К ослепительной темноте

В небольшой двухместной палате было невероятно светло и уютно, не смотря на скудную обстановку и единственное маленькое окошко под самым потолком с толстой решеткой. Олежа, не глядя на собственные проблемы и состояние, неизменно содержал ее в порядке, которому его с детства учила мать. И отнеслась к этому делу, судя по всему, весьма ответственно, ведь паренек, в каком бы состоянии ни был, не допускал в своей палате появления даже самой крохотной пылинки, исправно заправлял постель и сам мыл полы, позволяя санитарам уйти на перерыв. Поначалу те опасались оставлять его одного с рабочим инвентарем – шваброй, может, и сложновато брюхо себе вспороть, зато стекло разбить запросто, а там уже и до кровопускания недалеко, да и воду в ведре на вкус можно испробовать, а она не для этого вообще-то предназначена – но юноша, с тем же упорством, что в начале своего лечения доказывал, что попал сюда лишь затем, чтобы палачи в лице медсестер и врачей наказали его за совершенный проступок в полной мере, измучив и казнив, уверял, что не собирается ничего с собой делать, просто не хочет подводить маму, что так старалась приучить его к чистоплотности. Год он убирался исключительно под строгим надзором, а после, когда его перевели в отделение реабилитации, Арсений Сергеевич проявил к нему достаточное доверие, позволив наводить порядки без маячивших у него за спиной санитаров, готовых в любую секунду отобрать у него тряпку и скрутить для успокаивающего укольчика. Олег доктору за это был очень благодарен, и даже набивался в помощники для уборки его кабинета, но когда тот пошутил о том, что в таком случае санитары вконец обленятся и попросту откажутся работать, а после его выписки и вовсе уйдут вслед за ним, парниша успокоился, и бросил все свои силы на то, чтобы его палата сияла чистотой каждый божий день.  Такое упорство дало свои, весьма заметные, плоды – зайдя к нему, чтобы попрощаться, Арсений едва не ослеп, так все блестело от стараний Олежи оставить после себя чистое место.  Сам Олег, уже собранный, в своей одежде и обуви, немного нервно сжимал лямки рюкзака, сидя на табуретке у аккуратно заправленной постели, но, увидев психотерапевта, расслабился и улыбнулся.  – Я думал, что вы не придете, – признался он, смущенно опустив глаза в пол.  – Сейчас должен был начаться наш сеанс, – Попов тоже улыбнулся, но не так заметно. – Пока мне не поручат нового пациента, в это время у меня будет окно. Как ты себя чувствуешь?  – Хорошо, – спешно, но тем не менее уверенно ответил паренек, подняв взгляд. – Честно. Мне больше не страшно, ну… вернуться домой. Я хорошо осознаю все, что происходит, и себя. Думаю, я смогу держать себя в руках, а если нет, то теперь я хотя бы знаю, чего ожидать. А это значит, что я смогу обезопасить себя и родных. Такого больше не повторится… Я обещаю. – Верю, – Арсений кивнул. – Олег, я знаю, что ты справишься. Будь это не так, я бы не подписал документы о твоей выписке, и сейчас мы бы находились в моем кабинете, а не здесь. Ты славный парень, и достоин второго шанса. Поверь, я знаю, о чем говорю. Вновь улыбнувшись, он протянул ему руку. Олежа посмотрел на нее так, словно она не была пуста, а держала самое ценное сокровище, которое он искал если не всю жизнь, то как минимум все то время, что провел в этой лечебнице. А после, шмыгнув носом, вдруг подорвался со своего места, и практически впечатался в грудь психотерапевта в крепком, порывистом объятии.  – Арсений Сергеевич… – послышалось сдавленное и будто бы с надломом. – Спасибо вам, огромное спасибо… Арсений сему порыву не удивился – его, уже бывший, пациент всегда был эмоциональным, даже без приступов – и лишь приобнял легонько парня в ответ. Было немного непривычно: последний раз он обнимался только с женой, но это было так давно, что он уже и позабыл, что это такое. Ваня тоже, конечно, любил повисеть у отца на шее, но только в детстве, и после, когда остался только с одним родителем, в руки уже не давался. Арсений, надо сказать, и сам не особо изъявлял желание распускать руки даже в столь невинном жесте, боясь навредить и так травмированному ребенку еще сильней. И, как оказалось, зря. Время было упущено, и об этом оставалось только жалеть. Кто знает, может, его сыну как раз этого и не хватало? Пусть он этого и не показывал.  – Не за что, Олег, – ответил он наконец, ненавязчиво выбираясь из опутавших его рук, а заодно и из водоворота собственных мыслей, что нахлынули на него в самый неподходящий момент. – Позволь мне, пожалуйста, дать тебе последний совет.  Олежа послушно отступил и тут же сосредоточился, глядя на доктора внимательно и заинтересованно. Попова этого невольно умилило, отчего он опять улыбнулся.  – Выметайся отсюда поскорее и больше не возвращайся, – произнес он. – Не желаю видеть тебя в этих стенах больше никогда. Ты определенно заслуживаешь лучшего.  Мальчишка, поначалу нахмурившись, на последних его словах засиял почище собственной палаты.  – Обещаю, меня больше здесь не будет, Арсений Сергеевич! – радостно воскликнул он. – Я вас не подведу, честное-пречестное слово! – Отлично, тогда пойдем, тебя уже ждут, – психотерапевт, напоследок потрепав его легонько по волосам, развернулся к выходу. – Все собрал?  – Да, вещей у меня немного было, рецепты на лекарства и рекомендации, все с собой… – парниша пошел за ним. – А что, за мной кто-то приехал? Я думал, что мне самому домой добираться надо будет… Арсений ему не ответил, и молчал до самого выхода из клиники, только у дверей пропускного пункта подав голос: – Посещения в этом заведении запрещены, даже в самом конце реабилитации, когда пациент приходит в себя, мыслит здраво и не представляет более опасности. К тебе пытались пробиться и раньше, но правила есть правила, и ей пришлось ждать. Думаю, она сильно по тебе соскучилась, не меньше, чем ты. Не подведи ее ожидания, Олег. Она в тебя верила сильнее всех.  Больше от психотерапевта ничего не требовалось – он остался рядом с охранником, и вместе с ним наблюдал за тем, как Олежа, с криком безмерного счастья, мгновенно забыв о враче, бросился в объятья ожидающей его матери. Та, даже после пережитого, не испугалась его, более того, первая побежала навстречу своему сыну, только увидев, и заплакала вместе с ним, но не от боли или страха, а от радости встречи. Арсений не слышал, о чем они говорили сквозь слезы и всхлипы, но и не прислушивался. Его работа здесь была завершена, и он искренне надеялся, что история болезни с именем этого парнишки больше никогда не окажется в его руках.  Не дожидаясь, пока на него обратят внимание, и уж тем более начнут рассыпаться в благодарностях, Попов вернулся на свой этаж.  У него было еще примерно два часа свободного времени, не считая обеденного перерыва сразу после него. Он не стал переносить сеансы на пораньше сегодня, хотя и знал, что образуется окно – после еще пары бесед с Олежей он только убедился в верности своего решения, и без сомнений подписал документы о выписке еще вчера вечером. Но вместо очередных изменений в рабочем графике он решил, что, пока ему не вверят нового пациента, освободившееся время он потратит с пользой, нужной только ему одному.   Всего через пару дней после того, как он официально стал наблюдающим врачом Антона Шастуна, Арсений об этом пожалел. Конечно, бумажная волокита с пропусками и разрешениями была решена, но условия этому довольно быстро встали поперек горла. Одно посещение в неделю. Неделю, черт его возьми. Да, работа с Шастуном в принципе предстояла не маленькая, но так она растягивалась еще на дольше. В понедельник Арсений был слишком воодушевлен самим фактом, что ему это вообще разрешили, да еще и так быстро, и как-то не задумался о том, что за этим последует (хотя у него в голове возникло подозрение, что Павел Алексеевич его просто пожалел – еще бы, девять лет, а воз и ныне там, с упрямым, не желающим принимать действительность, Поповым в упряжке, что все пытается сдвинуть его с места, не замечая, что перед ним не просто ухабистая дорога, а гора покруче Эвереста, на которую не забраться, как бы сильно того не хотелось, но все равно барахтается и тянет свой неподъемный груз – поэтому и согласился на его уговоры и доводы). В среду уже захотелось действий, а действовать было нельзя – не тот день недели. И это, мягко говоря, раздражало. Сергей, на которого это раздражение свалилось в первую и единственную очередь, сказал, что друг его одержимый дебил, да еще и слепой, раз не заметил, как быстро его Маргаритка окрутил, легко так, практически играючи, поймав его в ловушку. Арсений, по старой привычке поправив очки, факт возможной слепоты отрицать не стал, но и соглашаться с тем, что ему нужно послать все к черту и дать Шастуну сгнить в клетке тоже не собирался. Он и сам толком не понимал, почему, просто что-то внутри не давало оставить все, как есть. Матвиенко предположил, что это его внутренний кретинизм пополам с рабочим перфекционизмом. И здесь тоже, по сути, не так далеко ушел от истины. Как бы то ни было, до следующей встречи с Шастуном было еще четыре дня, документы о выписке Олега были оформлены и подписаны, и Арсений, глядя на освободившееся окно в графике, решил пока оставить его пустым, и полез в интернет, намечая новый план действий.  Когда-то давно он, совершенно случайно, подслушал разговор Вани со своими друзьями, в котором он, явно со знанием дела, рассказывал, что герыч – героин – приносит не кайф, а животный ужас, за которым следует пустота, и если хочется словить настоящую эйфорию, то лучше просто закинуться ЛСД или же покурить хорошей травы, больше толка будет. Осведомленность сына в столь щекотливом вопросе немало его взволновала, и он устроил ему самый настоящий допрос, в ходе которого они едва не поссорились в очередной раз. Как оказалось, Ваня ничего не принимал, даже простых сигарет не пробовал, а о влиянии различных наркотиков узнал из книги, которую посоветовал прочитать и отцу. Книгу эту написал один из рок-музыкантов, что был популярен в Америке восьмидесятых годах, где подробно, основываясь на записях из личного дневника, рассказал о своей наркотической зависимости и о том, как она повлияла на его жизнь и жизни его друзей и знакомых. Чтиво оказалось весьма занимательным, правдивым и без прикрас, наоборот, некоторые моменты были даже чересчур откровенными и подробными, в особенности для подростков, зато доступно объясняло, почему с этим всем не стоит связываться. Не сказать, что Арсений остался от этой книги в восторге и был рад, что сын ее прочел, однако ему понравилось, что история этого человека была показана с нескольких ракурсов. К личным его записям, воспоминаниям и фактам автор добавил так же комментарии людей со стороны, которые видели все это или вовсе в этом участвовали, что позволяло узнать больше. Разные мнения, разные взгляды на ту или иную ситуацию – все это помогало увидеть картину более полной и не пустой. И сейчас, лишившись возможности общаться со своим “главным героем” в любое время, Арсений решил пойти по похожей схеме. Подойти, так сказать, к этому вопросу с другого конца. О Шастуне хотелось узнать больше, и не только с его слов – все-таки сказать можно многое, но не все может соответствовать действительности. Ему хотелось узнать, каким его видели со стороны, еще в то время, когда он никого не убивал, или только начал свой зловещий путь, но об этом еще никто не знал. Статьи в газетах и телевизионные интервью помогали в этом не особо. На стандартные вопросы давались такие же стандартные ответы, без лишних подробностей, во всех них говорилось одно и то же. Антон Шастун был обычным мальчишкой в школе, обычным студентом в университете и самым обычным врачом в больнице, и никто даже подумать не мог о том, что в будущем он станет знаменитым на всю страну убийцей. Но на этом все. Никто так и не сказал, почему так думал, что заставило их думать о нем именно так.  И именно в этом Арсений и хотел разобраться, потратив на это все освободившееся время в графике.  Из личного дела Шастуна он знал, что школьные годы тот провел в академической гимназии № 56 имени М.Б. Пильдес, заведении хоть и бюджетном, но одном из лучших в городе, да еще и с нужным ему химико-биологическим профилем. На официальном сайте гимназии Арсений провел немало времени, пытаясь найти хоть какую-нибудь информацию из начала двухтысячных в надежде найти знакомое имя, но в буквальном смысле потерпел крах – как такового архива там не было, а все новости сводились к общим достижениям школы как учреждения образования и мероприятиям, в которых та участвовала чуть ли не на международном уровне. Он уже почти отчаялся, откровенно устав от однообразных безликих статей и заметок, пока не обнаружил вдруг, что в гимназии с 1997-ого под 2017-ый год выпускали школьный журнал под названием “Бобер”, в честь талисмана гимназии, и вели его сами старшеклассники, под руководством педагогов и с привлечением журналистов для консультаций.  И здесь он наконец получил свою долгожданную награду. Потратив еще некоторое количество времени, чтобы найти и прошерстить все выпуски этого журнала, Попов задумчиво смотрел на фотографию еще совсем юного Антона рядом со статьей, им же и написанной, в которой он рассказывал о своей работе в больнице и делился своим опытом с учениками выпускных классов, желающими связать свою жизнь с медициной. На этом фото ему было, если верить дате выпуска, шестнадцать лет, и выглядел он действительно как самый обычный пацан с весьма смазливым лицом, небрежной копной русых кудряшек, и светлым, лучистым взглядом травянисто-зеленых глаз. И ничего, что могло бы хоть чуть-чуть намекнуть на будущее, в котором он принес так много боли и страданий множеству людей. Даже шрамов не было; впрочем, приглядевшись чуть повнимательней, Арсений понял, что это просто фотошоп, да и весьма к тому же топорный, что для тех лет было обычным делом.  Получается, они у него появились еще в подростковом возрасте? Попов хоть и был врачом в совершенно другой сфере, но и ему было понятно, что такие шрамы после детских шалостей и игр не остаются, для этого они слишком хирургически точны. И больше всего под их определение подходила хирургия пластическая. Но зачем она была ему нужна, если он и так не особо от других не отличался, и внешне был довольно симпатичен, сам по себе? Вопрос остался без ответа, и Арсений сделал себе мысленную пометку задать его Шастуну лично в следующую встречу, а после обратил внимание на саму статью. Что же с головой выдавало Шастуна и его темную и зловещую суть – характер. Пробежавшись вскользь по написанным им строкам, Попов аж присвистнул, удивляясь тому, как это вообще пропустили в печать.        “...мой отец всегда говорил: “Не имеет значения, кто придет к тебе за помощью сегодня. По составу люди совершенно одинаковые”. И этот состав нужно знать досконально. Убивать людей можно и без медицинского образования. Но если вы хотите помогать им, по-настоящему, вам стоит забыть все когда-либо просмотренные фильмы и сериалы о больницах и оставить радужные мечты о том, как вы будете спасать жизни как супергерой. Реальность на деле сурова. Мясо, кости, кровь, кишки и много, очень много дерьма и рвоты – вот с чем вам придется работать каждый день. Если вам интересна хирургия, конечно…” Такой была практически вся статья, Антон, казалось, и не думал давать какие-то советы или хоть как помочь с подготовкой, лишь четко и емко хотел дать понять, что медицина – это не та сфера, куда стоит идти кому попало, так, как мог рассказать только он. Однако, все равно чувствовалось, что работу свою он любит, даже вот такую, омерзительную и сложную. Наверное, именно это и позволило статье оказаться в выпуске. А может, влияние семьи ее автора. Арсений разбираться в этом не стал, и открыл следующий номер.  Фото с Шастуном мелькнуло еще один раз, в выпуске за октябрь 2006-ого года, но статья была вообще не о нем. Ее посвятили Светлане Витальевне Краевской, преподавательнице русского языка и литературы, победившей в конкурсе “Учитель года”. Как оказалось, она была классной руководительницей класса, в котором учился Антон. На фотографии с классом он и обнаружился, будучи при этом рядом с учительницей, и, кажется, совершенно не стесняясь, в отличие от остальных одноклассников, ее при этом обнимать. Это выглядело одновременно неправильно и очень естественно. Всматриваясь в оцифрованный разворот, психотерапевту показалось, что Светлана с Антоном и вовсе не заметили, что рядом с ними еще есть люди и фотографировались отдельно от всех остальных. Оба сияли улыбками и, похоже, не испытывали никакого дискомфорта от позы, в которой оказались запечатлены, словно были не просто учителем и учеником, а кем-то ближе и родней. И даже награда, что Светлана Витальевна держала в свободной от объятий руке, не помогала избавиться от этого ощущения.  Вспоминая перечитанное и пересмотренное, Арсений вдруг осознал, что за все эти годы не видел имени этой женщины ни в одной статье или интервью, посвященных Шастуну и его преступлениям. Высказывались в то время многие, и директор гимназии вместе с несколькими преподавателями так же подверглись допросам со стороны неугомонных журналистов, но Светланы Витальевны среди них не было, никогда и нигде.  Зато фамилия, такая же, как у нее, была в списке жертв Маргаритки. Краевский Михаил Петрович был его первой жертвой. Он исчез 22-июня 2007-ого года, так и не вернувшись домой после работы. Сердце его было обнаружено ранним утром 24-ого июня женой, что только вернулась с выпускного своего класса.  В том же 2007-ом году Антон окончил гимназию №56, и в ту ночь отмечал выпускной вместе с классом, которым руководила Краевская Светлана Витальевна.  Совпадением это быть не могло, Арсений в такие случайности не верил, и снова полез в сеть.  Страницу Светланы удалось найти только в “Одноклассниках”, и там он, порывшись в фотографиях нашел то, что хотел. Качество снимков, конечно, оставляло желать лучшего, и все же на всех них, где Краевская была не одна, он находил ее мужа, и это был Михаил. И даже нашел еще пару фотографий, на которых Светлана была с Шастуном. Сделаны они были в разных местах, но были одинаковы в одном – крепкие объятия, яркие улыбки и полнейшее отсутствие стеснения рядом друг с другом.  Не сдержавшись, Попов ругнулся себе под нос. Зацепка, такая незаметная поначалу, сейчас так ярко бросалась в глаза, что хотелось буквально заорать от того, как ее могли так бездарно упустить. Все можно было предотвратить еще в самом начале, его можно было поймать еще тогда, восемнадцать лет назад, и ничего бы этого не было. Его сын был бы жив, и ему не пришлось бы перебирать кучу ненужной информации, чтобы обнаружить это. Как можно было такое просмотреть? Думать об этом было чревато, да и смысла уже не имело, и Арсений, с трудом поборов негодование внутри, решил на достигнутом не останавливаться.  Связаться с Краевской задачей оказалось сложной. На свою страницу в сети она не заходила уже несколько лет, а в гимназии контакты ее раскрывать отказались. Психотерапевту пришлось переговорить по меньшей мере с десятком человек и мысленно уже собираться караулить женщину у самой гимназии, пока не нашелся один из учителей, который так же отказался давать ему нужный номер, но предложил позвонить Светлане самому и передать номер Попова, и, если она захочет с ним общения, то уже перезвонит ему сама. Арсению не осталось ничего, кроме как согласиться и ждать. Ждать пришлось не слишком долго: он только приехал домой, когда телефон в кармане пальто завибрировал и на дисплее высветился незнакомый номер. Говорили недолго, лишь договорились о встрече на следующий день – график у Светланы Витальевны был более загруженным, нежели у Попова с освободившимся окнами и перерывами, но она любезно согласилась провести свой обеденный перерыв в его компании, давая тем самым понять, что на долгие беседы с ним не настроена, но Арсений был доволен и этим, и спорить с женщиной не стал.  Готовиться к встрече он начал с самого утра, еще стоя у шкафа с одеждой; на работе то и дело отвлекался, поглядывая на часы, чтобы успеть выполнить все, что обязан по долгу службы и никуда не опоздать, и все равно оставил часть ее на вечер, чтобы выехать на час раньше назначенного Краевской времени.  Опаздывать почему-то совершенно не хотелось.

***

В кофейне под незамысловатым названием “Ласточка”, не смотря на хмурую ветреную погоду за окном, было немноголюдно. Сама кофейня была небольшой, но оттого и уютной. Небольшой зал, маленький прилавок, пара широких столов для больших компаний, и несколько столиков на двоих. Стены были окрашены в приятный глазу небесно-голубой цвет, с несколькими картинами и полками для книг – насколько Арсений помнил, их все принесли посетители, в обмен на чашку кофе. Он и сам оставил здесь парочку произведений в свое время, когда заезжал за стаканчиком бодрящего напитка в дорогу. Это место нравилось ему. Не смотря на отсутствие перегородок между столиками и довольно яркое освещение, здесь все равно было уютно и спокойно, и даже если все места были заняты, никто никому не мешал.  Сегодня же кроме него была еще пара человек, но и те забились по углам, словно желая там спрятаться и остаться незамеченными. Мужчина, чуть моложе него, что-то печатал в ноутбуке, периодически отвлекаясь на заказанный кофе с сэндвичем, а девушка, устроившись в противоположном от него углу, читала книгу, да так увлеченно, что шарила рукой по столу, чтобы нащупать кружку с напитком и сделать глоток вместо того, чтобы отвлечься и выпить его без возможной угрозы пролить все на себя.  Сам Арсений занял место рядом со стойкой, лицом к выходу, чтобы видеть каждого, кто сюда зайдет, и сделал заказ – двойной эспрессо без сахара и сливок. Он не успел толком отвлечься на вид из окна и задуматься о том, что именно будет спрашивать у Краевской и о чем именно хочет узнать, когда колокольчик, прикрепленный у входа, тихо звякнул у самого потолка, а по ногам прошелся легкий холодок, проникнув в заведение через открывшуюся дверь. Психотерапевт узнал ее сразу, и почувствовал укол жалости где-то в районе сердца. Светлана Витальевна изменилась, сильно отличаясь от той женщины, что он видел на фотографиях (и не мудрено, ведь с тех пор прошло больше десяти лет), и все-таки эти изменения были ему слишком знакомы, чтобы списать их на один лишь возраст. Она была бледна, худобу не скрывало даже пальто, светлые волосы будто утратили свой пшеничный оттенок, став практически бесцветными, а под глазами залегли тени, делая их как будто впалыми. Во взгляде была беспросветная усталость, которую просто невозможно было скрыть, да и женщина, кажется, и не пыталась этого сделать. В отличии от того же Попова – он-то и начал носить очки в первую очередь затем, чтобы прятать за ними последствия перенесенного горя, и только потом из-за севшего зрения. Психотерапевт, дождавшись, пока Краевская повесит пальто на вешалку и обернется в зал, махнул рукой, показывая, что узнал ее и именно он назначил ей встречу в этом месте. Заметив его, учительница сразу же направилась к нему, не останавливаясь у прилавка, чтобы что-нибудь заказать. – Здраствуйте, Арсений… – она запнулась, видимо, забыв его отчество, но Попов только отмахнулся. – Можно просто Арсений, – сказал он.  – Тогда и ко мне можно обращаться без отчества, – она села напротив психотерапевта. – Я не заставила вас долго ждать?  – Нет-нет, что вы, наоборот, это я едва не опоздал, – отозвался он тут же. – Может, заказать вам что-нибудь? Я не знал, что вы предпочитаете, поэтому не стал делать выбор за вас.  – Если это возможно, я бы не отказалась от стакана воды. Меньше чем через минуту после того, как Арсений передал баристе просьбу, та уже была выполнена – стакан с тихим стуком оказался перед преподавательницей, и та, поблагодарив и сделав небольшой глоток, спросила: – Как Антоша? Арсений, растерявшись с неожиданности, посмотрел на женщину во все глаза и выдал глупое и недоуменное: – Антоша?.. Краевская смерила его нечитаемым взглядом, едва заметно поджав губы, но повторила: – Антоша. да. Антон. Вы же его врач, я правильно поняла? Несколько секунд прошло в тишине, пока Арсений собирался с мыслями. Кажется, черту сбивать людей с толку с первых слов Шастун в свое время перенял у классной руководительницы, а не родился с такой, так сказать, особенностью. – Вряд ли он чувствует себя по-настоящему в заточении, – ответил он наконец. – Я совсем недавно стал его наблюдающим врачом, и не могу сказать, как он чувствовал себя раньше, но сейчас ему точно не неуютно, не смотря на то, что он находится не в больничной палате, а фактически в тюремной камере.  – Похоже на него, – Светлана едва заметно усмехнулась.  Психотерапевт опять нахмурился непонимающе – такой реакции он не ожидал. – Правда? – уточнил он. Женщина пожала плечами, и снова притянула к себе стакан с водой.  – Антоша всегда легко подстраивался к окружающей его обстановке, где бы не находился, поэтому я не удивлена, что и в вашей больнице он поступил точно так же. Я рада знать, что он, как и прежде, себе не изменяет, не смотря ни на что. А что хотели узнать вы? – Ох, подождите секунду, – Арсений шумно выдохнул и снял очки. Частично или нет, но определенно точно Светлана Витальевна в былые годы повлияла на своего ученика, или же сама перехватила у него несколько привычек и черт, из-за чего создавалось ощущение, что они сейчас не в кофейне находятся, а на подземном этаже психиатрической лечебницы, куда наведаться он собирался только на следующей неделе. Стало так же душно и не по себе.  Краевская терпеливо дожидалась, пока он вернет себе осознание, где и с кем находится, и, встретив на себе его взгляд, повторила свой вопрос.  – Да-да, об этом, – очки вернулись обратно на нос, и мужчина сжал кружку с остывающим эспрессо, решив уделить больше внимания ей, чем ожидающей преподавательнице напротив него. – Вы были классной руководительницей Антона. – Верно. – Я видел несколько ваших совместных фотографий, и мне подумалось, что между вами сложились довольно теплые отношения. Куда ближе, чем могут быть у учителя и ученика. Я прав или поспешил с выводами? – Нет, все так и есть. Мы с Тошенькой очень сблизились за время его учебы в школе, и после его выпуска так же поддерживали общение, пока… – Светлана запнулась, но договаривать не стала, вместо этого глотнув еще воды. – Значит, это правда, – Арсений откинулся на спинку стула, но смотрел все так же на стол, продолжая рассуждать, словно сам с собой: – Выходит, он был не таким уж и нелюдимым, каким его описывали в… Взгляд поднять все-таки пришлось, когда Краевская неожиданно его перебила. – Почему же, – тон ее голоса из отстраненно-вежливого в мгновение ока приобрел нотки стали и холода. – Все зависело от места и людей, что находились рядом с ним. Сдается мне, вы не стали просматривать фотографии, на которых Антоша был со своей семьей. А ведь по ним и был, как вы говорите, сделан вывод о том, что он всю жизнь был нелюдимым и замкнутым в себе. Семейные фотографии Попов и правда не смотрел, хотя в интернете их было валом. Каждое мероприятие, что устраивало семейство Шастунов, в обязательном порядке было освещено в СМИ, и всегда с их фото в полном составе, но Арсений до них вчера просто не дошел, полностью сосредоточившись на поиске Светланы и связи с ней. – Да, вы правы, это мой промах, и я обязательно исправлюсь в ближайшие дни, – не смотря на не такую уж большую разницу в возрасте в пользу самого психотерапевта, он невольно почувствовал себя на пару секунд школьником, что попался с сигаретой в зубах в туалете, и мысленно на себя же выругался. Он даже перед собственными учителями в молодости так не робел, как перед Светланой Витальевной, что вроде бы и держалась на расстоянии, но и одновременно с этим напирала на него одним своим присутствием. В ней не чувствовался тот самый слом, что произошел с ним после гибели Вани, и то, что должно было вроде как их объединить, в данный момент казалось пропастью размером в бесконечность, не позволяющей приблизиться к ней хотя бы на чуть-чуть.  Что ж, раз, судя по всему, примером для подражания у Шастуна был вовсе не его отец, и ему стоит оставить всю свою любезность на другой случай, где она точно будет уместна. – Сейчас мне интересны отношения Антона не с семьей, а конкретно с вами, – выпрямив спину, он посмотрел наконец на Краевскую прямо, и так же пристально, как она изучала его, – и то, к чему эти отношения привели. Видите ли, я не просто так упомянул то, что Антона описывали нелюдимым, потому что это, как вы сказали, заблуждение и заставило меня обратить внимание на вас, а еще ваша, весьма звучная фамилия. И нашел я вас для того, чтобы узнать, как ваши теплые отношения привели к смерти вашего мужа. Только и всего.  Женщина нахмурилась, и даже как будто подобралась, то ли собираясь возражать и так очевидному факту, то ли просто инстинктивно защищаясь уже от напора Попова.  – Что конкретно вас интересует? – тем не менее, спросила она спокойно. – Правда, – так же невозмутимо отозвался Арсений, и решил немного смягчиться, заметив, как Светлана напряглась. Кажется, с ответным давлением он немного переборщил. – Я вас ни в чем не обвиняю, уверяю. Я просто хотел бы знать, каким был Антон в то время. Замечали ли вы в нем намеки на то, кем он станет в будущем, или нет? Может, было что-то другое, что указывало на его нестабильность? Подозревали ли вы, что ваши отношения с ним ведут к трагедии, или поняли это, когда она уже произошла?  – Трагедии? – Светлана Витальевна преобразилась в один миг, заставив Попова в буквальном смысле прикусить язык. Маска отстраненной сдержанности спала, как будто ее никогда не было, а в потухших, казалось бы, навсегда глазах разгорелся огонь. – То, что произошло с моим мужем, можно назвать как угодно, но только не трагедией. Этот ублюдок заслуживал смерти, и я бесконечно счастлива, что он закончил именно так.  Арсений настолько опешил от ее слов, что так и замер с открытым ртом, моментально забыв, что хотел сказать. Женщина напротив него выглядела настроенной воинственно, но только теперь он понял – это было не для того, чтобы защищаться, а чтобы защищать.  Защищать своего бывшего ученика, убившего почти восемьдесят человек, и не сожалевшего о смерти ни одного из них. Осознание этого так сильно ударило по разуму психотерапевта, что тот едва не уронил чашку с кофе, что все еще крутил в руках. Опомнившись, он поставил ее подальше от края стола и себя, и выдавил чуть осипшим от удивления голосом: – О чем вы? Краевская, прежде чем ответить, так же отодвинула стакан с водой в сторону, и, немного наклонившись вперед, тихо, но твердо потребовала: – Пообещайте, что не станете распространять то, что я вам расскажу, и не станете использовать это против Тоши в будущем. Пообещайте, или я уйду. Не зная, что сказать, все еще находясь в шоке и недоумении, Арсений только кивнул. Преподавательницу это не удовлетворило, поэтому говорить ему все-таки пришлось. – Дело Маргаритки давно закрыто, – прочистив горло, сказал он осторожно, стараясь выбирать как можно более подходящие сложившейся ситуации слова. – То, что я хочу услышать от вас, мне нужно лишь для того, чтобы лучше его понять. Антон сам обратился ко мне на прошлой неделе. Девять лет он молчал, не рассказывая никому ничего, что могло бы помочь в этом. Поверьте, я просто хочу узнать правду. Не то, что писали в газетах или показывали по телевизору, и не то, что сам прочел в его деле. Но того, что мне известно на данный момент, слишком мало. Я не смогу… не смогу ему помочь, понимаете? Чтобы это было возможно, мне нужно знать все. С чего все началось и почему закончилось именно так, как закончилось. Поэтому я и нашел вас, Светлана. Чтобы сначала мне помогли вы. О том, что он делает это из низменной жажды мести и желания добиться справедливости, Арсений предпочел не говорить – чувствовал, что Краевской это не понравится, и она не выдаст ничего из их с Шастуном прошлого, а там точно было что-то такое, что поможет ему в его целях, теперь он в этом не сомневался. Поэтому решил давить на другое, поднимая белый, настраивающий на мирные переговоры, флаг, не уточняя, что с другой стороны он был грязно-серым. А уж о том, что тот сам заключил с ним договор, итогом которому станет его возможная гибель в местах не столь отдаленных, но куда более строгих, чем психиатрическая лечебница, тем более заикаться не стоило. Попов еще не совсем понимал, почему именно, но был уверен, что это не просто окажется Светлане Витальевне не по нраву, но и окончательно ее добьет.  И только убедился в этом, когда увидел, что его слова, кажется, убедили учительницу в его искренности и заставили расслабиться и проявить к нему доверие.  Колокольчик над входной дверью снова тихо брякнул, бариста вышел к стойке, приветствуя нового гостя и принимая заказ. – У нас с мужем не было детей, – под шум заработавшей кофемашины произнесла женщина негромко, – не получалось как-то… Миша винил в этом меня, хотя я не раз проверялась у гинеколога, и все было было нормально, просто, видимо, не везло. Я отдавала всю материнскую любовь своим ученикам, но, сами понимаете, для того, чтобы ее принять, они были слишком непослушными и вредными. Когда мне передали класс с Антошей… Я практически сразу обратила на него внимание. Тогда он и правда был немного нелюдим. С одноклассниками не дружил, да они и сами не шли с ним на контакт. Ребенок из богатой семьи, понятное дело, что для простых ребят он будет чужим. Они пытались его задирать, насмехались над ним, но и он не давал им спуска, отвечал на каждую издевку, а нередко и в драку мог влезть, защищаясь от их нападок. Общался только с сестрой своей, Викой. С ней приходил, с ней уходил, на переменах тоже к ней бегал, они всегда были очень близки… Он часто бывал в кабинете директора из-за множества жалоб от других учителей, но и их как будто не боялся, и никого не слушал. Знаете, такой был, себе на уме. Я часто слышала, что его называли дьяволом в теле ребенка, но я сразу поняла, что он не такой. Может, он и правда был дьяволенком, но глаза… Глаза у него были ангела. Маленького ангела, которому обрезали крылья, заставив жить дальше без них. Краевская, отведя взгляд, улыбнулась, мягко и тепло, как будто вспомнила что-то очень хорошее, и в то же время печально, словно понимая, что это хорошее больше не вернуть. Арсений пока молчал, не решаясь вставить и слова, и только пытался представить Шастуна в то время. Получалось, на удивление, довольно легко. Перед глазами практически без труда складывался образ мальчишки, яростно защищающегося от нападок сверстников вопреки всему. Один против всего мира, как говорится… Не удивительно, что в итоге он на него так озлобился.  – Антоша не сразу мне доверился, – продолжила тем временем Светлана. – Оно и понятно, его, по сути, во всей школе, кроме сестрички, никто не любил, а про учителей и говорить нечего… Вот и со мной он не разговаривал, как я ни пыталась найти к нему подход. Смотрел на меня волчонком, не верил, что я помочь просто хочу, и убегал от меня, как возможность появлялась. Но вот когда помощь понадобилась мне, он первый ко мне и пришел. Да что там, только он один и заметил, как сильно я в ней нуждаюсь… Я тогда снова поссорилась с мужем, и весь день была сама не своя, занятия кое-как вела, все думала о его ужасных словах… Последний урок был с моим классом, и после него я даже и не заметила, что Тоша, в отличие от остальных ребят, не побежал домой поскорее, а остался в классе, настолько была в своих мыслях. Перед ним прямо и расплакалась, не было уже сил терпеть и сдерживаться, да и смысла не видела, я же думала, что осталась одна… Ох, как я испугалась, когда вдруг почувствовала, что меня пытаются обнять, а как поняла, что это Антоша, разрыдалась пуще прежнего. А он, знаете, как будто чувствовал, что мне это нужно, начал спрашивать, что случилось и кто меня обидел. Даже пошутил, что обидит его в ответ, мне только нужно сказать, кто именно. А я возьми и все расскажи. Свалила на него все свои переживания, как на духу. Как мне потом стыдно было, вы не представляете… А Тоша выслушал, словно так и надо было, подождал, пока я успокоюсь, а потом сказал, как сейчас помню: “Лучше ребенку вообще не появляться на свет, чем жить в семье, в которой будет такой плохой отец. Поверьте, я сам живу в такой, и если бы у меня был выбор, я бы выбрал вообще не родиться, чем жить так, как живу я.”. Жаль, что я его тогда не послушала, только за него, бедняжку, испугалась. Не думала, что в их семье проблемы такие могут быть... Краевская, прервавшись, потерла переносицу – только сейчас Арсений заметил, что у нее заслезились глаза – и потянулась к своему стакану, чтобы глотнуть воды. – С того дня он часто оставался после уроков, чтобы подождать меня, и мы вместе уходили из школы, – произнесла она с вернувшейся на лицо улыбкой, – с сестричкой своей познакомил. Такая она хорошенькая была, красивая, скромная… Родители их в то время машину за ними присылали, но Тоша, как со мной общаться начал, всегда проходил мимо и водителя игнорировал, а Вике скучно было одной ехать, поэтому она тоже с нами уходила. В конце-концов, водитель стал их у станции метро встречать, куда они меня провожали, чтоб по всему городу за ними не гоняться. Антоша, бывало, просил его меня сразу до дома подвезти, но я всегда отказывалась. Так неловко было… – женщина покачала головой и негромко кашлянула. – В общем, отношения у нас наладились, да. Тоша больше не закрывался от меня, но и ко мне проявлял участие и заботу. Мы очень сильно привязались друг к другу. Антоша стал лучше учиться, на него поступало все меньше жалоб от других учителей, в олимпиадах начал участвовать, с ребятами общаться из других классов. Конечно, от нападок сверстников это все равно его не спасало, наоборот, с каждым годом они становились все хуже, но он уже не обращал на них толком никакого внимания и больше ни с кем не дрался и не пытался кому-либо что-то доказать. Я была так сильно рада за него, вы себе представить не можете… Он мне как сын стал, а мне позволил быть ему мамой. Я о большем и мечтать не смела, пока… пока… – Светлана вновь запнулась. Кажется, наступала самая тяжелая часть ее рассказа.  Арсений, по-прежнему отмалчивающийся, и здесь решил не напирать, позволяя женщине собраться с мыслями. – Тошенька был уже в девятом классе, когда у нас с мужем наконец-то получилось, – выдохнула та через пару минут. – Я забеременела. Сразу Мише не стала ничего говорить, думала, что опять все признаки ложные, и только после осмотра убедилась, что на самом деле жду ребенка. Он обрадовался, когда узнал, а я так вообще была на седьмом небе от счастья. Думала еще, что наконец-то больше не будет ссор и гнусных обвинений, что мы станем настоящей семьей. Если бы… Совсем скоро он опять начал ругаться, требовал, чтобы я уволилась, мол, слишком нервная у меня работа, а он ведь так долго ждал, когда отцом станет… Но как я могла детей оставить? Я все пыталась объяснить ему, как они для меня важны, просила подождать хотя бы до окончания учебного года, да толку никакого не было. Снова начались скандалы, он отказывался меня слушать и лишь больше давил, а я так нервничала по этому поводу, что у меня даже пара срывов было, и мне приходилось обращаться в больницу. Миша, конечно, вины своей не признавал, говорил, что это ученики меня так изводят, а он же с самого начала говорил, что ничем хорошим это не закончится. Да и вообще много чего говорил… Однажды он так разозлился, что в пылу толкнул меня, но силы не рассчитал, и я упала, на живот… Сколько было крови… Он, понятное дело, испугался, скорую вызвал, извинялся даже вроде, но я это плохо помню, если честно. Ближайшая больница принадлежала отцу Антоши, и, не смотря на всю серьезность ситуации, меня не хотели туда брать. Сами понимаете, без денег, с улицы, считай, куда мне в такое заведение… На счастье, Тоша в тот вечер был там, помогал медсестрам в одном из отделений. Как услышал, что меня привезли, мигом прибежал и приказал оказать мне помощь немеделенно, а потом еще договорился о том, чтобы мне выделили лучшую палату бесплатно, все сделал, чтобы...  С губ женщины сорвался судорожный вздох, и она отвернулась. Арсений тактично опустил взгляд на кружку с кофе, что уже наверняка остыл, и едва заметно прикусил губу. Он уже примерно представлял, что услышит дальше, и одновременно слышать этого не хотел.  – Ребенка не удалось спасти, – он вздрогнул, когда слова донеслись до его сознания, но не от их содержания и смысла, а оттого, насколько пустым, безэмоциональным стал голос преподавательницы. – Миша был в бешенстве, когда ему сказали об этом, грозился натравить на больницу проверку и подать в суд, но Тоша и тут не остался в стороне, и вознамерился уже на него заявление написать, за то, что ребенка нашего погубил. Он пытался оправдаться, на меня вину свалить, но так у него ничего и не вышло. Антоша просто запретил его в больницу пускать, пока я там лежала, и сам за мной приглядывал, каждую свободную минутку со мной проводил, помогал все это пережить. А я такая дура была… Все просила его не рубить с плеча и заявления не подавать. Все еще надеялась, что все образумится, что он просто волновался за меня, поэтому так отреагировал. Он так и не сделал этого, хотя предупреждал, чтобы я мужу не верила, что не за это он переживает, что не любит меня. А я домой вернулась, увидела, как Миша раскаивается и хочет все исправить, только бы я его простила, и все его слова из головы да вылетели… А зря. Он передо мной на коленях ползал только потому, что боялся, что уже я в полицию обращусь. Цветами меня задаривал, подарками разными, а сам на стороне какую-то шалаву себе нашел, что охотнее перед ним ноги раздвигала. И пока я думала, что он правда меняться начал, и ее обрюхатил. Это тоже Тоша узнал, я-то и не подозревала даже, верила, что у него какие-то встречи там по работе и собрания поздние, что он ради нас старается. А Антоша у меня мальчик умный, в олимпиадах по информатике первые места всегда занимал, вот и бывало помогал базу данных в клиниках подправить, заметил как-то знакомую фамилию в счетах, да быстро сообразил, что к чему. Шлюха-то его не хотела в бесплатной поликлинике на учете стоять, комфорта ей захотелось, вот и пошла в платную, которая так же отцу Тоши принадлежала. А Миша все счета и платил. Говорил мне еще, что его то премии лишили, то какой-то договор подписать не удалось, но это не страшно, все наладится, и он мне весь мир покажет и все драгоценности к ногам уложит, надо вот только совсем немного потерпеть. Думал, я ничего не узнаю… Мы тогда к выпускному готовились, когда Антоша меня в сторонку отвел и все рассказал. Да добавил, чтобы я не расстраивалась сильно, не устраивала скандалы и с разводом тоже не спешила, потому что он сам пожалеет, что меня предал и еще волком выть будет, что так со мной поступил. И вот тогда я наконец-то к нему прислушалась. И не напрасно.  На последних словах Светлана будто посуровела, из глаз ушла печаль, сменившись мрачным торжеством. Арсений невольно сглотнул. – Еще до того, как Миша умер, я узнала, что сука эта его тоже ребенка потеряла, – произнесла она, даже не пытаясь скрыть яда в голосе. – Врачи с чем-то набедокурили, то ли лекарство не то прописали, то ли еще что-то, не знаю точно. Тоша только сказал, что пытались ребенка спасти, но не получилось. Миша тогда как в воду опущенный ходил, говорил, что на работе проблемы, но я-то знала правду, да радовалась про себя, что и с этой швалью он отцом не смог стать. Бог не тимошка, видит немножко, вон как наказать его решил. А потом, до выпускного всего пара дней оставалась, он пропал. Ушел как на работу и не вернулся. Я сразу подумала, что он к своей суке ушел раны зализывать, да и не стала его искать и вызванивать. Мне тогда и не до него особо было, если честно. Мой класс выпускался, Антоша вот-вот должен был уйти. Вот об этом я жалела больше всего и переживала, он ведь столько для меня сделал… Он, конечно, уверял, что не забудет про меня после выпуска, а я все равно боялась, и каждую минутку, что можно было, пыталась рядом с ним провести. Как ему диплом вручали, плакала так, что ему утешать пришлось, а я все никак успокоиться не могла… Ему потом пришлось уехать, решить с отцом пару рабочих вопросов, он даже в ресторан опоздал больше чем на час. Я уже было испугалась, что совсем не придет,  но нет, вернулся, до утра отмечал и от меня практически не отходил. И когда мы рассвет все встречали, шепнул на ушко, что дома меня ждет сюрприз, и что он мне точно понравится. Краевская усмехнулась, и психотерапевт практически сразу понял, о каком сюрпризе идет речь. Было в ее усмешке нечто неуловимое, но очень, очень знакомое, что невольно вызывало дрожь. Все-таки он оказался прав: учительница и ученик и правда переняли немало черт друг у друга, сделав их общими на двоих.  – Когда, вернувшись домой, я нашла корзинку с цветами и сердцем, я сразу поняла, что это сердце моего мужа, – ее голос снова изменился, став отдаленно, но похожим на голос Шастуна. – И я сразу поняла, что вырезал его Тоша. Отомстил ему за меня, за все, что он со мной сделал, через что заставил пройти. Видит бог, я благодарна ему по сей этот день. Освободил меня от этого изверга, изменщика и лгуна, сделал то, на что я никогда бы сама не решилась, даже если бы захотела. Он так и не сказал мне об этом напрямую за все те годы, что мы виделись с ним после, но мне этого и не было нужно. А когда по городу начали появляться и другие корзинки с сердцами, я и вовсе поклялась, что не выдам своего мальчика, никогда… Преподавательница посмотрела на Попова едва ли не с вызовом, но после вздохнула. – Вам может показаться, что его поступки были чудовищными, Арсений, и многие с вами согласятся, но меня он спас. И спасал других, я в этом уверена. Для всех он есть дьявол, но для меня он всегда был ангелом. И мне больно знать, что сейчас он сидит взаперти, как животное. Надеюсь, вы все же поймете, какой он на самом деле, поверите ему и мне, и действительно поможете. Я рассчитываю на вас, и только поэтому все рассказала. Это все, что вы хотели знать? Вопрос так и остался без ответа, и, посидев пару минут, женщина снова вздохнула, и, покачав головой, тихо попрощалась и ушла. Арсений же этого, считай, не заметил, не сводя взгляда со стакана с так и недопитой водой. Картина и правда открылась ему с другой стороны, но он совершенно не ожидал, что она будет именно такой. Он помнил, что чувствовал, когда нашел сердце своего сына на пороге собственной квартиры; помнил крики и проклятья других пострадавших от рук Маргаритки людей в зале суда, их отчаянные попытки добраться до него и удавить своими же руками; помнил, в каком шоке была общественность, узнав, кто прятался за личиной жестокого убийцы. Никто его не жалел, о нем не было слышно ни единого хорошего слова после того, как все узнали правду.  Но, как оказалось, не все придерживались единого мнения на его счет. Не все видели в нем монстра, не способного ни на что человеческое. Теперь стало понятно, почему Светлана выглядела так же уставше и измученно, как он. Она страдала не по мужу. Ее мучило, что ее мальчик, заменивший ей сына, ставший, пожалуй, единственным лучиком света в ее жизни, оказался в заключении, для него совершенно несправедливом. И плевать, что он убил огромное количество человек, а еще больше заставил страдать. Плевать, что он об этом совершенно не жалел, считая каждую из своих жертв мусором, от которого он “любезно” избавлялся. Плевать, что, даже признав свою вину, он все равно так и не раскаялся по-настоящему. Его влияние на свою бывшую учительницу оказалось слишком большим, чтобы та не закрыла на все это глаза, не оставила все еще в самом начале, предотвратив так много смертей и искалеченных судеб. Закрыла и оставила. Не остановила все вовремя. И так же, как ее бывший ученик, не испытывала за это ни капли вины или сожаления. Арсений, подумав об этом, невольно вздрогнул и посмотрел в сторону выхода. Краевская уже ушла. О том, что она была здесь и поделилась столь ужасающим откровением, напоминал только стакан с недопитой водой. Достав из кармана пиджака кошелек и бросив на стол пару крупных купюр, Попов поднялся со своего места и пошел к выходу, на ходу набирая номер своего друга и коллеги. В одиночку думать обо всем этом казалось больше невозможным.