только они вошли в его покои. — Да, — кивнул Адар. — О чём? — Спроси у него сам, — Адар опустил взгляд и увидел, что Майрон протягивает ему тёмный кубок тонкой работы. Он принял его и, стоило майа отпустить, с силой швырнул его на каменный пол. — Уронил, — издевательски сказал он. — Ну и ладно, всё равно я не пью вино, как сказал тебе уже раз тысячу. — Сумасшедший, — сокрушённо проговорил Майрон. — Это не вино было. Адар посмотрел вниз – и правда, на светлом камне расплылась золотистая лужица, совсем не ненавистное уруку алое вино, мгновенно относившее его к мгновению падения. — Что тебе надо? — устало спросил Адар. — Я всё равно не скажу тебе, о чём мы говорили. — И так понятно, — хмыкнул майа. — Он же был в Валиноре. Наверняка ты начал спрашивать, не видел ли он там твою жену. — Ну, раз ты знаешь, то зачем и спрашивать? — резонно возразил Адар. — Что ты должен сделать на сей раз? — У тебя что, тоже жена есть, раз ты спрашиваешь? — Может, я хочу тебе помочь, — проговорил Майрон с таким выражением лица, словно сам не верил собственным словам. Адар не вынес абсурда и расхохотался и, не дожидаясь приглашения, прошёл дальше в покои и уселся в кресло. — Чем ты мне помочь можешь, Майрон? — проговорил он, удивлённо понимая, что боль во всём теле начинает немного проходить, словно собственный смех исцелял его. — В чём твоя сила? Тишина, которая настала за этими словами, была такой, что казалось, будто все звуки умерли после этих слов. Адар даже хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, чтобы проверить, не оглох ли он внезапно. — Твоя жена тебя не узнает, — прорезал наступившую тишину высокий, звонкий голос Майрона. — Твоя песнь стёрта и написана заново. А если ты назовёшь ей своё имя, то будет ещё хуже: она возненавидит тебя за то, кто ты. — Это не твоё дело, — ровно ответил Адар. — Но как ты себе представляешь это? Пусть повелитель дарует тебе новый срок, ты найдёшь её, ты приведёшь её сюда, и исполнятся твои надежды, но что дальше? Будешь овладевать ей в тронном зале на старом одеяле? Она не вынесет жизни здесь… если останется прежней. — Ты на что намекаешь? — прищурился Адар. — Твои дети в тебя такие безмозглые, — закатил глаза Майрон. — Ты искажён, Адар. Ты больше не будешь с ней в гармонии, а эльфы умирают, не вынося даже присутствия тьмы. — И что ты предлагаешь? — Адар решил проигнорировать оскорбление, как прежде промолчал сам Майрон. — Я мастер формы, — майа сел в противоположное кресло. — Повелитель сказал, что никто не смеет прикоснуться к Эстель, кроме тебя, но если ты позволишь, я могу сделать так, что Ангбанд для неё станет домом. Ты же обсуждал с повелителем… — он едва не сказал «охоту», но вовремя понял, что Адар взорвётся, только услышав это слово. — …её возвращение к тебе? — А хочешь ты за это… — протянул Адар. Соглашаться он не собирался ни мгновения, у него и сомнений не возникло, но такой шанс выяснить, что нужно Майрону, было грешно упускать. — Я бы хотел, чтобы ты был мне верен, — Майрон внимательно посмотрел на Адара. — Неожиданно, — признал урук. — С чего вдруг такое признание? — Я не люблю, когда армию используют для забавы, — тихо проговорил Майрон. — Повелитель часто отсутствует, а его союзники теперь плохо… укладываются в понятие армии. Мне хотелось бы, чтобы был тот, кому я могу дать поручение и потом не думать о том, исполнено оно или ждёт подтверждения от повелителя. А у Майрона-то амбиции, признал Адар, разглядывая майа. Тот расстарался не бесить его, явно готовился к разговору, и это удивляло. Неужели на него произвела такое сильное впечатление невинная забава Мелькора, решившего поиграть в кошки-мышки голодной паучихой и живыми уруками? Может, испугался, что раз неприкасаемый Адар оказался под ударом, то и его самого ничто не спасёт? Это он ещё не знает, что Мелькор хочет забрать из Валинора что-то, что позволит ему творить, исказить какой-то новый вид, назначить его очередным созданием и пустить под нож предыдущие «образцы». Как сейчас, когда из-за одного плана получить что-то, что позволит творить, Мелькор легко бросил его буквально в пасть чудовищу. — Я не саботирую твои приказы, — пожал плечами Адар. — Мелькор поставил тебя надо мной, значит, я тебя слушаюсь. — Конечно, — кивнул Майрон, не сводя с него глаз. — Это по велению повелителя. Но я хотел бы знать, что тебе это… не приносит недовольства. О как заговорил, удовлетворённо подумал Адар, разваливаясь в кресле. Разговор, преисполненный реверансами в сторону Мелькора, тем не менее для обоих был ясен. Майрон: «Мне нужна твоя верность, потому что я один здесь играю по правилам. Мне нужен в команде тот, кто легко их нарушит, и его верность я готов купить». Адар: «Открытого бунта не будет, но и в спину я тебе не ударю». Никто не озвучил, но все всё поняли. И всё же Майрон со своим завышенным самомнением ещё не понимает всей глубины колодца, на дне которого они оказались. Адар тащился к Готмогу, пытаясь на ходу придумать, что ему сказать. Он же демон. Не плакаться же ему со словами: «Я жить хочу». Готмог даже не вылез из своей башни, Адар вообще не увидел ни одного балрога, пока шёл по стене и мостам до обиталища главного из демонов. Судя по кромешной тьме у южной стены, Унголиант обжилась там. Адар, стуча зубами от холода, ввалился в башню и охнул от радостного тепла. Багровый огонь не ощущался им так приятно, как пламя Майрона, но всё лучше мороза. — Если ты уже знаешь, скажи мне сразу, чтобы я тут перед тобой не распинался, — проговорил урук, встретившись взглядом с Готмогом. Тот лежал, раскинув крылья по стене и полу, заняв почти всё пространство круглой комнаты. — Знаю, — отозвался балрог. — А что Мелькор собрался забирать из Валинора, ты знаешь? — Мне неважно. — Кто бы сомневался, — вздохнул Адар. — Но Унголиант это тоже понадобится, — продолжил Готмог. — Вряд ли она отвлечётся на тебя после того, как увидит сокровища Валинора. Адар почему-то представил себе, как Мелькор крадёт у Йаванны бусы и, чтобы отвлечь паучиху, наматывает их ему на шею и отправляет прогуливаться перед воротами Ангбанда. Готмог приподнялся, потом тряхнул головой, словно отгонял назойливую муху. — Ну и мысли у тебя, — проговорил он. — А ты не лезь в мою голову! — А ты думай тише. Всем майар в округе вопишь, что у тебя в голове. — Легко сказать, — вздохнул Адар. — Вообще не понимаю, как это работает. Майрон меня явно никогда не слышит, или он нашёл бы способ спихнуть меня варгам в яму. — Потому что ты его ненавидишь, — отозвался демон. — В ненависти щит, в ярости меч. А передо мной ты словно раздет, потому что пришёл с холода в тепло, и это заставляет тебя думать, что тебе тут рады. Тихо! — рявкнул вдруг демон, и Адар машинально вжался спиной в стену. — Тебе напомнить, чей огонь спалил тебе лицо? Он не забывал ни на миг, но почему-то вообще не придавал значения тому, что кто-то делал с его телом. Ему самому это было странно. Ведь не Майрон, а Мелькор заморозил его до костей, не Майрон, а Готмог сжёг его своим пламенем. Но ненависти к ним в нём не было, словно всё то, что они творили, не относилось к нему лично. Собственное тело было для него тоже вещью, которой он не владел. — Наконец-то, — вздохнул демон и закрыл глаза, багровый огонь его почти погас, теперь едва обрисовывая контуры огромного туловища. — Как тихо. У меня есть приказ, Адар, который я выполню. Твоя смерть в приказ не входит, но если я услышу хоть ещё одну твою мысль, я задержусь на пару мгновений. Адар повернулся было к двери, но представил себе, что снова придётся идти под бесконечным снегом, и улёгся на пол. От балрога вело сухим жаром, от которого начинали побаливать шрамы от ожогов, но холод не мучил. Иллюзия разрушилась, даже не успев до конца оформиться с представление о дружбе, и Адар воспринимал теперь багровый огонь как простой костёр, сродни тем, которые разжигала Эстель, любившая вместо огня воду, но ради него наслаждавшаяся и им. Майрон не узнал до самого конца. Адар потом, будь он в силах, смеялся бы до упаду, но он отлёживался в казарме у уруков и надеялся, что теперь про него все забудут. Наверное, будь Майрон в курсе, многих ошибок удалось бы избежать. Майрон предупредил бы, что Унголиант, узревшая самоцветы Феанора, и думать забудет про живую добычу, обещанную ей: теперь куда более лакомым казался чистый свет, а после сока Древ горячая кровь была ей словно вода. Майрон бы догадался, что плата, которую паучиха потребует за свою помощь, выйдет за пределы того, что Мелькор готов был отдать. Он скормил ей все сокровища, залитые кровью Финвэ, оставив только сильмариллы, но она, поняв, что он не расстанется с ними, напала на него самого. Мелькор и представить не мог, что способен испытывать такой ужас. Адар, сидевший на скале с кнутом балрога в руке, почувствовал мрачное удовлетворение: хоть на мгновение Мелькор оказался на месте его самого, даже хуже. Унголиант, хоть и подстерегала Адара в темноте подземелий и гоняла под хохот Мелькора, пока он не добирался всеми правдами и неправдами до своего очага в тронном зале, так ни разу его и не поймала. Майрон словно заранее чуял, когда она выходила на охоту, и загонял в подземелье с десяток уруков. Адару не надо было быть неуловимой добычей, просто быстрее кого-то ещё. Мелькор же оказался с Унголиант один на один, причём паучиха теперь была могущественнее, чем когда-либо до этого, поглотившая свет Древ и море самоцветов. Она оплела ноги Мелькора чёрной сетью, и тот заорал так, что Готмог в ту же секунду вылетел из засады, а Адар рухнул со скалы. Балроги набросились на Унголиант, избивая её огненными кнутами. Чёрная паутина опадала обгоревшими клочьями, паучиха огрызалась, кидаясь то на одного, то на другого, но отступала перед вспышками огненных бичей. Адар, понимая прекрасно, что это может быть последним его деянием в жизни, поднялся на ноги, добежал до Мелькора и принялся прожигать своим кнутом путы, которыми был облеплен ослеплённый ужасом, взъерошенный и обожжённый владыка мира, который только и мог, что сжимать в руках три светящихся камня. Адар прекрасно понимал, что собственного унижения Мелькор ему не простит, но не мог удержаться: в конце концов, сам он выглядел получше после того, как Унголиант на него охотилась. И грела мысль, что Мелькор, планировавший сделать жертвой его, внезапно оказался на его месте сам. Первое, что увидел Мелькор, наконец-то открыв глаза, это был Адар. Он стоял перед ним, грязный, в саже – паутина рассыпалась зловонным пеплом от кнутов балрогов, и ничто нельзя было прочесть в его светлых, как лёд, глазах. Мелькор перевернулся, опираясь локтями на теплую от огня демонов землю, с трудом встал, продолжая прижимать к груди добычу. От боли он практически не чувствовал рук, но триумф его был сильнее боли, сильнее страха, сильнее мысли о том, что Адар видел его поверженным. — Сильмариллы, — ещё задыхаясь от своего крика, проговорил он, глядя на Адара. — Весь свет, что в мире, теперь в моих руках. — Так вот что ты хотел забрать из Валинора, — сказал Адар. — Можно посмотреть? Мелькор на миг застыл, но усилием воли оторвал руки от груди и немного разжал светящиеся изнутри алым ладони. Свет, полыхнувший из его почерневших рук, был ослепительным, но в то же время не резал глаза. Адар, приоткрыв рот, уставился на три камня, сияющих мягко, словно тепло, хотя свет был белым, потом вскинул взгляд на Мелькора — тот щурился, и слёзы текли по его щекам. Ему было больно смотреть на сильмариллы, но он продолжал упорно пожирать из взглядом, не обращая внимания на боль. Кожа на руках Мелькора словно вскипала под камнями, и Адар, только представив себе ощущение, чуть не отшатнулся. — Они будут в моей короне, — проговорил Мелькор. — Я сам сделаю её. — Ты же не будешь их видеть, — возразил Адар. — Все будут видеть, кроме тебя, если они будут в твоей короне. Мелькор на мгновение завис, потом огрызнулся, что Адару не понять, и зашагал в сторону ворот Ангбанда. Адар дождался Готмога, чтобы Мелькор как раз успел додумать его слова и сорвался уже на Майрона, а не на него самого, и когда балроги, довольные славной дракой и победой над Унголиант, вернулись в крепость, сам запер ворота и отправился в казарму. Перед дверями на мгновение замешкался, оставил кнут на земле и шагнул внутрь. Парадоксальная мысль закралась ему в голову. Сильмариллы были прекрасны, бесспорно, но отчего-то ему казалось, что с ними Мелькор стал гораздо слабее, и дело даже не в том, что на руках его отныне незаживающие раны. Мелькор рассчитывал на то, что подчинит себе свет, что сильмариллы позволят ему творить, но теперь он понимал, что они – это якорь, который будет держать Мелькора привязанным. Корона будет непомерно тяжела: камни не подчинены чужой воле. Он подумал о том, что если бы сильмариллы попали к нему в руки, он бы их обменял на спокойную тихую жизнь для себя и своих детей. Да, он бы купил за один камень страну где-то на юге, чтоб было тепло, за второй вечный мирный договор, а третий лично преподнёс бы Варде, чтоб сказала, где там бродит одна благословлённая ею эльфийка. Благослови Валар Готмога, как бы ни звучало, что тот напомнил ему держать собственные мысли под замком. Майрон страдал. Адар уже начал было зубоскалить на тему того, что сильмариллы ему никогда не достанутся, как бы он ни жаждал их, как выяснилось, что страдания Майрона – это трагедия мастера, которого не допустили к уникальному творению. Мелькор заявил, что корону для себя он сделает сам, своей рукой вложит в неё сильмариллы, а Майрону нельзя даже присутствовать. — Какая чудовищная несправедливость, — как можно более лживо посочувствовал Адар, толкая дверь в кузницу, порог которой Майрону запретили переступать. Мелькор был привычном Адару облике высокого воина, но доспеха на нём не было. Рукава простой тёмной рубахи были закатаны до локтей, и Адар увидел, что по белой коже чёрными змеями идут отметины от сожжённых ладоней, словно от ожогов распространялся яд. Сильмариллы лежали на столе, и Мелькор то и дело оглядывался на них. Перед ним лежал готовый обруч из чёрного железа, и на горячем металле пузырилась попавшая на него кровь из пораненной руки вала. Мелькор грозно глянул на дверь, услышав звук, но понял, что это Адар, а не Майрон, и вернулся к своему занятию. — Почему Майрона прогнал? — Он кузнец, — отозвался Мелькор. — Если я ещё раз услышу: «Ауле делал не так», я ему в глотку залью стакан золота. — Ну, я своего рода тоже кузнец, — сказал Адар, незаметно пододвигаясь поближе к горну, где теплее. — То, что ты сделал себе худшую кольчугу во всём мире, не делает тебя кузнецом. — Вообще-то я сам всему учился, — огрызнулся Адар. — А кольчуга мне жизнь спасла, уже дважды. Мелькор посмотрел на него долго, потом ухмыльнулся и вернулся к своему занятию. — Пусть Майрон будет твоим мастером, — сказал он. — И остаётся им, пока ты не сможешь сделать себе приличный меч. — Я вообще больше ничего не скажу, — Адар поднял руки. — А то ты сейчас отдашь меня ему в оруженосцы, и я повешусь. Мелькор усмехнулся снова, и Адар подумал, что раньше бы тот рассмеялся, но теперь словно слушал вполуха, а взгляд его то и дело возвращался к камням, сияющим в багровой темноте кузни. Не в советах Майрона дело, понял он, Майрон не настолько глуп, чтобы говорить что-то под руку мастеру с молотом, это первое, чему учишься у наковальни, просто Мелькор боится его присутствия. Того, что Майрон коснётся камней, начнёт их желать — он боится! Сам Адар ещё у ворот Ангбанда показал ему своё безразличие к ним, а Майрон, наверное, заинтересовался, и Мелькору почудилось в этом отражение его же собственной одержимости. Интересно, Мелькор сам понимает, во что ввязался? Адар снова посмотрел на его руки. Обнести Валинор, натравить Унголиант на Древа, прикончить короля эльдар на собственном пороге и украсть реликвию — если у кого-то когда-то и была надежда на спокойную жизнь в Арде, то теперь её точно нет. Непонятно, как все остальные, то Тулкас точно не спустит на тормозах. Адар представил себе, как Мелькор с торжествующим хохотом мчится из Валинора на спине гигантской паучихи, пока валар тычутся в кромешной тьме, пытаясь его поймать. Да уж, такого ему не простят. Мелькор взялся за один из камней, но с шипением выпустил его из руки, когда ладонь снова пронзило болью. Адар, даже не задумавшись, наклонился… — Не трожь! — рявкнул вала, и Адар не понял, крикнул он из-за того, что разозлился, посчитав, что чужое прикосновение осквернит самоцвет, или потому что испугался, что камень испепелит Адара на месте. В любом случае было поздно. — Я… пойду, — Адар осторожно положил камень на край стола и поскорее исчез, стараясь не думать, не замечать ошарашенного лица Мелькора, проводившего его взглядом. Уже за дверью урук посмотрел на свою руку: всё было хорошо. Как будто в его руке только что был обычный бриллиант, прохладный, с ровными гладкими краями.