К ослепительной темноте

На выходных Сергей вытянул его в бар, из-за чего расследование, если его можно так назвать, пришлось ненадолго отложить. Арсений честно пытался забыть о словах Шастуна хотя бы на два дня, как его и просил друг, заливая каждое из них двойной порцией виски, только получалось это на редкость отвратительно. Последняя встреча с Маргариткой, не запланированная, неожиданная, импульсивная и опрометчивая, все никак не выходила из его головы. К слову, Матвиенко за эту встречу Арсения чуть не убил. Во-первых, это и правда было необдуманно и безрассудно – спуститься к Шастуну, никого об этом не предупредив. В конце-концов, он не к дружбану на чаек заглянул, а к шизанутому (“Это, твою мать, задокументировано, Сеня, неужели пропустил страницу с подтверждением его диагноза?!”, – кричал ему друг) серийному убийце, который вполне мог воспользоваться этой, мягко говоря, оплошностью и напасть на нерадивого докторишку, что так лихо повелся на его уловки. Во-вторых, он по-прежнему считал, что все слова Маргаритки – чепуха, которой не стоит верить. Или верить, но наполовину, и не доверять ему полностью. По его мнению, да, убийство Виктории Шастун могло быть совершено другим человеком, но какой в этом толк? Подобных инсталляций из человеческих останков по городу и за его пределами за прошедшие девять лет больше никто не находил, а значит, этот убийца либо не желал устраивать из Питера и его окрестностей музей искалеченных трупов и это была разовая акция, либо умер, от рук того же Шастуна, нашедшего его и отомстившего за смерть сестры, которую он, несомненно, любил, хоть и использовал в собственных целях. А может, никакого другого убийцы не было, и Шастун просто выдумал его, чтобы втереться в доверие. За мысль о мести за сестру Арсений зацепился и серьезно, но не успел проработать ее до конца, выстроив хоть какую теорию на этот счет, потому что Сергей, вдоволь прооравшись и успокоившись, выдал решительное “Идем в бар, тебе нужно отвлечься, и мне не помешает”, и буквально за шкирку утащил друга из кабинета. Да так резко и быстро, что Арсений едва успел прихватить пальто и портфель, в котором лежало дело Маргаритки. Вечер пятницы и половина дня субботы прошла в пьяном угаре и неслабом отходняке, который во второй половине перешел в еще один рейд по питерским барам. Матвиенко, который в свое время удерживал его от запоев по причине беспросветного отчаяния от потери сына и поиска справедливости там, где ею даже не пахло, в эти выходные чуть их обоих туда не загнал, напиваясь как будто в последний раз. А заодно и спаивал бедного Попова, которого держал рядом едва ли не на привязи, не позволяя отойти от себя и на шаг, и тем самым попытаться сбежать, чтобы прийти в себя и подумать о том, о чем друг ему категорически запретил. Арсений подозревал, что дело не только в том, что Сергей пытался отвлечь его от работы в общем и Маргаритки в частности, но и сам пытался забыться после тяжелой рабочей недели. И только поэтому не стал сопротивляться, послушно занимая место у барной стойки, а позже таща друга в свою квартиру, чтобы проспаться, зная, что в одиночестве тот мало того, что найдет приключения на зад, так еще и хрен с них выберется за два дня, и на работу точно не явится.  Собственно говоря, именно поэтому поздним утром воскресенья он, страдая от страшного похмелья, получил от не менее страдающего Арсения не рюмку с коньяком, а бутылку минералки и аспирин. А на слова “Да ладно, сегодня же еще выходной, успеем отойти” услышал не менее убедительное: – Зато завтра уже рабочий, ты своей опухшей рожей у всех своих пациентов вызовешь рецидив, и больница на кирпичики развалится от твоих полоумных. Не лишай нас обоих работы, пожалуйста, а средний медперсонал, возможно, и жизни. Тебе вряд ли скажут спасибо за массовый побег и нападения, поэтому успокойся и прими лекарство, я тебя прошу. На благо, Сергей и правда успокоился и ерепениться не стал. Послушно выпил таблетки, и даже от завтрака не отказался, хоть и не съел его до конца – еще не выветрившийся алкоголь не позволил, сопровождая всю трапезу угрозами вывернуть желудок наизнанку, и накормить по итогу унитаз. – Что, снова будешь каждое предложение под лупой перечитывать? – спросил он, уже собираясь домой.  Попов, в это время допивающий спасительный чай с лимоном, только отмахнулся.  – По твоей милости я на грани синдрома отмены, в таком состоянии не подумаешь.  Вранье, и Арсений об этом знал. Да, чувствовал он себя не лучшим образом, слишком давно так не напивался, но даже не смотря на возраст и пережитое в жизни, организм все еще стойко принимал подобные удары и довольно быстро от них отходил, так что время на почитать и подумать у него было. Сергей так же был в курсе об этом, но зацикливаться и цепляться не стал – сам был не лучше, во всех смыслах – поэтому только рассмеялся, поддерживая его шутку.  – Да ладно тебе, всего лишь небольшая интоксикация организма, завтра будешь как огурчик.  – Малосольный, ага, – Арсений закатил глаза. – А даже если и так, – друг фыркнул, – все равно ж останешься привлекательным и будешь задорно хрустеть. – Ой, да завали уже и вали домой, – несмотря на головную боль и не самые радужные мысли, так и не покинувшие его после кутежа, Попов не сдержался от смешка.  Только вот, оставшись наконец в одиночестве, от улыбки не осталось и следа, а последствия похмелья и вовсе словно забылись. Портфель, что еще в ночь с пятницы на субботу был не глядя брошен в угол у входной двери, снова оказался в руках психотерапевта, но папку он доставать не спешил.  Все-таки, в одном Матвиенко был прав. К этому делу нужно было подходить обстоятельно и без спешки. Импульсивность и неосмотрительность и правда могли ему не только помешать, но еще и навредить. И то, что это дело было в некоторой степени для него личным, даже так, оно не должно влиять на него так сильно. Да, ему искренне хотелось докопаться до правды. Да, ему искренне хотелось добиться справедливости, настоящей. Да, ему невыносимо хотелось наказать Шастуна, сильнее, чем он был наказан сейчас. И то, что нынешнее наказание, казалось, не приносило ему никакого дискомфорта и, будучи отрезанным от всего мира, сидя в клетке, как животное, он все еще оставался свободным, даже в таком положении, невероятно его злило. А не должно было. Это тоже мешало, заставляя его действовать настолько глупо и непрофессионально. Но ведь он – человек опытный, знающий свою работу едва ли не до мелочей. Да и работает не абы где, выслушивая нытье о продолбанной жизни из-за развода или о мелочах, из-за которых сейчас так любят себя изводить и накручивать “умершие внутри” подростки. Он знает, что нужно делать. По крайней мере, должен знать. И будет делать. В комнате сына было очень пыльно и душно, не смотря даже на холод за окном. Арсений не мог сказать, оттого это было, что он держал ее запертой десять лет, не заходя сам и никого сюда не пуская, или же оттого, почему не заходил и не пускал, держа дверь неизменно запертой на замок. Все было на своих местах, он не стал ничего убирать. Компьютер был отключен от сети, рядом с монитором неровными стопками лежали тетради и книги, стояла пара его любимых кружек (в частности потому, что ему их подарила мама), да валялось несколько фантиков от шоколадных батончиков. На спинке компьютерного кресла до сих пор висела одна из Ваниных толстовок, брошенная им накануне последнего ухода, шкаф с остальной одеждой был все так же неплотно прикрыт. Кровать была заправлена (эту привычку ему так же привила мать), но немного примята – в тот вечер Ваня не играл, как обычно, в свои компьютерные игры, а общался с друзьями в интернете с телефона. Шторы были задернуты, подоконник пуст – все цветы, что Алена растила в горшках, после ее ухода довольно быстро увяли и оказались на помойке. На стенах не было ни плакатов, ни картин – Ваня такое не любил. Лишь над кроватью висел собранный им лично коллаж из фотографий. Практически все они были из семейного архива, храня в себе самые счастливые воспоминания тогда еще крепкой и дружной семьи. Дни рождения, прогулки, путешествия, просто отдых и случайные, а оттого и весьма забавные снимки…  Глядя на все эти моменты, до краев наполненные счастьем и легкой пеленой беззаботности, Арсений еще более решительно сжал портфель в своих руках.  Жену он потерял по собственной оплошности. Сына – из-за своей неосмотрительности. Он не может больше, он должен, обязан, хотя бы в этот раз, сделать все правильно.  И не потерять себя. Немытые кружки были бережно перенесены из комнаты в раковину на кухне, фантики улетели в мусорное ведро; все книги и тетради были аккуратно разложены по ящикам; на полку в шкафу отправилась толстовка. Компьютер Арсений не включал – пока не видел необходимости. Важнее была стена над ним и столом. Все свободное пространство он заклеил страницами из папки, что наконец достал из портфеля.  Спустя пару часов семьдесят восемь человек смотрели на него с фотографий, одинаково лишенные каких-либо эмоций. Тот, кто был шестьдесят четвертым, смотрел на него сзади, и там эмоций было так много, что, не смотря на всю боль оттого, что больше никогда не станут настоящими, больше не повторятся, они придавали решимости и сил. – Итак, что мы имеем, – отойдя на шаг от собственноручно собранного коллажа, пробормотал Арсений себе под нос. – Семьдесят се… восемь жертв Маргаритки, и одна, которая ему на самом деле не принадлежит. Психотерапевт опустил взгляд в самый низ, на фотографию Виктории Шастун.  – Кто же так жестоко с тобой расправился? Шастун сказал, что последние две несостыковки крутятся вокруг его сестры. Теперь, когда он знал правду насчет Виктории – вернее, надеялся, что это действительно правда – они на самом деле бросались в глаза. И действительно ее, можно сказать, окружили. Попов внимательно рассмотрел фотографии, находящиеся слева и справа от фото Виктории. Дмитрий Вячеславович Журавлев и Ирина Ивановна Кузнецова, жертвы номер 77 и 79. Тридцать и двадцать семь лет соответственно. Первый был убит 23 июня 2016 года, последняя – 29 июня того же года. Способы убийств были различны: Дмитрий умер, как и все остальные жертвы Маргаритки, лишь с одним отличием – кроме сердца, Шастун отрезал ему еще и руку, устроив в цветочной корзине так, чтобы та держала букет маргариток; Ирина же и вовсе осталась без сердца, как, впрочем, и остальных органов – Шастун ее выпотрошил, и вместо внутренностей положил в тело все те же маргаритки, сделав таким образом из своей последней жертвы подобие цветочной корзины.  – Цветы, – прошептал Арсений. – Они всех и запутали. Цветы и его показания. Так же, как и с Викторией, обстоятельства смерти Дмитрия и Ирины Антон описал весьма подробно и красочно. В случае первого, по его словам, все было просто – корзинка, в которую он хотел поместить сердце семьдесят седьмой жертвы, оказалась слишком большой, и букет просто разваливался, тем самым портя картину.       “Рука ему все равно бы уже не понадобилась, а с ней букет был более устойчивым и пышным”, – сказал он. Звучало убедительно, да и не сильно отличалось от смерти предыдущих жертв, поэтому подвох был незаметен.  И тем более разительно отличительной, особенно теперь, была смерть Ирины. О ней Шастун отозвался так.       “Когда я еще только следил за ней, я планировал убить ее так же, как и остальных, но когда поймал, то понял, что у меня просто не поднимется рука закопать такую красоту. Поэтому я просто поменял все местами – сердце закопал, а тело сделал корзинкой. Получилось так хорошо, что я осознал вдруг, что не сделаю больше ничего прекрасней этого, поэтому вам и сдался.”. Что-что, а последнее точно было правдой, самой настоящей и неукоснительной, ведь Антона поймали всего через несколько часов после убийства Ирины. Полиция приехала на анонимный вызов и нашла Маргаритку рядом с ее телом. Шастун не пытался стереть следы преступления, встретил служителей закона с ног до головы испачканным в крови и земле. Сопротивления не оказывал – все оружие и инструменты, что принес с собой, он оставил так же у трупа, да и дальше следствию не препятствовал, послушно выдавая секрет за секретом, пока не рассказал все. – Все, что от него требовали, – поправил сам себя Арсений, и сел в кресло у стола. Несостыковки – если это были они, конечно – были найдены, а вот толк от них пока что не виделся. Что первый, что вторая определенно были убиты Шастуном. Либо же подражателем, но это казалось таким натянутым, что Попов тут же отмел эту мысль. Убийства прекратились сразу после ареста Шастуна и ничего похожего дальше не происходило. Обычная поножовщина, убийства на сексуальной почве, либо же несчастные случаи, но не более того. Значит, дело было в другом и он намекал не на это. – Может… – Арсений снова посмотрел на последние три фотографии. – Может, между вами есть связь? Может, вы все друг друга знали?  Это звучало правдоподобнее. Все трое умерли в июне шестнадцатого года. После смерти Ирины Антон добровольно сдался полиции, вполне возможно, сам им и позвонив, так как нашли его не в каком-нибудь густонаселенном районе северной столицы, а на самой ее окраине, в заброшенном детском лагере, где вероятность наткнуться на нежелательного свидетеля хоть и не нулевая, но все равно крайне минимальна. Да и при первой беседе, заключая с ним договор, он сказал, что хочет, чтобы герои его истории не остались забыты.  Не один герой. Герои. Картинка понемногу складывалась, только вопросов от этого меньше не становилось.  – Если вы знали друг друга, если вы те герои, о которых я должен знать… Какая между вами связь? Когда она появилась? И почему она закончилась именно так? Того, что имелось у него на руках, Арсению не хватало. Антон и Виктория были родственниками, здесь все было понятно. Ирину он мог знать – и это, собственно, было подтверждено – по работе, ведь Кузнецова работала в клинике, которую возглавил Шастун, и именно там он ее и приметил, о чем так же признался в своих показаниях, но не более. Связи же с Дмитрием обнаружено не было. Он просто был одним из многих, кто приглянулся Маргаритке. Или просто таким казался. Копать нужно было гораздо глубже, а смотреть дальше.  Арсений, откинувшись на спинку кресла, окинул взглядом другие фотографии. Все совершенно разные люди – дети, взрослые, практически старики. Все жили в разных районах города, вели каждый свою жизнь.  – Как же ты их находил? Почему выбрал именно их? Что их связало в твоих глазах, за что ты их убил? Копать нужно было с самого начала. – Почему именно сердца? Почему маргаритки? Смотреть нужно было в самую глубину. Попов развернулся в кресле и посмотрел на коллаж Вани. Улыбка еще живого, не ведающего ни тревог, ни забот сына остро кольнула сердце, но вместе с этим и дала ему нужный ориентир. – Павел Алеексеевич, это Попов беспокоит, – набрав номер начальника, он не сводил глаз с семейных фотографий. – Простите, что звоню в выходной, но у меня есть просьба. Я хочу стать наблюдающим врачом Антона Шастуна.

***

– Да ты вконец рехнулся! – едва ли не с пеной у рта орал Сергей уже на следующее утро, подловив Арсения у его кабинета после пятиминутки. – Скажи честно, ты бухал после того, как я ушел, да? Или в душе поскользнулся да головой ударился, а?!  – Серень, умерь громкость, прошу, – Попов скривился и открыл дверь. – Мы сейчас не дома, чтобы голосовые связки на весь коридор рвать. Уважь работников и пациентов, веди себя прилично. – Да поху!.. – проходящая мимо медсестра бросила на Матвиенко такой осуждающий взгляд, что тот запнулся и все-таки решил исправиться, – да плевать мне, что мы сейчас на работе! А знаешь, на что не плевать? На то, что мой друг, кажется, сам нуждается в психиатрической помощи, раз всерьез решил сменить, мать его, отделение, став врачом для поехавшего психопата! Прежде чем ответить, Арсений впустил друга в кабинет и, зайдя следом, запер дверь на ключ. – Во-первых, не сменить отделение, а совместить практику, – ответил он спокойным тоном. – Я не собираюсь бросать своих пациентов, об этом речи не шло и идти не будет. Во-вторых, я собираюсь стать наблюдающим врачом Шастуна не для того, чтобы сменить род деятельности, а чтобы получить допуск. В прошлый раз меня пропустили к нему только потому, что на месте был охранник, который хорошо меня знал, но и так мне довольно долго пришлось его уговаривать дать мне поговорить с ним хотя бы пять минут. А сама встреча, как ты припомнил мне в свою прошлую головомойку, была не запланированной, и его не успели подготовить к моему приходу. Что, в свою очередь, могло быть для меня чревато, если бы я сам не сбил его с толку, слишком резко предъявив фото Виктории и потребовав объяснений.  Наглая ложь – Шастун даже не удивился, когда увидел его, да и первым сделал предупреждение забывшемуся психотерапевту отойти от камеры и не рисковать, но Матвиенко знать об этом совершенно не обязательно.  – Но, став его наблюдающим врачом, – с нажимом продолжил Попов, заметив, как Сергей уже открыл рот для новых претензий, предупреждая его слова о том, о чем он сам только что подумал, – наши встречи будут априори запланированы, и мне не нужно будет чуть ли не на коленях умолять охрану пропустить меня на этаж, рискуя при этом своей жизнью. Ты же слышал Павла Алексеевича на собрании. Мне выделят всего один день в неделю для работы с ним, все остальное время я буду работать в своем отделении.  Сергей сдаваться, судя по всему, намерен не был, и среагировал моментально: – Но ведь можно оформить временный пропуск, если тебе так неймется… – Слишком много волокиты, – но и Арсений отступать не собирался, – да и ты представляешь, сколько мне придется его обновлять? Сереж, пойми, это дело не на пару дней. Здесь и недели не хватит, да чего там, я сомневаюсь, что месяца будет достаточно. Слишком много разгребать. Я уверен, что, даже найди я все несостыковки и предъяви ему их, он не расскажет мне все и сразу. Во-первых, времени не хватит, меня выгонят с этажа раньше. А во-вторых, он просто не захочет так быстро карты раскрывать. Ты прав, он любит играть. Но играет он всегда честно. Он расскажет все, просто не сразу. Поэтому мне проще стать его наблюдающим врачом, чем тратить время на получение пропусков и разрешений. Несколько минут прошло в напряженной тишине. Арсений потратил их с пользой: пока Сергей продолжал возмущенно пыхтеть, пытаясь придумать новые аргументы против его решения, он включил компьютер, открывая файл с графиком, который, ввиду изменений, нужно было исправить, завел кофемашину, зарядив ее сразу на две порции, позвонил на пост, предупредив медсестру, что не будет проводить осмотр пациентов, так как отныне в понедельник работает в другом отделении, поэтому его можно не ждать. Та, к слову, была уже в курсе – слухи, несмотря на закрытый тип их учреждения, распространялись здесь со скоростью света – и не особо удивилась этому заявлению, лишь вежливо согласилась и уверила, что если и побеспокоит его сегодня, то только в самом критическом случае.  – Почему ты веришь в то, что он не обведет тебя вокруг пальца? – когда он положил трубку, подал голос друг, уже не возмущенно, а скорее с обреченностью, будто более не надеясь, что сможет его хоть как-то образумить. Попов усмехнулся. – Потому что на данный момент это единственное, во что я могу верить, – ответил он.  – Он доказал это, и не единожды. Я уже говорил тебе – он никогда особо не скрывался. И, как ты сказал, он говорил только то, что от него хотели услышать. Подумав об этом, я понял, что ты прав. Пока шло следствие, он рассказывал о своих убийствах, не таясь, но только потому, что его спрашивали только об этом. Журналистам он рассказывал небылицы, потому что они не ждали от него правды, они хотели сенсаций, что сделают их популярными. Об этом он мне сам сказал, еще в первую встречу. Если следовать этой логике, и на вопросы врачей на проверке его вменяемости он мог отвечать, говоря о симптомах психических расстройств, потому что все их вопросы так или иначе приводили к ним. Да, с шизофрениками он вряд ли встречался, но наверняка изучал их поведение во время учебы в университете. Да и старики с деменцией или люди с синдромом отмены, проходящие лечение в терапевтическом отделении – не редкость, а там симптоматика не так уж и далеко уходит, просто разные причины ее возникновения, поэтому часть он мог знать и наглядно. Такому человеку, как он, не так уж и трудно было смешать одно с другим. В моем же случае… Он знает, что мне нужно. Мне не нужна слава, и я знаю, что он не так безумен, как умен. Мне даже правды, если уж быть совсем откровенным, не особо надо, она – лишь сопутствующее моей настоящей цели. Мне нужна месть. Я хочу отомстить ему за смерть моего сына. Но я не убийца, и отомстить банальным его убийством, баш на баш, я не могу. Он знает об этом, потому что все еще жив. Следовательно, по-настоящему отомстить я могу, только узнав правду, от начала до конца. Только правда может его погубить. Он знает, что я не поведусь на ложь. Он заставил поверить суд в свою невменяемость, но даже тогда я, сломленный и разбитый, чувствовал, что это неправда. Я просто не стану его слушать, если он надумает ввести меня в заблуждение. Поэтому правда, без прикрас и пыли в глаза – единственное, что он может мне предложить. И пусть он при этом играет, правила свои же не нарушит.  Кофемашина, напоследок звякнув, перестала шуметь, а небольшой кофейник наполнился крепким бодрящим напитком. Арсений поднялся со своего места, чтобы подойти к аппарату. – Тогда, если ты прав, почему он не рассказал тебе правду раньше, когда только попал сюда? – спросил за его спиной Сергей. – Столько времени ведь прошло. Попов вздохнул, и достал из шкафчика две кружки.  – Потому что я бы его не услышал, – он налил кофе, протягивая одну из кружек другу. – Вспомни, в каком я тогда был состоянии. Предложи он мне эту сделку девять лет назад, я бы воспринял это как еще одно издевательство и просто бы к нему не пришел. Более того, я бы точно решил уволиться, хотел же тогда. Так бы он показал мне, что может достать меня, даже сидя за решеткой. Я бы не выдержал и точно ушел. А если бы остался, то до конца жизни вниз не спускался, как бы он не пытался меня заманить.  – Ладно, признаю, звучит логично, хотя и немного сомнительно, – сделав глоток, Матвиенко тоже вздохнул. – Единственное, чего я не понимаю, вот вообще – зачем ему это нужно? Ладно ты, но ему-то к чему себе вредить? – А вот это мы узнаем, когда я разберусь во всем, что было упущено, и узнаю то, что было скрыто, – Арсений снял очки, чтобы протереть стекла платком. – Что, как я уже говорил, дело не быстрое и займет немало времени. Ради чего я, собственно, и напросился на “подработку”. – И с чего начнешь? – поинтересовался друг. – С самого начала, – лаконично отозвался Попов, возвратив очки на место.  – Мы с тобой оба психотерапевты, Серег. Тебе ли не знать, как мы начинаем терапию с новым пациентом. Поэтому давай, допивай кофе и возвращайся к своим обязанностям. Начальство добро дало, договор я подписал, пора бы уже и его исполнением заняться. И тебе бы не помешало, вместо того, чтобы мозги мне полоскать. – Дурень, – Сергей закатил глаза, но кофе все же глотнул. – Профессионал поехавший, тоже мне… Через пять минут они разошлись. Матвиенко ушел наверх, на свой этаж, а Арсений вниз. В самую темноту, где людям вроде его друга просто не было места.

***

На подземном этаже было на удивление тихо. Василий не выл и ничего не бормотал, из-за чего Попов, только начавший к этому привыкать, подумал, что свернул куда-то не туда. Подойдя к его камере, он с настороженностью заглянул за решетку, готовясь в любую секунду отпрянуть, и увидел его лежащим на кровати без единого движения.  – Его накачали успокоительными под завязку, чтобы он не орал и не мешал вести вам сеанс, – послышался неподалеку знакомый голос. – Для моих ушей это просто отрада. Васек мне нравится, конечно, но голос у него невероятно раздражающий.  Психотерапевт даже не вздрогнул, услышав его, лишь кивнул сам себе и подошел к стулу, что стоял напротив нужной ему камеры.  Шастун уже привычно сидел на койке и, как Арсений и ожидал, снова был обездвижен смирительной рубашкой. Он смотрел на него, неизменно улыбаясь, но уже более искренне, словно увидел старого друга, а не человека, чьего сына убил, разрушив тем самым к чертям всю его жизнь. Такая улыбка делала его… человечней, что ли? Лицо, даже не смотря на шрамы, уже не так сильно отталкивало, так смягчилось его выражение, и даже короткие, небрежно подстриженные волосы, нелепо торчащие в разные стороны, вид сей не портили. О том, что перед ним сидит убийца, напоминала лишь грязная больничная форма, больше напоминающая тюремную. Хотя, по сути, они оба сейчас в тюрьме и находились, несмотря на официальное определение. – Мне сказали, что вы теперь мой лечащий врач, – сообщил он. – Наблюдающий, – сев напротив него, поправил Попов. – От перемены мест слагаемых суть все та же, – фыркнул тот в ответ. – А суть, собственно, в том, что я, признаться откровенно, был удивлен. Вы же работаете в отделении реабилитации, разве это не разные профили? Я безнадежно больной, меня никакая реабилитация не спасет, вы же это понимаете? Арсений чуть прищурил глаза и покачал головой. – Мы оба знаем, что на самом деле ты не болен, – сказал он. – Просто доказательства не те собрали, вот и составился неправильный психологический портрет. Я здесь для того, чтобы это исправить.  Шастун было рассмеялся, но вдруг наклонился вперед, направляя на психотерапевта внимательный взгляд. На несколько секунд, что длилось его молчание, стало неприятно. – Вы изменились, – он выпрямился, чтобы не потерять равновесие и не свалиться с кровати, и чуть поерзал, отползая от ее края. – Что произошло за эти выходные? – Весьма проницательно, – Арсений не сдержал смешка, и кончиком большого пальца поправил очки, после чего скрестил ноги и положил на них планшетку с прикрепленной к ней новой, еще не заполненной толком, историей пациента. – Скажем так. Я копнул немного глубже, нашел несколько моментов, которые мне хотелось бы прояснить, и пришел к выводу, что это будет невозможно, если мы не обратимся к истокам. Позволишь мне начать все с начала? Мужчина ответил не сразу. Снова смерив доктора взглядом, будто пытаясь просканировать его, он вдруг обиженно надул губы.  – Мы меняем условия договора? – протянул он деланно огорченно.  – Нет, – Попов даже ухом не повел, продолжая сохранять невозмутимость, – всего лишь подходим к его исполнению с другой стороны. Чтобы быть уверенным в том, что мои суждения верны, мне необходимо знать подоплеку. Я расскажу тебе, что нашел, лишь когда буду уверен, что не ошибся. Пойдем друг другу навстречу? Ты бы все равно рассказал мне все, просто это можно сделать постепенно. Зачем раскрывать все карты сразу, разве так будет интересно? Не проще ли делать это последовательно? Так мы оба не запутаемся и быстрее придем к тому, о чем договорились. Шастун задумался. Арсений не мог утверждать, правда, или он просто притворялся, но и не особо об этом переживал. Отступать от своего он не собирался. Он должен узнать обо всем, но по порядку. Порядку, который наметил он. По-другому в этом было просто не разобраться. Шастун тем временем опять ухмыльнулся. – Обожаю поправки, – сказал он и кивнул согласно, а потом склонил голову к плечу, и заискивающим тоном добавил: – Разрешите тогда и мне внести одну из них? Начнем с начала оба. Одно признание с моей стороны, одно – с вашей, и так по очереди. Согласитесь, так сеансы вести будет только интересней. И не только вам.  Психотерапевт едва слышно скрипнул зубами. Конечно, это был бы не Шастун, если бы послушно принял новые правила в их взаимной игре и так просто с ними согласился. С другой стороны, ему, в отличие от некоторых, скрывать было нечего, он вел честную добропорядочную жизнь, и ничем особо за нее не выделился. А за те ошибки, что совершил, он уже расплатился, и вины особой не чувствовал. От раздражения его это, впрочем, избавило не до конца, и он снова поправил очки, по привычке пытаясь спрятать за ними свои настоящие чувства.  – Идет.  Если бы руки Шастуна не были сейчас связаны, он наверняка бы захлопал в ладоши, как маленький ребенок, настолько довольным он выглядел.  – Хорошо, тогда начнем, – он опять улыбнулся. – Так как теперь я официально ваш пациент, первым, естественно, будете вы.  Попов едва сдержался, чтобы не закатить глаза, но вместо этого задал первый из запланированных вопросов: – Самое примечательное воспоминание из детства? – Мой пятый день рождения, – незамедлительно ответил тот. – Мой отец сделал мне, по его мнению, самый лучший подарок на свете, и привел в одну из наших клиник, чтобы показать, как оперируют человека. Как сейчас помню, он еще тогда сказал, чтобы я смотрел внимательно, потому что это пригодится мне в будущем. И не прогадал ведь! Операцию тогда делали на сердце. Как оно красиво блестело под лампами, словами не передать… Кстати, та операция не очень удачно прошла, поэтому вместо шоколадного фонтана, о котором я умолял весь год, мне выпала честь наблюдать за фонтаном из крови. Бедолагу еле с того света вытянули, но потом с ним все было хорошо, если это нужно знать. А вам что запомнилось? Теперь настала очередь Арсения задуматься над ответом, частично для того, чтобы действительно попытаться вспомнить что-нибудь эдакое, частично для того, чтобы, так сказать, переварить только что услышанное.  Зацикленность на сердцах уже не казалась такой странной, но все еще как будто недосказанной.  Записав несколько слов в историю, он наконец ответил: – Первый гол, забитый в ворота противника. Мне тогда было где-то около восьми лет, и мы с пацанами часто собирались во дворе погонять мяч. Я был самым младшим в компании, особых надежд не подавал, такой был щуплый и нескладный. Мне еще тогда казалось, что ребята общались со мной больше из жалости, нежели потому, что действительно считали другом. Так что триумф, который я ощутил в тот момент, когда поданный мной мяч попал прямо в ворота, был двойным – кроме победы моей команды было еще и признание со стороны старших парней. Что ты почувствовал, когда был там и все видел? Шастун, казалось, вопроса и вовсе не услышал, поэтому среагировал только на его ответ. – О, это так мило, – он улыбнулся, чуть склонив голову. – Я почему-то вас таким в детстве и представлял. Вроде маленький, но сильный, способный на большее, чем с первого взгляда может показаться… Простите, о чем вы спрашивали? Мужчина до того театрально захлопал глазами, изображая искреннюю растерянность, что Попов, не сдержавшись, скрипнул зубами, но вопрос все-таки повторил. – А, это! – на смену деланной растерянности на лице Шастуна показалась откровенная скука, словно вопрос, который он прослушал, можно было и не уточнять, настолько он был глупым и бессмысленным. – Страшно было, конечно, а еще и противно до ужаса. При мне человека, как консервную банку, вскрыли, где тут положительные впечатления? Правда, я потом втянулся в процесс, и он даже начал меня завораживать. Те люди, что собрались вокруг операционного стола, виделись мне такими бесстрашными, пока копались в чужих внутренностях. Мне захотелось стать таким же смелым, как они, и я даже думал поблагодарить отца, что он мне все это показал, и помог мне этим выбрать свой жизненный путь, но тогда не получилось… Зато я отблагодарил его потом! – добавил он. – Он правда, не услышал, потому что я в это время ему грудную клетку вскрывать начал, и он отвлекся на боль от разрезающего его плоть скальпеля, но я был тогда с ним искренен, как никогда раньше, и благодарил его от всей души, честное слово.  Арсений вздохнул и снял очки одной рукой, чтобы второй сжать переносицу, крепко при этом зажмурив глаза. Мысленно его откинуло на много лет назад, когда с таким же весельем, задорным и беспечным, какое может быть разве что у детей, Шастун отвечал на вопросы судьи и прокурора, не стесняясь при этом делиться отвратительными и мерзкими подробностями, создавая при этом дикий, отдающий нереальностью диссонанс, из-за чего пугал еще сильнее, чем когда не говорил ничего вовсе. И, может, того страха, что преследовал его все дни судебных слушаний и разбирательств, он сейчас и не испытывал, но вот раздражение никуда не делось, и уже потихоньку грозилось перерасти в жгучую, и такую же обжигающе беспомощную, ненависть, в которой он едва тогда не сгорел.  Шастун терпеливо дожидался, пока он возьмет себя в руки, не вставив больше ни слова в явно затянувшуюся паузу, но когда он поднял голову, чтобы ответить на его слова, тут же закачал головой. – Не-не-не-не, сейчас моя очередь! – запричитал он капризно, по-детски обиженно выпятив нижнюю губу. – Мы же договаривались! Попову так и чесалось все внутри спросить, не издеваются ли над ним в данный конкретный момент, или ему просто кажется, но все-таки сдержался, и, едва ли не через зубы, произнес: – Я помню. Продолжай. – Спасибо, – Шастун важно, явно все еще продолжая дурачиться, склонился перед ним. – Я, собственно, только спросить хотел, а те мальчишки вот, они как, правда вас жалели, или же вы настоящими-настоящими друзьями были? Арсений надел очки, и, задумавшись, пожал плечами. – Наверное, всего понемногу, – ответил он. – Все-таки мы все тогда были еще слишком малы, чтобы всерьез понимать, что такое дружба и как она строится. В любом случае, жизнь развела нас по разным местам. Поменялись интересы, мысли стали другими, круг общения – тоже, и мы разбрелись кто куда, оставшись просто знакомыми. Я сейчас и имена их с трудом вспомню, если честно… – прочистив горло, он повысил голос, дабы не выслушивать лишних и не относящихся к делу комментариев, и чтобы на этот раз его точно услышали: – Твой отец повторял подобное после?  – После чего? – Шастун моргнул пару раз недоуменно, а потом, будто опомнившись, закатил глаза и хохотнул. – Ну, дни рождения он мне больше не портил, по крайней мере, таким образом, но после моего первого юбилея для меня стало нормой едва ли не жить в больнице все выходные и каникулы. Он часто оставлял меня на ночь в разных отделениях, говорил, что я должен учиться всему с малых лет, чтобы, став взрослым, я знал все обо всем и умел все на свете. Поначалу я помогал санитаркам, когда немного подрос, на меня обратили внимание медсестры, с радостью делясь опытом и скидывая на меня свои обязанности, а ближе к совершеннолетию я уже и врачам приглянулся, и они позволяли мне им помогать. Так всего понемногу и нахватался. А вас родители никакими кружками или секциями не нагружали?  – Я был пионером, – признался Попов после короткого молчания. Шастун на этих словах было рассмеялся, но довольно быстро прикусил губу, давая психотерапевту продолжить. – Честно говоря, я не особо туда стремился, в отличии от моих сверстников, поэтому не сказать, что в этом деле я был хорош, но старался, как мог, чтобы родителей не расстраивать. А так… Выжигание на дереве. Я пошел туда сам, попробовал один раз, мне понравилось, так и остался. Мама до сих пор мои поделки хранит, да вспоминает, как пальцы мне обрабатывала, что в ожогах все были. Спортивные секции не посещал, хотя отец хотел, но там уже мама вмешалась, боясь, что я себе все переломаю. Были еще попытки с музыкой меня подружить, но там тоже не сложилось. А потом я заинтересовался психологией, узнал о таком явлении, как психология криминальная, и все попытки родителей вернуть меня к нормальным интересам и увлечениями прекратились, так как я просто перестал им поддаваться. Не сказать, что они с этим смирились, но нам по итогу удалось найти компромисс, так что… Заметив, что Шастун находится всего в паре мгновений от падения с железной койки, настолько он вытянулся, с неприкрытым интересом слушая его путанные воспоминания, Арсений опомнился, и, прокашлявшись, тут же спросил: – А ты почему выбрал терапевтическое отделение, если отец тебе и другие отделения показывал? Мужчина скривился, то ли будучи недовольным, что доктор прервал свой рассказ, то ли ему просто не понравился сам вопрос. – Отец, конечно, и заставлял меня все свободное время в больнице находиться, но сам при этом со мной не оставался, – ответил он. – Всем работникам было приказано просто меня из больницы не выпускать, а вот гулять по ней никто не воспрещал. Поэтому я просто бегал из отделения в отделение, помогал везде, где только мог. Так время быстрее проходило, и было веселее. В терапии мне нравилось больше всего. Там было много бабулек, которые угощали меня сладостями и фруктами, а еще там были веселые сбрендившие от синдрома отмены подростки и люди чуть постарше. Тогда я еще не знал, что это такое, и мне казалось забавным, когда они видели какие-то странности и пытались то ли всех спасти, то ли укокошить, и дрались с санитарками и медсестрами, когда те пытались их успокоить. Ну а позже, когда я уже набрался какого-никакого опыта, это отделение мне пришлось по душе потому, что у него более широкий профиль работы. Потому что ну это же проходной двор, а не отделение, согласитесь, туда кого только не привозят. Да и вообще, как дурдом, пусть и не совсем настоящий, может не привлекать? Вы же здесь работаете, мне ли вам это объяснять.  Шастун подмигнул психотерапевту. Усмехнулись они одновременно.  В эту же секунду из камеры по соседству раздался поистине нечеловеческий крик, заставивший их так же синхронно вздрогнуть. Арсений, толком не отойдя от испуга от столь неожиданного вмешательства в их беседу, уже хотел было подорваться посмотреть, что там произошло, как услышал сквозь очередной вопль: – Он всегда так орет, когда просыпается, док, не трогайте его. Он все равно вас не услышит, пока не придет в себя. Ему снится его дочь, настоящая, а не та девчушка, которую он за нее принял. И там она мертва. Ничего, скоро он утихнет, и будет снова привычно выть. Но сеанс нам все-таки придется прервать – вы не привыкший к такому, не приведи господь, еще оглонете здесь, и не услышите уже меня. Так что предлагаю нам обоим зафиксировать мысль и вернуться к ней уже на следующей неделе. Раньше вы ко мне все равно не заявитесь, я правильно понимаю? Попов в ответ только кивнул, и встал со стула. Шастун был прав – крики Василия неприятно резали по ушам, вызывая дискомфорт, от которого хотелось избавиться больше, чем остаться и узнать хоть что-нибудь еще.  Конечно, информации, полученной сегодня, было катастрофически мало, и все же, главная его цель, кажется, была достигнута. Шастун согласился на его правила, и, более того, начал по ним играть. Контроль над ситуацией, немного, но все-таки перешел в его руки.  Прежде чем лечь на койку, Шастун задорно подмигнул ему и кивнул в знак прощания.  И полученный контроль терять было нельзя. Бдительность. Осторожность. Границы. И полное отсутствие эмоций. Только так он и выдержит.  Бросив на мужчину короткий взгляд, Арсений направился к выходу.