Пепел Империи

      Дым над кузницей всегда был сизым.       Кай помнил этот цвет с тех пор, как научился различать цвета в целом — сизый, как голубиное крыло, как утренний туман над рекой, как щетина на отцовском подбородке к вечеру. Отец говорил, что хороший дым — признак хорошего угля. А хороший уголь — признак хорошей работы.       Сейчас дыма не было.       Кай стоял на пригорке за деревней Кузнечный Лог и смотрел на трубу. Третье утро подряд она не дымила. Кузница без огня — всё равно что конь без ног. Можно стоять, можно лежать, можно даже есть сено, но ты уже не конь. Ты кусок мяса.       В кармане его старого, отцовского тулупа лежал молот. Тяжёлый, с обмотанной кожей рукояткой, сбитый по краям. Отец говорил, что этим молотом ещё его дед работал, а дедов дед, может, тоже. Кай не знал, правда ли. Но молот лежал в кармане, и это было единственное, что осталось от него.       Рядом с молотом лежала бумага — повестка. Кай вытащил её, развернул, хотя уже знал наизусть каждое слово:       "Именем Империи Аурелиан, Священной Империи Людей, Хранительницы Порядка. Гражданину Каю Торну, 18 лет, деревня Кузнечный Лог, провинция Северный Тракт. Предписывается явиться в призывной пункт города Торнхейм к первому числу месяца Урожая для прохождения воинской службы в рядах Имперской армии. Неявка карается по закону."       Внизу стояла печать — орёл с расправленными крыльями. Кай видел таких орлов на имперских флагах, когда легион проходил мимо их деревни пять лет назад. Тогда он впервые захотел стать солдатом. Носить красный плащ, как у них. Держать в руках настоящий меч, а не деревяшку.       Тогда отец был ещё жив.       — Кай! — крикнули снизу. — Иди жрать, а то тётка Мара заругает!       Это был Миккель, деревенский дурачок, который вечно ходил за Каем хвостом. Кай не ответил. Он смотрел на трубу.       Отец умер четыре дня назад. Болел долго, последние два года почти не вставал с постели. Кай работал за двоих — таскал уголь, раздувал меха, держал металл, пока отец бил молотом. А потом отец перестал вставать совсем. Поп наговорил чего-то про жизнь вечную, бабы повыли, мужики постояли молча. Закопали на погосте за околицей, рядом с матерью. Кай копал сам. Глина там тяжёлая, с камнями.       — Ка-ай!       — Иди ты, — сказал Кай негромко, и Миккель заткнулся.       Кай ещё постоял, глядя на трубу. Потом сплюнул и пошёл вниз.       В деревне пахло навозом и дымом. Живым дымом, из печей. Не мёртвым, из остывшей кузницы. Где-то лаяла собака, где-то ругалась баба, где-то плакал ребёнок. Обычное утро в деревне на Северном Тракте. Триста душ, две улицы, одна кузница и вечный страх перед зимой.       Кузница теперь стояла мёртвая. Инструменты висели на стенах, дрова лежали поленницей, уголь в мешках — всё ждало, когда кто-то разожжёт огонь. Но огня больше не будет. Кай не умел ковать так, как отец. Да и не хотел.       Он хотел в Империю.       Тётка Мара жила через три дома. Хоть она и приходилась родной сестрой отца, у неё была семья: муж, дети — своя, отдельная жизнь. Кая жалели по обязанности, а не по любви. Но щи давали, и за это спасибо.       — Садись, — сказала тётка, не глядя.       Кай сел за стол. В доме было бедно, но чисто. Образа в красном углу, лавки вдоль стен, печь, на которой возилась мелюзга. Пахло щами и кислой капустой.       — Когда уходишь? — спросила тётка, ставя миску.       — Сегодня.       — Далеко?       — До Торнхейма три дня. Там лагерь.       Тётка вздохнула.       — Хоть бы написал, как устроишься. Если грамотный.       — Грамотный. Торговец научил.       — Ну и ладно.       Кай ел молча. Щи были горячие, с мясом на донышке. Он давно так не ел. Последние дни перебивался сухарями.       Доел, вытер миску краюхой, положил ложку.       — Спасибо.       — Ступай.       Кай встал, пошёл к двери. У порога остановился.       — Тётка Мара.       — Чего?       — Дом... если что... пусть не ломают пока. Я, может, вернусь.       Тётка не ответила. Кай вышел.       На улице совсем рассвело. Солнце вставало над лесом — жёлтое, жидкое, как яичный желток. Кай зашёл в свой дом в последний раз. Взял узелок с хлебом и салом, проверил, на месте ли молот. Постоял посреди пустой комнаты, где прошло всё его детство.       Потом вышел и запер дверь.       До города три дня пешком по Северному Тракту. Дорога идёт через лес, потом через поля, потом снова через лес. По ночам холодно, но тулуп отцовский греет. В тулупе этом отец двадцать лет ходил, и ничего.       Кай зашагал по тракту, не оглядываясь.       За спиной осталась деревня, могила отца, мёртвая кузница, тётка Мара со щами и Миккель с сопливым носом.

Впереди была Империя.