Это случилось тогда…

      Кажется, слышу, как громко хлопают дверью, но сил подняться нет. Это не образное выражение: я физически не могу соскрести себя с постели, выйти из комнаты в гостиную и проверить, Риддл ли это всё-таки пришёл или лишь показалось.       Всё так «плохо», что я даже не в состоянии оторвать руку от матраса и голову — от подушки.       Отрубаюсь. Падаю в ещё более мутный, влажный сон, чем предыдущие. В нём я от кого-то бегу — на этот раз точно, — и меня куда-то затягивает, заставляет путаться и вязнуть, а потом… отпускает.       В следующий раз просыпаюсь через некоторое время и вижу, что в гостиной горит свет, а дверь в комнату открыта нараспашку. Плед, под который я помню, как забирался, теперь лежит аккуратно сложенным на самом краю кровати, в ногах. Я же укрыт насквозь мокрым одеялом.       Откидываю его и, поморщившись, сажусь на постели.        Голова тяжёлая, тело ватное — наверняка видок ещё хуже: с воспалёнными глазами и взъерошенный. Но… Риддл видел меня и в худшем состоянии недавно — с похмелья, — поэтому через силу поднимаю собственную тушку и выползаю, как Голлум из своей пещеры на солнце. То есть, выхожу в гостиную.       — Привет, — Том, почему-то одетый в лонгслив с закатанными рукавами и расслабленные домашние штаны, сидит на диване с ноутбуком.       — Здравствуй. — Слегка морщусь от света. — Давно ты тут?       — Достаточно, — отвечает он, а потом, заметив, как я разглядываю его костюм, добавляет: — Я успел съездить домой за вещами и заскочил в ресторан за куриным супом.       — Думал, ты на пять минут заедешь, — хмыкаю, стараясь за этим скрыть неловкость.       Ему вообще не следовало бы здесь находиться: ни в домашней одежде, ни в костюме — да никак. Вообще не представляю, как он объяснил Розье, что едет куда-то с чистой одеждой… Прям так и вижу: «Ой, не беспокойся, Эван, я сейчас доеду до Поттера с охапкой шмоток, привезу ему суп и вернусь».       Даже в мыслях звучит немного крипово. И обидно за Эвана — хоть Панс его недолюбливает, но мне он не сделал ничего плохого…       — Уже пил жаропонижающее? — переводит Том тему.       Качаю головой.       — Я не…       Не успеваю договорить, как он будто продолжает мою фразу:       — Ты их не любишь — знаю. До сих пор не дружишь с лекарствами?       — Да, — отвечаю растерянно.       Эту историю, как у меня начался отек гортани в пятнадцать — пошла аллергия на сироп от кашля, — я рассказал ему очень-очень давно. После этого только таблетки, да и то в самых крайних случаях. Видимо, своего рода травма, отпечатавшаяся на подкорке.       — Я принёс парацетамол в таблетках — надёжно, как мир, — подчёркивает Том и дотягивается до журнального столика. Он откладывает ноутбук и берёт коробку лекарств, которую я сразу не заметил. — Не волнуйся: я буду рядом.       — Риддл, — поджимаю губы и подхожу ближе, обнимая себя руками. — Что ты вообще здесь делаешь?       Он смотрит с удивлением.       — Понял, что ты действительно заболел, и решил приехать.       И улыбается, гад такой.       Хорошо, что решил ответить на вопрос, а не юлить.       — Считаешь, что это позволительно для коллег?       — А мы разве когда-нибудь были тем классическим вариантом, который улыбается друг другу, когда оказывается за соседними столами? Теми, кто перебрасывается фразами «доброе утро» и «до завтра», а потом забывает друг о друге?       Точно не я. Пока Риддл был рядом, я постоянно думал о нём — Том верно говорит, — но и не переставал размышлять о том, что сделаю, каких проблем наворочу, если позволю себе окунуться с головой в происходящее.       Где грань между «хочу быть счастливым» и «не хочу никому портить жизнь»? В моей картине мира, если приходится во что-то вгрызаться зубами, отстаивать решения и границы, то это… ложно, что ли, и не так уж и нужно.       Конечно, невозможно усидеть на двух стульях, невозможно вечно оправдывать себя чем-то… рано или поздно всегда наступает момент выбора.       — Гарри, — Том приподнимает бровь, а тон становится мягче. — Стало хуже? Ты побледнел.       — Нет. Задумался.       Он встаёт с дивана, отходит к кухонному острову и достаёт из холодильника контейнер с раменом.       — Из Bone Daddies? — спрашиваю с удивлением.       Он здесь: в Сохо.       — Да, — соглашается Том. — Разрешишь мне ещё немного побыть здесь, как дома?       Фыркаю и дёргаю уголками губ.       — Так ты уже чувствуешь себя вполне как дома.       — Но всё же?       — Вперёд.       Он переливает суп из пластика в одну из глубоких мисок и ставит в микроволновку разогреваться, а пока тарелка крутится внутри на платформе, поворачивается ко мне.       Я перебираюсь поближе, устраиваюсь, как и тем утром, за кухонным островом и жду, подпирая подбородок ладонью.       — Надолго планируешь здесь остаться? — вырывается, прежде чем я успеваю обдумать формулировку.       Ладно, к чёрту.       — А ты хочешь, чтобы я ушёл? — приподнимает Том бровь, а потом со вздохом отвечает: — Пока тебе не станет лучше.       — А как к этому отнесётся Эван — об этом ты подумал? Каково будет ему? — уточняю с прищуром и подскакиваю, а потом падаю обратно, словно места себе не могу найти. — Ладно, не отвечай. Забей.       Меня достали качели. И всё же не могу удержаться от очередной реплики:       — Тебя вообще не должно быть здесь!       — Ты сам разрешил мне приехать, помнишь? — с лёгкой улыбкой спрашивает он так, словно подловил меня.       — Я не об этом…       — Если у тебя есть вопросы, Гарри, не легче ли спросить? — он подходит близко-близко и тёплыми пальцами обхватывает подбородок, заставляя посмотреть в глаза.       — У меня нет никаких вопросов, кроме одного: какого чёрта вообще происходит, Том? — пытаюсь вырваться из мягкого захвата, но не выходит. — Ты занят. Твой партнёр болен… болен намного серьёзнее, чем температура, но ты здесь играешь в няньку со мной. Почему? — Морщусь, когда Том чуть сильнее сжимает пальцы. — Почему ты не там?       — Гарри, — он сначала гладит лицо по линии челюсти, а потом проводит по нижней губе, отчего я едва не всхлипываю. — Мы с Розье не вместе.       Звучит как правда, но слишком… нереально.       — Конечно.       Если ему хочется усидеть на двух стульях, рассказав, что между ними ничего нет, когда я знаю, что Розье живёт в их квартире, то пусть думает, что я поверил.       Молчу.       — Сейчас время поговорить, — тихо произносит Том. — Потому что я тоже устал: ты бегаешь от меня, нас обоих трясёт друг от друга…       — Если ты думаешь, что так сможешь переключить меня, то глубоко ошибаешься, Риддл, — поджимаю губы.       Микроволновка звякает, но Том не отходит.       — Переключить?       — Да. Запудрить мозги, что вы не вместе, хотя живёте в одной квартире. А что потом? Будешь рассказывать, что не спите и что это всё только потому, что вы друзья?       Том начинает тихо смеяться. А я замолкаю.       Это всё температура — она, подлюка. Если бы не она, я бы никогда не открыл рот и не начал нести то, что у меня на уме, словно кто-то язык развязал.       — Ты очарователен, — выдыхает он, отсмеявшись.       А потом наклоняется, словно собираясь поцеловать, а я не могу пошевелиться — только челюсть сжимаю. Но он, к моему удивлению, лишь касается уголка губ.       — Очарователен? — переспрашиваю.       — В своей ревности.       — Я не ревную, — мгновенно реагирую. — Как можно ревновать к фактическому партнёру?..       Риторический вопрос.       Это его законное место; это длинные отношения, куда не следует запускать загребущие пальцы — а они и не совсем такие, — чтобы не получить щелчок по носу.       Увы, но я не имею никакого морального права ни на ревность, ни на эту заботу, ни на прикосновения. Ни. На. Что.       — Мы с Эвом не живём вместе, — тем временем поясняет он, а потом подхватывает меня под бёдра и усаживает на столешницу. — У нас были определённые разногласия касательно жилья, но мы их недавно разрешили. В итоге я снял квартиру в Сохо.       То есть, отдал Розье квартиру, в которой они жили…       — У него сейчас тяжёлый период, — шепчу почти беззвучно. — Зачем ты так?       — Как так, Гарри? — он вздыхает. — Мы приняли обоюдное решение расстаться. Да, сейчас есть сложности и я ему нужен, но, с его стороны, это желание, чтобы кто-то близкий был рядом в такой период, а не попытка сойтись заново. Пусть он не всегда подбирает слова и многое говорит по привычке, но это ничего не значит.       Перевариваю сказанное, а потом спрашиваю дрогнувшим голосом:       — Диагноз уже поставлен?       Тело начинает бить дрожь. Том замечает это — как замечал всегда — и стаскивает с себя лонгслив, словно не желая отходить ни на фут.       — Нет. Пока только обследования, но вероятность болезни большая, — Риддл спокоен, но видно, что слова даются тяжело. — Эван сдал анализы — ждёт результаты крови на онкомаркеры.       Том натягивает на меня лонгслив: продевает ворот через голову, помогая нырнуть внутрь.       — Когда биопсия? — спрашиваю тихо.       — В его случае её не делают, чтобы не разнести опухоль — если она есть.       У меня несколько вариантов — и все неутешительные. Надпочечники, иногда почки… мозг.       Тишина такая, что хоть режь. Том гладит меня мимолётно по бедру, будто без слов говоря, что могу спрашивать.       — Это… не мозг?       — Нет. Правое яичко. Но вероятность операции всё равно максимальна.       Опять обнимаю себя руками, подсознательно стараясь сжаться в комок, и киваю, дав понять, что понял и принял.       Он всё же отходит — чтобы достать суп, принести и поставить рядом на стол.       — И сразу хочу сказать одно: если у тебя есть вопросы, то не замалчивай. Я отвечу на любой, — говорит он после недолгого молчания. — Один раз ты уже этого не сделал…       — О чём это ты? — прищуриваюсь.       — О том дне в Сингапуре, Гарри, — отвечает Том, а я замечаю, как он поджимает губы. — Если бы ты тогда не надумал, не психанул, не убежал от меня под венец…       Чего? У меня слов не находится. Это я убежал?       — Ты меня оттолкнул!       — Я тебя не отталкивал, — качает Риддл головой.       Он оглядывается, слегка хмурится, словно силясь вспомнить, и открывает один из шкафчиков: тот, что с приборами. Берёт ложку и кладёт рядом с тарелкой. Всё это напоминает акт заботы — и несмотря на это кажется, что он будто очерчивает территорию.       — Поешь. Что-то калорийное вряд ли зайдёт, а суп…       Классика в период болезни — знаю.       — И как же это назвать? — возвращаюсь к теме, которая мучила годы. — Когда я предложил остаться на ночь в моём номере, ты поморщился и утащил к себе Малфоя, а мне «отдал» Невилла.       — Малфоя, который наверняка трахнул бы тебя в номере: сколько он об этом распинался в курилке, — парирует Том. — Естественно, я поморщился, Гарри. Ты слышал нытьё Драко? И вместо того, чтобы потом поговорить, а я считал, что мы близки, ты цедил что-то сквозь зубы, и всё больше отдалялся. Напомни, через сколько ты выскочил замуж за Штольца?       Всё было совсем не так… Или в моих глазах не так. Тогда Том Риддл-старший — в то время о главе компании ещё стоял он — поручил хозяйственному отделу забронировать номера. К моменту, когда они это сделали, оставалось всего два. Их и забрали. Я рассчитывал, что Том остановится со мной, а Невиллу «достанется» Драко. Почему было не отправить Малфоя всё же с Лонгботтомом? Зачем было «тащить» с один номер с собой. Всё равно понимаю. Ничего бы мне Малфой не сделал: он больше языком треплет, чем представляет опасность.       Том выжидающе выгибает бровь.       — Через три месяца, — опускаю глаза. — Почему? — шепчу одними губами вслух.       — Что именно?       — Почему ты тогда предпочёл Малфоя? Почему не оставил их с Невиллом?       Слышу, как Риддл тяжело вздыхает.       — Гарри, Драко сложный человек, — начинает он задумчиво. — С Невиллом они не ладили не только в рабочей среде, но и были личные разногласия. Им обоим нравился один человек — она не выбрала никого, а осадок остался. Это было до того, как ты пришёл в компанию.       Вскидываю взгляд и смотрю, как Том чуть покусывает нижнюю губу.       — Ты ведь понимаешь, что с Невиллом бы он не остался в одном номере? — дожидается, пока я кивну, и продолжает: — Я знал, что ты для него был своего рода трофеем: красивый, умный парень, немного… невинный. Его привлекали такие. Безопаснее было мне остаться с ним: я знал, что так он ничего не выкинет.       Может, так оно и было: я даже не был в курсе, что Малфой бисексуален — Невилл никогда не интересовался мужчинами.       Сглатываю, решив озвучить опасения прошлого.       — Я решил, что это намёк, что тебе неинтересно.       — Как ты понимаешь, для меня всё выглядело иначе, — качает он головой. — А потом твоя реакция — сомнительная. Не в моих правилах было бегать за тем, кто даже не захотел поговорить.       Соскальзываю с острова, опять устраиваясь на высоком стуле, и начинаю ковыряться в еде, даже не понимая до конца, что испытываю.       Облегчение, страх, злость на себя, на него, на блядского Малфоя, который тогда повернулся так не вовремя.       Теперь уже знаю, что он всё-таки «бегал», раз решил связаться с Максимом.       — Что изменилось сейчас? — в который раз спрашиваю на грани слышимости, но он различает.       — Назовём это «захотелось попробовать дать нам шанс». Пока ты был занят, начать ухаживать за тобой было не в моих правилах. Да и я дал тебе возможность быть счастливым.       Сжимаю ложку с такой силой, что пальцы бледнеют. Понимаю, что все эти разговоры с Кассиусом, весь «переезд» на место рядом — они были потому, что так захотел Том: с его согласия. Даже не молчаливого.       — Но всё усложнилось.       — Ты прав, — соглашается Риддл покладисто. — Но мы больше не дети, которыми были. Я решил обсудить всё без утаивания.       Тошнота подкатывает к горлу.       — Я боюсь, — признаюсь больше самому себе, — что момент упущен. У тебя своя жизнь, свои проблемы…       — Ты не готов? — Том опускается рядом. — В жизни всегда будут трудности. Никто не говорит, что будет легко. Мы один раз уже упустили шанс.       Он прав. Но это не отменяет страха, не отменяет того, что завтра может всё пойти наперекосяк: например, Эван решит вернуться. Ему может стать хуже… Да что угодно.       — Дело не в готовности, — качаю головой.       Не могу выговорить, что не смогу поделиться, не смогу отпустить, если что-то пойдёт не так и Том вынужден будет вернуться, чтобы быть рядом с другим. И я осознаю, что это эгоистично: в жизни есть нечто большее, чем наше желание, но ничего не могу с собой поделать.       — А в чём же? — уточняет он вкрадчиво.       — В нежелании делиться.       Том усмехается.       — Как я уже сказал, я всегда помогу Эвану, поддержу и буду рядом в тяжёлый момент. Но на этом всё.       — Я не говорю о том, что ты не должен этого делать. Да я сам сделаю всё, чтобы помочь, — перебиваю его.       Том задумывается и некоторое время молчит, посматривая на меня цепко. Он стоит, облокотившись на столешницу с противоположной стороны — я чувствую себя словно под прицелом.       — Я не закончил, — хмыкает Том. — Да, мы были близки и остались в достаточно неплохих отношениях, но то, что было, то было.       — Понял, — кусаю губу, начиная сдирать с неё кожицу.       Том тянет руку, подушечкой пальцев чуть нажимает на её край и заставляет отпустить.       — Раз мы всё прояснили, то думаю, сейчас стоит ещё немного поесть, выпить жаропонижающее, — он красноречиво смотрит на рамен, к которому я почти не притронулся.       — Побудешь со мной?       — А ради чего я здесь? — усмехается Том.       Он отстраняется, наливает воды из фильтра, а потом ставит стакан рядом.       — Мне лучше, — посмотрев на таблетки, говорю ему, а сам пытаюсь осмыслить всё то, что сейчас произошло.       И этого я и Том не могли сделать столько лет? Мы упустили время потому, что не открыли вовремя рот и не начали говорить? Нам понадобился один брак и одни длительные отношения, чтобы начать осознавать…       Мысль появляется внезапно.       — Ты же расстался с Эваном не потому, что я развёлся?       — Гарри, — Том смотрит ласковым слегка насмешливым взглядом, а потом указывает на тарелку. — Я понимаю, что ты тревожник, принимающий всё на свой счёт, но если бы у нас с Эваном не было личных проблем, мы бы не разошлись. Ты будешь удивлён, но это была его инициатива.       Подчиняюсь, активнее «орудуя ложкой», лишь бы ничего не говорить, и чувствую, как щёки горят огнём.       Доедаю примерно до половины под внимательным взглядом — разговор затухает, пока Том не протягивает таблетку, стоит отодвинуть тарелку.       — До утра я с тобой, — вдруг говорит Том. — Потом в офис, если планы не изменятся. И… если утром останешься дома, могу заехать за тобой к обеду и поедем на корпоратив.       — Так же, как поменял музыкальную систему, — чуть подкалываю его.       — Ты сам отказался кататься со мной после праздников. А я купил тебе… то, что нужно было поменять.       Становится неловко. И приятно.       Он решил поменять фары, которые уже давно поцарапаны?       — Спасибо, — выдыхаю, закидывая в рот жаропонижающее.       Знаю же, что на него не должно быть реакции, но всё равно замираю каждый раз, стоит принять таблетку.       Проглатываю.       — Всё прошло идеально, потому что я был рядом, — шепчет Том.       — Ты такой скромный, — смешливо подкалываю его. — Может, лучше доведёшь до комнаты?       Он действительно следит, чтобы я добрался до постели, помогает сменить мокрую простыню, укладывает. От его взгляда, брошенного вскользь, становится почти горячо.       А ещё так потрясающе, как когда-то, когда мы были намного ближе… И почему-то не могу поверить своему счастью: что вообще такое возможно, что спустя так много времени мы… опять начали сближаться.       Отчасти даже боюсь думать об этом, загадывать что-то, потому что кажется: только подумаешь, и не сбудется.       — Завтра Тайный Санта, — произношу вслух, чтобы поговорить хоть о чём-то и заглушить сомнения, поднимающие всё сильнее голову с каждой минутой.       — Да, — соглашается Том. — Хочешь, могу привезти твой подарок домой.       Он накидывает на меня одеяло.       — Ты мой Тайный Санта?       — Нет.       Я не удивился бы, если бы Судьба — в виде Кассиуса — так решила нас подтолкнуть друг к другу.       — А чей? — Банальное любопытство, так мне присущее.       — Завтра узнаешь, — усмехается он, а потом добавляет: — Всё. Спи.       Кутаюсь сильнее в одеяло, скольжу взглядом по торсу Тома, очерчивая каждый кубик.       — Можешь в шкафу взять футболку. Думаю, подойдёт, — перепрыгиваю на другую тему.       А ещё лечь со мной, да и вообще делать всё, что душе заблагорассудится.       — Разберусь, — он останавливается взглядом на моём лице. — Попробуй уснуть: мне бы хотелось, чтобы завтра ты был в состоянии поехать загород.       Он окружает меня заботой, от которой неудобно, но он ведь… мой? Весь этот разговор ведь был к тому, что мы вместе, так ведь?       С Максимом когда-то даже спрашивать не пришлось — он сам очертил происходящее, сам предложил выйти за него, да многое сделал сам. Я же предпочёл плыть по течению, которое привело к… рифам.       — Том…       — Всё завтра утром, — перебивает он.       Голова тяжёлая, тело ватное, словно кто-то ударил, но я решаю, что если не пойду ва-банк сейчас, то не сделаю этого никогда. А ведь это однажды уже случилось.       Делаю глубокий вдох и выпаливаю:       — Останься, прошу, и ты, — голос срывается, — мог бы воспользоваться ситуацией и моей слабостью.       Чёрт-чёрт-чёрт. Что я несу?       А сердце заходится.       — И как же это было бы? — спрашивает Риддл мягко, приближаясь и садясь на край кровати.       — Возможно, ты бы начал с поцелуя?..       Получается как-то полувопросительно. Мне безумно неловко — чувствую себя ещё хуже, чем тогда, когда намекал, что он мог бы остаться со мной в номере.       Том нависает, а я нервно облизываю пересохшие губы.       — Мне казалось, у тебя температура, — тянет он.       — Разве это может помешать поцелуям?       — Если бы только им: знал бы, что я хочу с тобой сделать.       — Мы вполне можем попытаться, — шепчу тихо-тихо, чувствуя, как заливаюсь краской.       Я слишком часто это представлял, чтобы сейчас включить заднюю передачу только потому, что у меня, возможно, какая-то температура. Она в списке важного где-то на последних местах между завтраком и утренним душем.       Том не торопится, словно давая прочувствовать каждую секунду, и опускается рядом, устраиваясь на боку; взгляд скользит по моему лицу, будто он пытается запомнить каждую чёрточку на нём.       — Том, — тянусь к нему с выдохом.       И провожу по немного колючему подбородку. Волнение не спадает.       Да я так не нервничал даже в первый свой раз — может, потому, что не так боялся облажаться?       Интересно, в этом «спорте» можно потерять квалификацию?       Отогнав мысли, прыгаю с места в обрыв: цепляюсь пальцами за плечи, дёргаю его на себя, хотя даже с места сдвинуть не удаётся, и вжимаюсь в тронутые усмешкой губы. Он придвигается сам и нависает.       Несколько секунд — ровно столько я веду. Потом он толкается языком в рот, и я не могу сдержать выдох, не могу не позволить целовать меня как угодно — перехватить инициативу. Всё на свете ему готов позволить ему…       Он вкусный. Настолько вкусный, что хочется распробовать всего, хочется остаться в этом положении — под ним — навсегда.       Кажется, он недавно ел сладкое — пытаюсь распробовать его вкус.       Моими печеньками угощался?       Ногтями царапаю кожу — впервые она не кажется мне горячей. Видимо, потому что горю сам и внутри, и снаружи.       И я сдаюсь… сдаюсь ему на милость. Кто бы знал, как же я устал от борьбы с самим собой, ситуацией, как оказалось, и с ним — а ещё с непониманием. Это было чертовски изматывающе. Мне нужно отпустить себя, нужно разрешить себе…       Скольжу пальцами по его шее, зарываюсь в мягкие пряди, будто собираясь впечатать в себя или слиться с ним в единое целое.       Он вылизывает рот, толкается языком, поглаживает им мой, а я тихо-тихо скулю в чужие губы. Тома словно торкает от этого звука: поцелуй становится агрессивным и жадным.       Пропускаю пряди сквозь пальцы и сжимаю вновь, а сам льну всем телом: пытаюсь обхватить ногами, чтобы потереться.       — Ближе, — выдыхаю, стоит ему оторваться от губ.       Том со смешком опускается, но будто бы боится придавить или сделать больно, но я-то не стеклянный.       — Ещё, — прошу требовательно.       Жажда. Это невероятная жажда; я ведь дорвался, а всё равно словно мало.       Дышу прерывисто, трусь об него, уже твёрдого и напряжённого.       Том наклоняется; ощущаю, как влажный язык скользит по шее, оставляя дорожку, которая на раскалённой коже кажется почти что спасением, и мычу.       Кончиком языка он касается ключицы, обводит её и скользит дальше — к вороту, отчего мозг плавится, и я вместе с ним.       Я подаюсь навстречу, но Том отстраняется.       — Не торопись, Гарри, — просит он, перехватывая моё запястье, а когда пытаюсь помочь ему стянуть два лонгслива, качает головой. — Я сам.       И раздевает бережно.       Стон срывается с губ: невозможно удержаться из-за того, как прохладные кончики пальцев ведут по груди, стоит только шмоткам оказаться в стороне.       Подцепив резинку домашних штанов, Том стягивает их; обводит бёдра, сжимая кожу.       Безумно хорошо. Этого контраста недостаточно, чтобы отрезвить, но достаточно, чтобы словно ударить под дых. Или свести с ума. Или ещё что — невозможно думать. В мыслях словно вата.       Кое-как в ответ шарю ладонями по груди, обвожу и сжимаю — приходится сесть, чтобы потянуться к штанам и попытаться помочь снять их.       Том со смешком справляется сам; мягко толкнув меня в грудь, наблюдает, как опять опускаюсь на подушки. И замираю. Секунды текут, будто отбивая ритм в ушах.       А ещё я безумно нервничаю…       Инстинктивно слегка развожу ноги, стоит ему окончательно избавить меня от одежды.       От сильнейшего возбуждения тянет низ живота; головка вся мокрая от смазки. Вижу, как Том опускает взгляд прямо к ней, облизывает губы и — о боже! — спускается. Он тянет за бёдра, лижет самую верхушку, сначала пробуя на вкус, а я извиваюсь, как змея, и охаю, когда Том касается самого чувствительного места. От этого отчего хочется одновременно толкнуться в жаркую глубину рта и отстраниться.       Но несмотря на это, только выдыхаю, словно боясь спугнуть — или что это всё сон, который вот-вот развеется, — и сжимаю пальцами хрустящую простынь. Всё для того, чтобы не начать беспокойно шарить по плечам, ёрзать или, что ещё хуже, насаживаться, толкаясь в беззащитное горло. Но всё же не сдерживаюсь: через мгновение глажу по волосам, стискиваю пряди и чуть тяну.       Том понимает всё. Он ещё чуть щекочет дырочку языком, толкается, сводя с ума, и вбирает сразу на максимум: до самых яиц.       Умопомрачительно. Феерично. Прекрасно.       Бёдра подрагивают, а я через силу стараюсь не сорваться. Он двигается сам: сначала неторопливо соскальзывает до самой головки, едва ли не с пошлым звуком, от которого тело пылает, а затем вбирает опять до самого основания, сжимая горлом. Пытка. И она повторяется.       Бесстыже поскуливаю; развожу ноги сильнее, потому что становится мало, потому что хочу его прямо сейчас. Теперь совершенно плевать на то, кто и что скажет. Неважно ведь. Сейчас всё, кроме нас двоих, отходит на второй план. Мне нужно, чтобы все эти годы стёрлись одним мгновением, так же, как сейчас жажду, чтобы губы опухли от поцелуев, а тело — вывернуло от оргазма.       Наверное, такое возможно только с ним, ведь так плющит только от него.       Мне надо. Как надо, чтобы он был рядом; как надо стать его — переписать прошлое.       Разочарованный стон срывается с губ, как только Том отстраняется.       Может, это к лучшему: возможно, я не лишусь рассудка так быстро, ведь происходящее — чёрт возьми, — сладкая, изощрённая пытка. Но несмотря на это, поощряю стоном. Он же, словно издеваясь, сжимает пальцами под головкой, дразнит — трёт её.       — Нет, пожалуйста, не нужно, — шепчу словно в забытье.       Облизываю губы. Вовремя опомнившись, мотаю головой; на глаза падает прядь, через которую смотрю на него.       Раздаётся смешок.       — Ты даже не представляешь, какой ты…       Он будто бы любуется мной. Свет приглушён, но я вижу, как расширяются его зрачки: так, будто он не может перестать смотреть, как будто не в силах отвести взгляд.       От меня.       Вопросов я не задаю, прикусываю язык, а он продолжает, будто моё молчание заставляет говорить:       — … Немного взъерошенный, но мне это нравится, весь раскрасневшийся и безумно горячий.       Понимаю, что его… тоже ведёт. Сильно так возбуждение бьёт в голову — но кто я такой, чтобы этому противиться?       Его серые глаза сейчас почти чёрные, а взгляд — затягивающий, как новый проект, когда забываешь обо всём, и отчасти вдохновляющий.       Наверное, поэтому тянусь к тумбочке и достаю смазку без запаха и тонкие презервативы. Остаётся надеяться, что размер подойдёт. Но если нет… свои нужно было таскать с собой.       Не хочу думать, что дал бы ему и так — настойчиво гоню мысль, пока она не укоренилась в голове.       — И ты опять торопишься, — хмыкает Том, тянется, мягко поймав губы в захват.       Очередной поцелуй, сперва чудящийся невинным, становится глубоким и неторопливым. Теряюсь во времени и ощущениях; воздуха, кажется, не хватает, и я отстраняюсь — губы горят огнём.       Чужой взгляд скользит по ним пару мгновений, затем — ниже, изучая с любопытством. Почему-то сейчас боюсь отказа так сильно, как никогда раньше. Вероятно, где-то внутри до сих пор сидит страх повторения, хотя вижу же, что он рядом, что со мной, что хочет меня не меньше, чем я его.       Не уверен, что это какие-то невероятные чувства ко мне, но хотя бы в моменте чувствую себя желанным.       А что ещё нужно? Конечно, хотелось бы чего-то серьёзного, но предпочитаю отпустить ситуацию и позволить себе течь по течению.       Секс на один раз? Пусть будет так. Хотя бы удостоверюсь, что он так хорош, как когда-то давно был в моих снах.       Я как песок пытаюсь напитаться его теплом: сохранить его на будущее.       Кончики его пальцев касаются поочерёдно сосков, обводя их — весь покрываюсь крупными мурашками, — а затем сжимают один, вырвав шипение. Только хочу отстраниться, как он начинает поглаживать, стирая неприятные ощущения, — морщусь от щекотки и даже фыркаю.       А Том опять тянется и целует — а я чувствую запах его парфюма, смешанный с чистотой. Потом оглаживает, сжимает, прижимается к телу и… не сводит глаз.       Робко улыбаюсь.       — Я буду аккуратен, — обещает Том.       — Успокаиваешь, будто я девственник какой-то…       — Ну, не девственник, — хмыкает он как-то совсем ласково, — а просто долго сидел на скамейке запасных.       В точку. Как и всегда.       Тихонько смеюсь и чуть ударяю его в бицепс кулаком, но не чтобы причинить боль — игриво.       С Томом… безопасно; с ним хочется остаться на всю жизнь. Если бы это было возможно, я бы никому его не отдал.       Ненавижу делиться. Мы выяснили, что с ним я становлюсь ревнивым…       Том впивается в губы, напирает, заставляя перестать думать. Он касается везде, куда может дотянуться. Дышу рвано через нос; его язык поглаживает мой. Контроль исчезает, будто кто-то нечаянно удалил файл, — и я просто машу на него рукой.       Он отстраняется на мгновение, чтобы щёлкнуть крышкой смазки, а я рад малейшей передышке, потому что уже не доверяю себе. У меня есть пара секунд успокоиться, а то понимаю, как быстро всё закончится. И это будет слегка разочаровывающе…       Всё-таки отвлекаюсь, но как чувствую прохладное прикосновение к анусу, а следом — проникновение, протяжный стон срывается с губ.       Он неторопливо двигает пальцем, преодолевая сопротивление мышц и вводя до самой костяшки. Тянущее ощущение смазывается; с каждой минутой становится приятнее. Тогда Том добавляет второй. Нежности в глазах как не бывало — там тонна похоти, в которой я же и тону.       Да меня почти перемалывает в труху от взгляда.       — Можно, — разрешаю ему со всхлипом, когда он задевает простату, разводя пальцы.       Подаюсь навстречу, почти всхлипывая.       — Ещё немного, — низко заверяет он.       Третий палец добавляется не сразу, а когда мне кажется, что пытка удовольствием, вперемешку с болью, не закончится никогда. Хочется, чтобы он проник сейчас — не через какое-то время, а в эту секунду.       — Давай же! Я выдержу!       — Нет.       Какой же упрямый: никакие уговоры не действуют.       Я же не обращаю на его слова ни капли внимания: обвиваюсь вокруг, требовательно стискивая ногами. Все приличия стираются, оставляя только неприкрытое желание.       И Том сдаётся: чуть подаётся назад, раскатывает по давно налитому члену тонкий латекс и выдавливает достаточно смазки. Облизываю пересохшие губы — терпение улетучивается с каждым мигом, но, когда он приставляет головку к входу и, нажав, медленно начинает проникать, упираюсь ему в грудь ладонями.       Том замирает.       Вижу, как по лицу проходит почти болезненная гримаса.       — Прости, — шепчет он. — Ты очень узкий.       — Сейчас-сейчас, — обещаю и через силу заставляю себя расслабиться и перестать стискивать его.       Он крупный. Не в длину, а в ширину, поэтому чувствую себя нанизанным на вертел цыплёнком, — нужно время, чтобы привыкнуть.       Цепляюсь за его плечи, наверняка оставляя следы, и утыкаюсь носом в шею, где парфюмом пахнет ярче. Втягиваю его. Том напряжён: он не двигается, дыхание размеренное, но я вижу, как ему тяжело сдерживаться.       Пауза. Ещё одна злополучная пауза.       Вздрагиваю, когда движение, медленное и плавное, продолжается, утыкаюсь лбом в плечо. И привыкаю. Полная заполненность — он внутри до самых яиц, целиком во мне.       Вот теперь точно болезненное и тянущее ощущение отходит на второй план; возбуждение вспыхивает вновь, и я нерешительно — на пробу — подаюсь навстречу вновь. Том будто даже расслабляется: начинает двигаться неспешно, но с оттяжкой, одновременно накрывая мои губы. Поцелуи все быстрые и короткие, словно успокаивающие. Но кажется, что в глазах лёгкое беспокойство.       Становится ещё жарче; приоткрытые губы опаляет моё же раскалённое дыхание.       — Трахаться с температурой — не самое лучшее из наших решений, — он чуть отстраняется и улыбается.       Тихо фыркаю.       — Ну нет, — касаюсь губами уголка его рта, потом трусь носом о подбородок. — Больше никаких «потом» — никакая температура не должна стать помехой.       Том нежно-нежно касается моего лица, перенёсся на другую руку весь вес, отводит прилипшую ко лбу прядь в сторону.       — Ты весь горишь — внутри тоже, — слова явно даются ему тяжело.       — Обращайся.       Во взгляде Тома мелькает что-то опасное, и меня прошибает смесью страха и возбуждения, как разрядом электричества.       Он выскальзывает, качает головой, и до шлепка проникает вновь — раздаётся хлюпающий звук смазки. Это становится последней точкой: из головы вылетают все мысли, а я плыву.       Быстрее, ещё быстрее.       Кажется, шепчу это заполошно, не до конца контролируя себя, — он пытается тормозить, но меня словно замыкает, и он в какой-то момент срывается. Двигается, почти не выходя — изголовье кровати бьётся об стену.       Скулёж…       Не сразу понимаю, что его издаю я. Цепляюсь ещё сильнее, жмусь к нему, трусь, словно дорвавшись.       И корю себя, что не сделал этого раньше, потому что чертовски хорошо. С ним хорошо.       Болезненно-острые ощущения отдают внутри пульсацией — приближаюсь к оргазму быстрее, чем планировалось.       Нет… нет, нужно остановиться. Но сжав его внутри, слышу, как Том сдавленно стонет — дыхание вышибает, как от удара. Этот звук — самое потрясающее, что я слышал, самое… желанное. Именно он подгоняет к оргазму в одно мгновение. Выгибаюсь и выплёскиваюсь себе на живот, но, похоже, пачкаю и его. Секундное промедление, и Том наваливается, плотнее притягивает меня рукой за бедро так, что, похоже, не между нашими телами не остаётся никакого пространства. Его пальцы впиваются в бедро; он окончательно срывается, начиная вколачиваться внутрь.       Я… я же ловлю отголоски удовольствия, растянутого во времени. В груди зарождается странный звук, напоминающий довольное урчание.       Ещё несколько спешных движений, и Том замирает, кончая с шипящим стоном. Он медлит, потом отпускает изголовье — я опустил тот момент, когда Том упёрся в него — и мое бедро, но лежит не дольше минуты, переводя дыхание.       Кажется, что слышу учащённый стук его сердца — сосредотачиваюсь на звуке и пытаюсь запечатлеть его в памяти, бездумно начиная водить пальцами по плечу Тома. Хмыкнув, он вырывает меня из мыслей, а я одёргиваю руку, будто меня застали с поличным на чём-то неприличном.       Через несколько мгновений он мягко чмокает меня в губы и выскальзывает. Стащив презерватив, завязывает узлом, а потом поднимается с постели, отчего матрас чуть пружинит.       — Не засыпай, я сейчас, — предупреждает Том и уходит в ванную.       Секунды текут болезненно долго. Не знаю, сколько проходит времени, но, когда он возвращается, то в руках у него полотенце — как выясняется, влажное. Он вытирает меня от смазки, а я весь съёживаюсь от прохлады.       Точно температура…       — Пойдёшь со мной в душ? — мягко интересуется Том.       Любуюсь его улыбкой.       — Сил нет. Я утром, — говорю, мотнув головой по подушке, и демонстративно прикрываю глаза.       — Ложись. У тебя болезненный, мутный взгляд. — Он прекращает двигать рукой по животу. — Я схожу за ещё одной таблеткой.       Протестую, но Том не слушает — направляется к выходу, но на этот раз возвращается быстрее, хотя, может, это мне так кажется.       — Открывай рот, — он протягивает мне стакан с водой.       — Можно было и раньше так сказать, а ты молчал, — пытаюсь отшутиться, потому что от его заботы неловко.       Ну, что сделаешь, если я не могу принимать от других её так просто, даже несмотря на то, что это Том и у нас был секс.       Риддл усмехается.       А мне приходится выпить лекарства под его внимательным взглядом, запив водой. Он оставляет его на прикроватную тумбочку.       Мелькает какая-то странная мысль, что он был бы хорошим отцом: ни одна ложка каши не прошла бы мимо рта малыша.       Но… о чём это я?       — У нас ещё будет время попробовать всё на свете. — Том опускается на кровать рядом, перекидывая руку через меня и собственнически притягивая к себе.       Не протестую.       — Можем для начала хотя бы о чём-нибудь поговорить.       — У тебя остались какие-то вопросы? — спрашивает он со вздохом.       — А что?       Вскидываюсь, но он уверенно удерживает меня и заставляет опуститься обратно на подушку.       — Тебе бы лечь спать. Я обещаю, что отвечу на каждый оставшийся, но только завтра… Ты и так потратил слишком много энергии, которую организм мог использовать для восстановления.       В чём-то, наверное, он прав: нега настолько сильная, что мне тяжело даже шевелиться, хотя делаю это. А он проводит прохладными подушечками пальцев по щеке нежно-нежно.       — Тогда у меня единственный вопрос: ты ведь будешь рядом, когда я проснусь?       — Конечно.       Послушно смеживаю веки.       Действительно, многое можно решить завтра — не стоит форсировать события. Теперь-то уж точно.       Вот только рано утром, ещё до того как в пять привычно прозвенит будильник, я не обнаруживаю его в квартире.