Первый в дыму

      В приюте Конохи была стена, на которой мелом рисовали солнце.

      Никто не помнил, кто начал эту традицию. Просто в какой-то момент кто-то из детей нацарапал жёлтый круг с лучами, и остальные подхватили. К концу каждого месяца стена превращалась в разноцветное месиво из улыбок, домов, собак и бессмысленных каракулей. Воспитатели ругались, заставляли стирать, но через неделю появлялось новое солнце.       Арато любил эту стену. Не потому что умел рисовать — у него получались только кривые палки и пятна. А потому что здесь никто не трогал друг друга. Здесь, перед стеной, можно было просто сидеть и молчать. И тебя не били.       В тот день он пришёл к стене и увидел, что солнце замазано грязью.       Не стёрто — именно замазано. Кто-то нарочно размазал по рисунку чёрную глину, оставив только один луч, торчащий как сломанная кость.       — Это Рюдзи со своими, — раздался голос сзади.       Арато обернулся. В тени стены сидел мальчишка лет семи, поджав ноги к груди. Левая рука висела плетью, распухшая в запястье.       — Я рисовал, — сказал мальчишка. — А они пришли. Сказали, что я мажусь. Что у меня нет права рисовать, потому что я из другой деревни. Сломали руку. И стену... вот.       Он всхлипнул.       — Теперь не нарисую больше. Наверное.       Арато посмотрел на него. Потом на стену. Потом на свои руки. Ему было десять лет. Он не умел драться — в том смысле, в каком дрались старшие, с расчётом, с финтами, с подлыми ударами в пах. Он просто... не падал. Его били — он вставал. Его били снова — он вставал снова. В приюте это называлось «упрямство Кадзэямы». Воспитатели говорили «тупая живучесть». Арато считал, что это просто привычка. Привычка не отступать.       — Где они? — спросил он.       — В старом корпусе. Но не ходи, они же...       Арато уже шёл.       Старый корпус когда-то был мастерской. Теперь там курили старшие и играли в кости на пайки.       Рюдзи был главным. Тринадцать лет, злой, с вечно прищуренными глазами. Когда Арато вошёл, он как раз выиграл чей-то ужин и довольно жрал чёрствый хлеб.       — О, Кадзэяма, — протянул он, не вставая. — Ты чего припёрся? Твоя очередь мыть полы завтра, не сегодня.       — Зачем ты сломал руку тому мальчишке? — спросил Арато.       Рюдзи удивился. По-настоящему удивился — видимо, не ожидал, что кто-то будет спрашивать. Обычно все молчали.       — А тебе какое дело? Он чужой. Из беженцев. Таких не жалко.       — Он рисовал солнце, — сказал Арато.       Рюдзи переглянулся со своими. Трое парней, все старше Арато, все с кривыми ухмылками.       — Солнце? — переспросил один. — Ты серьёзно из-за этого припёрся?       — Он рисовал, — повторил Арато. — Вы сломали ему руку. Теперь не нарисует.       Рюдзи встал. Подошёл близко — так близко, что Арато чувствовал запах табака и давно не мытого тела.       — Слушай сюда, детдомовское отродье. Здесь нет твоего солнца. Здесь война. Твоя семья сдохла — и правильно, раз таких дебилов растила. Хочешь жить — не лезь. Понял?       Арато посмотрел ему в глаза.       — Я понял, — сказал он. — Ты первый начал.       И ударил.       Он не помнил драки. Помнил только — боль, много боли, и то, что он не падает. Его били палкой, били ногами, один раз ударили чем-то тяжёлым по голове — он упал на колено, но встал. Опять встал.       — Да что ж ты такой... — зашипел Рюдзи, когда Арато снова поднялся, с разбитой губой, с заплывающим глазом, но стоя — стоя!       — Я просто... не умею... отступать, — выдохнул Арато и шагнул вперёд. Они ушли сами. Не потому что испугались — потому что устали бить. Бессмысленно бить того, кто не падает. Это пугало сильнее любой техники.       Арато остался один. Он дошёл до стены — той, с солнцем — и сел на корточки. Кровь капала на землю. Перед глазами всё плыло. Рядом тихо всхлипывал мальчишка со сломанной рукой.       — Ты... ты зачем? — спросил он. — Они же тебя...       — Я не их, — перебил Арато. — Я себя. Я должен был.       Он смотрел на замазанное солнце и думал: «Если не я, то кто? Они же слабые». Тогда, в пылу драки, Арато почувствовал что-то странное. Где-то глубоко внутри, в самом низу живота, шевельнулось тепло. Чужое, тяжёлое, злое. Оно хотело вырваться, разорвать обидчиков в клочья. Но Арато стиснул зубы, и тепло отступило. «Не сейчас», — подумал он, сам не зная, к кому обращается. Сейчас, сидя у стены, он вспомнил это тепло. Оно всё ещё было там. Ждало. Подошла воспитательница. Вздохнула так, будто видела это тысячу раз.       — Опять ты. Жить надоело?       Арато поднял на неё глаза. В них не было злости. Только усталость и какая-то странная, недетская твёрдость.       — Жить, — ответил он. — Просто они первые начали.       — А ты всегда должен быть первым?       Он подумал. Вспомнил сломанную руку мальчишки. Замазанное солнце. Трусость остальных, которые прошли мимо.       — А если не я, то кто?       Воспитательница промолчала.       Она знала: этот ребёнок не доживёт до взрослого возраста. Слишком добрый. Слишком прямой. Слишком первый. Четыре года спустя, когда Третья мировая война разорвала Землю Огня на куски, её слова стали пророчеством.       Никто не знал и того, что в мальчишке, сидящем на корточках у стены, спал зверь. Зверь что ждал своего часа.