197 дней до моря

Арсений Сергеевич Попов сидел в своем кабинете и смотрел в одну точку уже минут двадцать. Перед ним лежал график встреч на ближайшую неделю, но мысли были далеко. Стас так и не поправился до конца, Алена выглядела вымотанной, а сам он чувствовал себя выжатым лимоном. Вчера вечером, когда он пришел домой в двенадцатом часу, сын спал с температурой, а жена даже не вышла его встретить. Просто не захотела. Или устала настолько, что было плевать. Он достал сигареты, закурил прямо в кабинете, хотя обычно не позволял себе такого. Сережа Матвиенко заглянул, увидел дым, но ничего не сказал. Только прикрыл дверь поплотнее. В голове всплыл тот вечер в баре. Антон. Его наглая улыбка, длинные пальцы, которыми он крутил стакан, голос с хрипотцой. И сообщение, которое он так и не отправил. И то, что Сережа, оказывается, уже слил его номер, и переписка состоялась, и они даже договорились встретиться. Но встреча так и не случилась. Потому что Арсений струсил. Струсил, как мальчишка. На следующий же день после того, как они договорились о кофе, он проснулся утром, посмотрел на спящую Алену, на градусник Стаса, который снова показывал 38, и понял: он не может. Не может пойти на встречу с каким-то парнем, когда его семья разваливается на части. Когда сын болеет, а жена плачет по ночам в подушку, думая, что он не слышит. И тогда он принял решение. — Сережа! — крикнул он, затушив сигарету. Матвиенко влетел в кабинет, как ошпаренный. — Чего, Арс? — Переноси все встречи на две недели вперед. Или отменяй. Я уезжаю. Сережа вытаращил глаза. — Куда? Надолго? А как же коллекция, поставщики, показ? — Сам справишься, — жестко оборвал его Попов. — Ты не мальчик уже, Сережа. Я тебе доверяю. Если что-то срочное — звони. Но только по-настоящему срочное. Я беру отпуск. — Отпуск? — Матвиенко чуть не поперхнулся. — Ты? Ты же никогда... — Всё когда-то бывает в первый раз, — Арсений Сергеевич уже набирал номер жены. — Ален, привет. Собирай Стаса. И себя собирай. Едем к маме в деревню. На неделю, может, на две. Да, прямо сейчас. Я заеду через час. В трубке повисло молчание, потом всхлип. — Арсений, ты серьезно? — Серьезнее некуда. Собирайся. Через три часа они уже выезжали за город. Арсений сам сел за руль, отправив водителя отдыхать. Алена сидела рядом, уставившись в окно, Стас сзади, укутанный в плед, смотрел мультики на планшете. За окнами мелькали многоэтажки, потом частные дома, потом лес, потом поля. И с каждым километром Арсению Сергеевичу становилось легче дышать. Он выключил телефон. Совсем. Просто нажал кнопку и сунул в бардачок. Пусть мир подождет. Пусть все подождут. И этот бармен с его голубыми глазами тоже подождет. Или не подождет. Забудет. Так будет правильно. --- Мать Арсения, Нина Петровна, жила в старом деревенском доме, который они с отцом построили еще в девяностых. Отец умер пять лет назад, мать осталась одна, но дом не бросала. Там был сад, огород, куры и огромная русская печь, которая топилась по-черному в бане. — Сынок! — всплеснула руками Нина Петровна, когда машина въехала во двор. — Аленушка! А это что за болезный? — она кинулась к Стасу, который вылезал из машины, кутаясь в шарф. — Ангина? Ну ничего, сейчас бабка вылечит. Мед с молоком, малиновое варенье, баньку истоплю — как рукой снимет. Стас слабо улыбнулся. Он любил бабушку, любил этот дом, где пахло сеном и пирогами, где можно было бегать босиком по траве и кормить кур. Алена выдохнула, впервые за долгое время расслабив плечи. Здесь не было этих стеклянных стен, вечно орущих телефонов, секретарш и поставщиков. Здесь была тишина, только петухи орут по утрам да ветер шумит в ветвях. — Я печь затоплю, — сказал Арсений, закатывая рукава. — Дрова есть, мам? — Есть, есть, — засуетилась мать. — Ты отдыхай, я сама. — Нет, я сам, — отрезал он. — Я затем и приехал. И он пошел колоть дрова. В первый раз за много лет. Скинул пальто, остался в свитере, взял топор и принялся рубить чурбаки. Физическая работа отключала мозг. Он думал только о том, куда ударить, чтобы полено раскололось ровно. И с каждым ударом из него выходило напряжение, злость, усталость. Вечером они топили баню. Арсений парился с веником, потом выбегал на снег (в апреле снег уже почти сошел, но сугробы кое-где еще лежали), потом снова в парную. Стас сидел в предбаннике, пил чай с малиной, Алена с матерью хлопотали на кухне. И впервые за долгое время Арсений Сергеевич Попов почувствовал себя человеком, а не машиной по зарабатыванию денег. Телефон он так и не включил. Лежал в бардачке машины мертвым грузом. И все сообщения от Сережи, от партнеров, от всех, кому он был должен, оставались без ответа. И сообщение от Антона, которое тот отправил через пару дней после их договоренности: "Ну что, кофе отменяется?" — тоже осталось без ответа. Прочитано не было. Телефон был выключен. Антон прождал день. Потом два. Потом написал еще раз: "Ты там живой вообще?" Тишина. На третий день он плюнул, заблокировал этот номер в своей голове и решил, что хер с ним. Женатый мужик, которому просто было скучно, поиграл в интересного собеседника и слился. Бывает. Таких вагон и маленькая тележка. Но внутри что-то скребло. Не потому что он влюбился (Антон вообще не знал, что это такое), а потому что интересно было. Попов отличался от всех, с кем он пересекался. Не смотрел как на мясо, не пытался залезть в штаны (ну, или не только за этим приходил), с ним можно было просто молчать. А теперь этого нет. И хрен с ним. — Шаст, ты че скис? — Поз толкнул его в плечо в баре. — Клиентов пугаешь своей рожей. — Иди в жопу, Грек, — огрызнулся Антон, но без злобы. — Задумался просто. — О чем? О том папике? — Димас прищурился. — Не приходит он больше. Я заметил. — А мне похер, — соврал Антон. — Мало ли кто приходит-уходит. У него семья, бизнес. Не до барменов ему. — Ага, ага, — покивал Поз с иронией. — Расскажи это своей заднице, которая каждый вечер на дверь косится. — Заткнись, Димас, — рыкнул Антон, но покраснел. Потому что Поз был прав. Каждый вечер, входя в бар, он ловил себя на том, что ищет глазами высокую фигуру в дорогом пальто. И каждый раз, не находя, чувствовал себя мудаком. Чтобы забыться, он ушел в работу. Съемки, съемки, съемки. Конвейер. Тело использовали по полной: снимался и с мужиками, и с бабами, и в группах, и в соло. Платили хорошо, требовали много. Он возвращался домой разбитый, с синяками на бедрах и заплывшими глазами, падал в кровать и спал без снов. И не думал. Старался не думать. Но иногда, когда он стоял в душе после очередной сцены и смывал с себя чужую сперму, пот и смазку, в голову лезло. Как там этот? Вспомнил ли он вообще? Или для него тот вечер был просто случайным эпизодом, который забылся на следующий день? Антон не привык анализировать чувства. Он вообще не понимал, что это такое — любить. В его мире любовь равнялась сексу. Понравился человек — значит, хочешь его трахнуть. Или чтобы он тебя трахнул. Всё остальное — сопли, которые только мешают жить. Мать его в детстве швыряла об стены, отец пил и бил, пока не сдох от цирроза, детдомовское прошлое научило одному: никому не верь, никого не люби, бери от жизни то, что дают, и не жди большего. Поэтому когда он думал о Попове, он думал о нем в похотливом ключе. Как он выглядит без этой дурацкой водолазки? Какое у него тело под дорогим костюмом? Какой у него член — наверняка большой, под стать росту. И как бы это было — трахнуть этого серьезного дядьку, сломать его ледяное спокойствие, заставить стонать и просить. Это были просто фантазии. Сексуальные. Без примеси нежности. Но почему тогда, когда Попов не пришел, внутри что-то оборвалось? Хер его знает. Наверное, просто потому, что хороший потенциальный партнер пропал. Да, точно. Только поэтому. В одну из ночей, когда в баре было пусто, а Поз уехал по делам, оставив Антона за старшего, в дверях появился Сережа Матвиенко. Один, без босса, но с очень озабоченным лицом. — Антон, привет! — подлетел он к стойке. — Налей мне чего-нибудь покрепче. Я в ауте. — Чего случилось, Сережкинс? — Антон поставил перед ним стопку текилы. — Босс заебал? — Босс в бегах, — выдохнул Матвиенко, опрокидывая текилу и закусывая лимоном. — Уехал в деревню к матери, телефон отключил, оставил меня одного с этой долбаной коллекцией, с поставщиками, с моделями. Я уже волосы на себе рву! Сережкинс в истерике просто! Антон замер с бутылкой в руке. — В смысле уехал? Куда? Надолго? — Не знаю! Сказал на неделю-две. С семьей, — Сережа скривился. — С Аленой, со Стасом. Сын у него болел, ангина. Решил, видите ли, побыть идеальным отцом и мужем. А я тут разгребай. Антон кивнул, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. Уехал. С семьей. Даже не предупредил. Хотя почему он должен был предупреждать? Кто он такой? Просто знакомый бармен. — Понятно, — сказал он ровно. — Ну, значит, будет ему отдых. А ты держись, Сережа. Еще текилы? — Наливай, — махнул рукой Матвиенко. — Слушай, Антон, а ты не знаешь, почему он вдруг такой дерганый стал перед отъездом? Он тебе ничего не говорил? — С чего бы он мне говорил? — усмехнулся Антон, наливая. — Мы с ним два раза виделись. Я ему виски наливал, он мне — нет. Не друзья, не любовники. Просто случайные знакомые. — А он о тебе спрашивал, — задумчиво сказал Сережа, принимая стопку. — Пару раз. Так, вроде невзначай. Ну, когда мы работали. Спрашивал, как тут, в баре, бываю ли я, не видел ли тебя. А потом вдруг замолкал и переводил тему. Странно, да? Антон пожал плечами. — Мало ли. Может, ему просто скучно было. У таких богатых свои тараканы. — Может, — согласился Сережа. — Но я тебе скажу, Антон. Я с ним десять лет работаю. Никогда не видел, чтобы он интересовался кем-то просто так. Он вообще ничем не интересуется, кроме работы. А тут — бармен какой-то. Ты его зацепил чем-то. Антон хмыкнул, но ничего не ответил. Внутри что-то дрогнуло. Но он тут же задавил это чувство. Зацепил — не зацепил. Какая разница? Уехал он. С женой и сыном. Правильно сделал. А Антону пора уже выкинуть эту херню из головы и жить своей жизнью. Где секс — это просто секс, а люди — просто инструменты для заработка и удовольствия. Ночью, закрыв бар, он поехал домой на такси. Смотрел в окно на пустые улицы, курил в щелку, пуская дым наружу. И думал. Думал о том, что, наверное, впервые в жизни ему захотелось не просто трахнуть человека, а узнать его. Поговорить. Посидеть рядом в тишине. И это было так странно и так страшно, что он решил: нет. Нахуй. Не надо. Он не для этого создан. Его дело — сниматься в порно, раздвигать ноги за деньги и не париться о чувствах. Он зашел в квартиру, бросил куртку на пол, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Включил телефон, пролистал ленту. И зачем-то открыл диалог с Арсением, где последнее сообщение было от него самого: "Ты там живой вообще?" Без ответа. Так и висело. Антон нажал "Удалить диалог", подтвердил. И выключил телефон. Лег на спину, уставился в потолок. В голове всплыли картинки: Попов за стойкой, его голубые глаза, уставшие, но теплые, его голос, его руки. Член дернулся, наливаясь кровью. Антон спустил джинсы, сжал ствол рукой, представляя, что это не его ладонь, а чужой рот. Рот Арсения. Как бы тот сосал? Наверное, умело, со знанием дела. Или неумело, но старательно? От этой мысли член встал окончательно. Он дрочил, глядя в потолок, кусая губы, чтобы не застонать слишком громко (стены тонкие, соседи услышат). Представлял, как трахает этого серьезного мужика, как тот теряет контроль, как просит еще. Кончил быстро, сильно, с хриплым выдохом, залив живот теплой липкой жидкостью. Потом встал, пошел в душ, смыл все. И снова лег, чувствуя только пустоту. Секс — это просто секс. А то, что после него пустота — так это нормально. Всегда так было. Всегда так будет. --- В деревне у матери Арсений прожил две недели. Вставал рано, колол дрова, топил печь, возился со Стасом, который быстро пошел на поправку. Алена отогрелась, перестала плакать, даже начала улыбаться. Они гуляли по лесу, собирали первые подснежники, сидели вечерами у камина и разговаривали. Просто разговаривали, не о работе, не о проблемах. О том, что было давно, когда они только встретились. О Стасе, о будущем. И Арсений думал: а ведь так и должно быть. Это и есть жизнь. А не эти бесконечные встречи, договоры, показы. Он смотрел на жену, которая снова стала красивой, на сына, который бегал по двору босиком (врач сказал, полезно), и чувствовал себя почти счастливым. Почти. Потому что иногда, когда он оставался один, вечером на крыльце с сигаретой, в голову лезли мысли. О баре. О том длинном парне с кудрявыми волосами и наглой улыбкой. О том, как они сидели и молчали, и это молчание было правильным. О том, что он обещал встретиться и пропал. Но он гнал эти мысли. Потому что так правильно. Потому что он муж и отец. Потому что Антон — это ошибка, случайность, фантазия, которой не место в реальности. Телефон он включил только перед отъездом. Когда они уже грузили вещи в машину, чтобы ехать обратно в город. Экран загорелся, посыпались уведомления: пропущенные от Сережи, от партнеров, от поставщиков. И ни одного от Антона. Почему-то это кольнуло. Хотя он не имел права ждать. Он сам пропал. Сам не ответил. Сам решил, что так надо. Он пролистал диалоги. Нашел тот, где Антон писал: "Ну что, кофе отменяется?" и "Ты там живой вообще?". Без ответа. Сообщения прочитаны не были. Значит, парень просто написал и забыл. Или обиделся. Или ему стало плевать. Арсений Сергеевич вздохнул, убрал телефон в карман и сел за руль. Всю дорогу обратно он молчал, Алена дремала на пассажирском сиденье, Стас смотрел в окно. А в голове крутилось: "Живой вообще?". Живой. Но надо ли это кому-то? В офисе его встретил замученный Сережа, который набросился с кучей вопросов и проблем. Попов окунулся в работу с головой, как в ледяную воду. И снова завертелось: встречи, звонки, ткани, модели, показы. И мысли о бармене ушли на самый дальний план, задавленные текучкой. Потому что так проще. Так правильно. А в баре "PussyPose" Антон в очередную ночь мешал коктейли, материл пьяных клиентов и старался не смотреть на дверь. Получалось хреново, но он старался. Потому что он Шаст, ему похер на всех. Особенно на богатеньких мужиков с голубыми глазами, которые сначала морочат голову, а потом исчезают в неизвестном направлении. — Шаст, — Поз тронул его за плечо, — ты чего завис? Клиент ждет. — А, да, — встрепенулся Антон. — Сейчас. Он нацепил дежурную улыбку и пошел работать. А в голове стучало: "Живой. А надо ли?"