К ослепительной темноте

Ваня и раньше, бывало, уходил из дома. Слишком часто они ссорились, особенно в последнее время – бушующие гормоны вкупе с переходным возрастом давали о себе знать – и нередко переходили черту, после чего сын, не находя более слов в свою защиту, просто хлопал дверью прямо перед носом отца, заканчивая тем самым очередной тяжелый разговор. Арсений сына в такие моменты не догонял и не удерживал – понимал, что сам виноват, что вновь не сдержался. Хотя мог. Глядя на входную дверь, он думал только о том, что грош ему цена, как психотерапевту, да еще и с приличным стажем, раз опять, уже в который раз, не смог вовремя прикусить язык и свести возникший из ниоткуда конфликт на нет в самом его начале. Все-таки после ухода Алены все и правда стремительно разрушалось и летело в бездну. Но как бы то ни было, Ваня всегда возвращался. Чаще всего уже на следующий день; приходя с работы, Арсений уже с порога слышал доносящиеся из комнаты сына музыку или крики, означающие, что “блудный” сынишка вернулся в родные пенаты и играет сейчас в эту свою любимую “колду”, или еще какую-то дико популярную игру. Иногда он пропадал на несколько дней, практически без следа, но возвращался еще до того, как Арсений начинал волноваться всерьез. По возвращению домой он ничего не говорил, не извинялся сам и не требовал извинений от отца, просто вел себя как прежде, как будто ничего не происходило. А потом, спустя время, срывался опять, и все начиналось по новой. В этот раз все было точно так же. Еще одна ссора, начавшаяся будто сама по себе. Еще одно емкое “Ненавижу тебя”, еще один громкий хлопок дверью. Еще одно тихое, произнесенное в пустоту: “Может, зря я с ним так? Разве я был лучше, когда был так же юн?”. Все должно было закончиться так же. Так же, как и всегда. День-два абсолютной тишины в квартире. Длинные гудки, остающиеся без ответа. А после – силуэт нерадивого, но любимого отпрыска, на время забывшего все обиды, напротив включенного компьютера.  То, что в этот раз все будет по-другому, Арсений понял когда, позвонив сыну на следующее утро, вместо привычных ему гудков услышал равнодушное: “Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позже”. Предчувствие чего-то очень нехорошего неприятно засосало под ложечкой, когда все Ванины друзья, которым Арсений звонил только в самом крайнем случае, как один сказали, что не видели его со вчерашнего дня. А после звонка его классной руководительницы, уточняющей, стоит ли ждать Ивана на занятиях, по его телу и вовсе прошелся холодок.  Если выключенный телефон еще можно было списать на неудачное совпадение, то это уже нет. Может, отношения у них не складывались, но их ссоры никогда не сказывались на Ваниной учебе. Учиться его сынишка искренне любил, а в последнее время и вовсе находил в ней что-то вроде спасения, отчего занимался еще усердней. Уроки он бы точно не пропустил. Где бы ни находился. Где его искать, Арсений не имел ни малейшего представления, но и сидеть на месте в ожидании новостей так же не видел смысла, как и звонить в полицию с их стандартным “подождите, сам придет”. Молясь всем богам, чтобы с его мальчиком ничего не случилось и все это правда оказалось одним лишь большим недоразумением, он поспешил к выходу… И замер на пороге собственной квартиры, отказываясь верить в то, что видит. Прямо по центру дверного коврика стояла небольшая плетеная корзинка с пышным, но аккуратным букетом белых маргариток. Среди белесых лепестков, выделяясь ярким пятном, лежало, так же аккуратно вырезанное, человеческое сердце. Это был первый и последний раз, когда Арсений Сергеевич Попов, психотерапевт, ведущий практику в психиатрической лечебнице для душевнобольных преступников, видевший за жизнь самые отвратительные и ужасные вещи, которые и в кошмарах не могли присниться, просто упал в обморок.

***

Арсения разбудил его же собственный крик. Резко подскочив на кровати, он несколько долгих мучительных секунд не мог вдохнуть. Сердце будто замерло в грудной клетке, а потом резко ухнуло вверх, перепуганной птицей стучась где-то в районе горла. Перед глазами все еще стояла злосчастная корзинка с белыми маргаритками и вырезанным сердцем. Прошло по меньшей мере минут пять, прежде чем дыхание вернулось в норму, а кошмарная картинка наконец рассеялась перед глазами. Шумно выдохнув, Попов устало упал на кровать, борясь с желанием по-детски зарыться под одеяло с головой и спрятаться там от всего мира. Вместо этого он резко, почти что яростно потер глаза и дотянулся до смартфона, что лежал на тумбочке, чтобы отключить не успевший сработать будильник.  Осень в этом году пришла в Санкт-Петербург как-то даже для этого города слишком внезапно и словно по расписанию. Побаловав жителей столицы парочкой теплых деньков в конце августа, уже утром первого сентября температура резко упала на приличное количество делений в градусниках, небо заволокло грузными серыми тучами, полностью скрыв солнце, а ветер будто заледенел, неся за собой сильными порывами лишь холод и неуют. День стал заметно сокращаться, ночь кусочек за куском забирала свет, медленно, но неумолимо. Природа не поспевала за капризами наступившей поры года, и на землю падали еще зеленые, не успевшие толком увянуть листья, нелепыми, неуместно яркими кляксами.   Что говорить про людей… Еще совсем недавно нежившиеся под теплыми лучами солнца, теперь они кутались в куртки и пальто, и все равно не могли согреться, отчего становились еще раздражительнее, чем обычно. “Осенняя хандра”, – сказал бы Арсений Сергеевич еще с десяток лет назад со снисходительной улыбкой, заваривая себе кружку кофе, чтобы согреться. Сейчас же ему на это было откровенно наплевать. Он не чувствовал холода, что так раздражал не успевших подготовиться к нему людей. Он не смотрел на небо, надеясь разглядеть среди грязных серых туч хотя бы тонкий солнечный лучик. Да и листьев под ногами не замечал, безжалостно сминая их носками ботинок. Его лето закончилось в далеком ныне октябре, когда сын в последний раз сказал ему "Ненавижу тебя" и ушел, громко хлопнув дверью. Чтобы больше не вернуться. Наскоро приняв душ, Арсений даже не посмотрел в зеркало, что висело над раковиной и последние несколько лет, откровенно говоря, собирало пыль. Потому что смотреть там, по сути, было не на что, уж точно не ему. Потухшие глаза, из голубых ставшие почти что серыми; мешки под ними, которые уже давно стало трудно спрятать даже под очками; все ярче проступающая седина в темных, едва заметно вьющихся, волосах, щетина, скрывающая ставшие выразительными из-за болезненной худобы скулы – все это казалось таким неважным. Коллеги по работе уже давно перестали бросать на него жалостливые сочувствующие взгляды, привыкли к его виду, а ему было плевать. Как он выглядит, что говорит, что думает… Зачем вообще живет. Хотя, насчет последнего, одна причина у него все-таки имелась. Он уже собирался выходить из дома, давя в себе воспоминания, подсознательный страх открывать эту чертову входную дверь, когда телефон в кармане его пальто внезапно ожил входящим звонком. Иронично, но очень вовремя. – Слушаю, – не глядя на дверной коврик, который уже давно сменил, Арсений свободной рукой вставил ключ в замочную скважину, закрывая квартиру. – Маргаритка заговорил, – послышалось в трубке. В мужчине на этих словах будто что-то оборвалось. Замерев, он с силой сжал в ладони связку ключей, так сильно, что запросто мог вспороть ими кожу и даже этого не заметить. Он знал, что рано или поздно убийца его сына будет пойман, что справедливость восторжествует. Он ждал этого дня с той самой секунды, как нашел сердце сына на пороге своего дома. Не без омерзения читал новости о новых жертвах, разделяя боль с другими, потерявшими своих родных и близких таким же ужасным способом, как и он сам. С беспомощной злостью слушал очередные оправдания правоохранителей, утверждающих, что, несмотря на все усилия, новых улик так и не нашлось, и Маргаритка, как прозвали его в прессе, так и остается не пойманным, подкидывая полиции лишь свежевырезанные сердца в корзинках и больше ничего. И ликовал, когда услышал наконец заветное: “Убийца задержан и находится под следствием”. То, что убийцей окажется молодой паренек, Арсений никак не ожидал. Увидев его впервые на титульной странице одной из газет, он был невероятно удивлен и поначалу даже не поверил, решив, что следователи ошиблись, взяв не того человека. Но, придя на судебное заседание в качестве свидетеля, встретившись с ним, можно сказать, лицом к лицу, он практически сразу убедился в обратном.  Сквозь прутья решетки на него смотрел не человек. Заметив на себе его взгляд, он улыбнулся ему, но в этой улыбке не было и намека на дружелюбие и радушие, одно лишь безумие.  И самая настоящая тьма.   Она хранилась в каждой черточке его лица, искажая его до неузнаваемости. Вроде бы миловидный, высокий, но худощавый, он показался ему в тот момент самым настоящим монстром, могущественным и беспощадным. Казалось, его даже забавляло сидеть в клетке, как животное, слушая обвинения со стороны прокурора и проклятья со стороны родственников людей, которых он столь хладнокровно и бездушно лишил жизни. В нем не было страха; даже когда один из пострадавших – Арсений так и не запомнил имени того отчаявшегося человека – прорвавшись через охрану, попытался схватить его за шею и попросту придушить, крича о том, что он мразь, лишившая его смысла жизни и сам жить не достоин, он не испугался. Помнится, он даже засмеялся, когда того удалось вывести из зала суда.  И этот смех не внушал ничего, кроме невольного, трепетного ужаса.  Когда же суд вынес приговор – принудительное лечение в психиатрической лечебнице на пожизненный срок ввиду признания его невменяемости – Арсений вновь испытал к нему ненависть, жгучую, отчаянную, но все такую же беспомощную. Он не верил в это. Он знал, он чувствовал, что это неправда, несмотря на то, что видел своими же глазами и что слышал сам.  Но весь его рабочий опыт, который он мог и должен был применить и в этом деле, был перечеркнут всего лишь одной, короткой, но емкой фразой. "У тебя здесь личный интерес." Судьба сыграла с Арсением самую страшную, невыносимую в своей жестокой иронии шутку, отправив Маргаритку на пожизненное заключение в больницу, в которой работал он. И если поначалу он эту самую “шутку” не оценил и хотел попросту уволиться, чтобы сдержаться и не завершить начатое тем отчаянным безумцем в зале суда, то после довольно долгого отрезка времени, потраченного на принятие и смирение с жестокой реальностью, он все-таки нашел в этом крохотное, но утешение. Убийца его сына был взаперти. Оправдаться он больше не сможет, даже если и захочет, его все равно никто не станет слушать и уж тем более ему не поверит. И сбежать не получится – уж в чем-чем, а в этом Арсений не сомневался. Ему было суждено гнить на самом нижнем этаже лечебницы, фактически в подвале, среди самых безнадежных безумцев до самого конца жизни.  А он сможет за этим наблюдать. Наблюдать и жить, в ожидании, когда справедливость восторжествует по-настоящему и Маргаритку выпустят из камеры.  Предварительно запихнув его в черный пластиковый мешок. – Сень, – голос в динамике телефона выдернул психотерапевта из воспоминаний и мыслей. Прозвище неприятно резануло слух, от чего Арсений едва заметно скривился, но заодно с этим пришел в себя.  – Серега, – недовольно отозвался он, отмирая наконец и спускаясь по лестнице. – Сколько раз тебе напоминать, как меня зовут?  – Ну а чего ты замолчал? – коллега, а по совместительству и друг, так же недовольно фыркнул. – Я уж было подумал, что тебя там удар хватил и скорую хотел вызывать… – Со мной все в порядке, – заученной фразой отмахнулся Попов. – Ближе к делу. Что он сказал? Осень, вступив в свои права, обороты не сбавляла, а лишь старалась еще сильней. Ледяной ветер мгновенно проник сквозь воротник пальто, острыми незримыми льдинками впиваясь в кожу и вызывая невольную дрожь. Арсений спешно отключил сигнализацию на старенькой, но верной ему по сей день “тойоте”, и практически упал на водительское сиденье, сразу же заводя мотор и включая печку.  – Не сказал бы, что очень многое, – ответил Сергей, чем-то зашуршав. Арсений, придерживающий телефон плечом, опять невольно скривился, аккуратно выезжая на дорогу. – Вспомнил деньки былой славы, и… и потребовал тебя. – Что? – Попов чуть не затормозил посреди дороги, в последний момент успев убрать ногу с педали тормоза. – Он сказал, что у него есть кое-что, что он может и будет говорить исключительно тебе. Я не знаю причин его внезапного рвения на откровенности спустя столько лет, но он сказал, что тебе это понравится, и заодно поможет делу, которое, по его словам, можно раскрыть с еще одной стороны. Сень… Я бы не хотел давать ложных надежд, конечно, зная эту сволочь, и все же… Может, это оно? То, чего нам недоставало.  Арсений, сжав в руке телефон, резко выдохнул. Сергей Матвиенко был единственным, кто поддерживал его в те кошмарные времена. Они не были такими уж друзьями на тот период, скорее просто коллегами, которые нашли общий язык. Однако, узнав про смерть Вани, он не остался в стороне, выдав дежурные, сухие слова сочувствия, как все остальные, нет. Он буквально выдернул Арсения из омута отчаяния и горя. Вместе с ним проверял сводки новостей, сидел с ним в опустевшей без сына квартире по вечерам, заставляя есть, а не заливать боль потери дешевым алкоголем, удерживал за плечо в зале суда, не позволяя ему сдвинуться с места и натворить глупостей в пылу слепой ненависти к убийце его ребенка. И вместе с ним пытался доказать, что если Маргаритка и безумен, то явно не настолько безнадежно, как это обозначили в вынесенном ему приговоре, но так же остался не услышанным. Почему он делал это все, Арсений так и не узнал, но был ему бесконечно благодарен. – Еду, – коротко бросил он в трубку, прежде чем прервать вызов и нажать на газ.

***

– Доктор. Рад, что вы не отказали мне в беседе, да еще и так скоро. Честно говоря, я сомневался, что вы захотите повидаться со мной. Ну, после того, что я с вами сделал. Арсений кое-как сдержался, чтобы не послать мужчину по ту сторону решетки, облаченного – в целях безопасности – в смирительную рубашку, в самые чертоги ада, чтобы сгореть там дотла, и вместо этого сел на стул, приставленный у стены напротив. В руках он держал папку с его личным делом, но не открывал, и так зная практически наизусть все ее содержимое.  Тихо выдохнув, он оглянулся в сторону соседних камер. На сегодняшний день они были практически пусты и утопали в пыли. Санитары сие, с позволения сказать, отделение любили меньше всего и особого рвения к работе здесь не проявляли, а начальство закрывало глаза, предпочитая как можно реже вспоминать про самый нижний, подземный этаж. Помочь находящимся здесь они все равно не могли, да и не имели особого желания, поэтому и оставляли их здесь медленно умирать. Собственно, поэтому и вид помещения был, мягко говоря, грязным и отталкивающим. Осыпающаяся штукатурка, давно потерявшая свой цвет, паутина трещин по стенам и потолкам, голый бетонный пол. Только решетки были обновлены, крепкие, которые не выбить и не спилить. А за ними – скудный, отдающий тюремщиной интерьер. Старые скрипучие койки, видавшие виды матрасы с подушками без постельного белья, дабы заключенный – в этих стенах слово “пациент” даже в голову не приходило – не соорудил себе виселицу, чтобы наконец выбраться отсюда, хотя бы ногами вперед. Раковина из железа, которую ни за что не разбить, и такой же железный унитаз, скрытый в углу. И грязь. Грязь, и забивающая ноздри неприятной вонью сырость. – Шастун… – заметив, как в камере неподалеку еще один их давний заключенный (насколько Арсений помнил, попал он сюда после того, как, обезумев от смерти своей дочери, признал ее в другой девочке, и жестоко убил ее семью, больным разумом посчитав, что они – ее похитители) подобрался к решетке поближе, словно желая что-то узнать или подслушать, психотерапевт сделал вид, что того не существует, и обратился к мужчине, сидящему напротив. – Мне сказали, что вы хоте…  Но был тут же прерван. – Мы можем обойтись без формальностей? – чужие пухлые губы растянулись в будто бы миролюбивой улыбке, а сам мужчина чуть склонил голову. – Сейчас мы не в зале суда, и вам не нужно зачитывать обвинения. Вы еще мне тюремный номер придумайте, ну право слово. Знаете, я не буду против даже “мрази” или “суки”, если вам хочется обращаться ко мне именно так. Лишь бы из нашего разговора ушел весь этот ненужный официоз. Арсений, не сдержавшись, скрипнул зубами. Он знал, что будет непросто. Но, одно дело слышать от коллег о том, как сильно тому нравилось сбивать каждого с толку внезапными, отдающими неприкрытой насмешкой, репликами, и совсем другое прочувствовать это на себе. А если прибавить к этому ненависть к нему, живущую в нем по сей этот день… Попов, прежде чем ответить, выдохнул, собирая волю в кулак. Не смотря ни на что, он все еще остается профессионалом. И ни за что не доставит ему радости, ведясь на такие откровенные, очевидные уловки. – Хорошо… Антон, – сказал он наконец. – Ты хотел поговорить.  Шастун в ответ кивнул.  – Сразу к делу, мне нравится, – одобрительно фыркнул он, усаживаясь удобнее. Койка протяжно заскрипела от его телодвижений. – Что ж. Прежде всего, я хотел попросить прощения. Люди вроде меня, как правило, не испытывают сожаления, но головой я понимаю, что причинил вам боль, отняв у вас сына. Да и по вам видно, как сильно это вас подкосило.  В его голосе, таком чистом и звонком, можно даже сказать, красивом, не было ни капли вины, лишь подтверждая его же слова. Такие, как он, вины просто не чувствуют. Более того, они даже не знают, что это такое. Арсений смерил его нечитаемым взглядом и поднялся со стула. Действительно, на что он надеялся? Что он на самом деле очнется, осознает, что натворил, и упадет ему в ноги с исповедью о своих злодеяниях? Ему же просто стало скучно сидеть в компании единственного безумца по соседству, который только и мог говорить о том, что должен выбраться отсюда и вернуться к своей любимой дочурке, чтобы она больше не была одна. Другие психиатры и прочие, кто гнался за славой и признанием, уже давно махнули на него рукой, так и не добившись правды, по уши утонув во лжи и издевках. Каждый знал разную версию происходящего, строил самые разнообразные теории, но истину так и не узнал. Так с чего ему пытаться? Он скорее не выдержит и попросту его тут и убьет, забыв ко всем чертям о собственных принципах и морали. Слишком сильно ненавидит. Слишком сильно зол, до этих самых пор.  – Если это все, что ты хотел сказать… – не став размышлять об этом, он уже было повернулся в сторону выхода, но снова был перебит. – Может, дослушаете для начала? – Шастун негромко фыркнул. – Я же еще не закончил. Психотерапевт, не сдержавшись, закатил глаза, чувствуя острое желание от души ругнуться, но прикусил язык и обернулся в сторону камеры. Сесть обратно на стул он не спешил, всем своим видом показывая, что уйдет тотчас, как поймет, что его слова не несут для него никакого смысла, и слушать бред он не намерен.  – Так вот, я понимаю, что причинил вам боль, и знаю, что вы меня никогда не простите, – дождавшись его внимания, продолжил он, – но хочу предложить вам нечто другое… – Что же? – теперь пришел черед Попова насмешливо ухмыляться. Терпение было на исходе. Неужели он правда посчитал, что сможет завлечь его так? Вот так? – Очередную страшилку о том, что тебя бес попутал, и убивать ты никого не хотел, просто не мог ему сопротивляться? Или тебя похитили пришельцы, вживив чип, и управляли твоим телом? Ах нет, подожди, я вспомнил. Твой отец заставил тебя таскать ему тела, чтобы на органы разбирать, дабы семейный капитал восстановить, точно! Шастун, что, в принципе, было ожидаемо, вовсе не обиделся на явный сарказм в его голосе, наоборот, громко рассмеялся. – Читали, да? – весело отозвался он, успокоившись. – Позвольте уточнить, док, но не я виноват, что все эти дебилоиды были столь беспечны и наивны, чтобы верить каждому моему слову. Впрочем, если подумать, и их вины здесь нет. У них не было личного интереса, только жажда наживы и легкой славы. Вот я и дал им то, чего они так хотели. У вас же, доктор, все по-другому. Я отобрал у вас последний лучик света в вашей жизни. И единственное, что я могу дать вам взамен – неугасающее пламя мести, которое меня же в итоге и убьет. Не самый равноценный обмен, но лучше, чем ничего, правда? Шастун продолжал улыбаться, но было в его улыбке что-то такое, что заставило Арсения не спешить с выводами и направиться к выходу. В этот момент, в это самое мгновение в нем не было привычного ему безумия, что так некрасиво искажало черты его лица, делая его похожим на обезумевшего зверя. В нем была… усталость? Скрывая удивление от этого маленького открытия, психотерапевт спросил: – Зачем тебе это? Ты девять лет находишься здесь, и все, что слышали от тебя люди – лишь придуманные тобою байки и нелепицы. С чего тебе вдруг раскрывать правду, да еще и мне? Мужчина опять усмехнулся и тоже поднялся с койки. Смирительная рубашка ему будто бы не мешала и никак не сковывала движения. Остановившись у самой решетки, он тихо, словно раскрывая один из своих самых страшных секретов, произнес: – С того, что только вы, доктор, способны увидеть то, на что другие так и не обратили внимание. Если я правильно помню, только вы, будучи против вынесенного мне приговора, руководствовались не только эмоциями, как другие пострадавшие, но и пытались сопоставить факты, опровергающие мою невменяемость. У вас были доказательства, их просто было недостаточно, а те, что были, никто не хотел слушать. А что, если я вам их дам? Те недостающие кусочки картины, те факты, о которых никто не знал и не стал проверять? Вам, как и всем другим, известна только одна сторона медали, док. Я был не только Маргариткой, безжалостно вырезающим сердца у каждого, кто попадется мне под руку, часть моей биографии была бессовестно упущена служителями закона. А зря. Окажись мы с вами где-нибудь в Америке, где до сих пор разрешены смертные казни, узнав об этой части истории, тут же, без суда и следствия, ввели бы мне смертельную инъекцию под похоронный марш. Но здесь тоже можно добиться справедливости. Признав меня вменяемым, меня могли бы перевести в места более строгие и жестокие, чем наша лечебница. Признайте, док, там я ведь точно не выживу. И понесу уже по-настоящему заслуженное наказание.  Это была открытая манипуляция, самая бесстыдная из попыток поймать, задевая за живое и все еще ноющее где-то в груди, и загнать его в ловушку. Арсений видел это так отчетливо, что даже потерял дар речи от такой наглости. И все же… Та усталость, что он заприметил недавно, все более ясно читалась на лице Шастуна, словно он больше не мог ее скрывать. Улыбка, все еще не сходящая с его губ, становилась все бледнее, а глаза, что до этого виделись ему пугающе переполненными тьмой, что таилась у него внутри, теперь просто были пустыми и тусклыми, потерявшими свой некогда красивый травянисто-зеленый оттенок. Точно так же, как и из его глаз когда-то ушла яркая, похожая на солнечное небо, лазурь. – Ты же хочешь признаться мне не за просто так, – сказал он наконец, пытаясь взять себя в руки после этого, мягко говоря, неприятного осознания.  Шастун опять рассмеялся, но уже потише и не так весело. – Не бойтесь, док, я не попрошу у вас взамен свободу, и не стану пудрить мозги, как остальным, чтобы вы дали ее мне против своей воли. Давайте просто заключим что-то вроде договора. Я расскажу вам все, максимально правдиво и искренне, поведаю даже то, чего не знает никто из ныне живущих на земле, и предоставлю доказательства, которые вы сможете найти и предъявить следователям, чтобы они наконец вас услышали. Но сначала, – он кивнул в сторону папки, что Попов все еще держал в руках, – вы еще раз изучите все уже имеющиеся у вас факты, разберете все до мелких деталей и найдете все нестыковки и белые пятна, что там имеются. Прежде чем рассказывать историю, нужно знать всех ее героев, желательно в лицо. И единственное, чего бы я хотел – чтобы герои моей истории не остались в забвении. Обещаю, как только вы поймете, что в моем деле было не так, когда найдете места, которые требуют вопросов и уточнений, я все вам расскажу. И вы сможете воспользоваться информацией так, как вам заблагорассудится. Даже если это будет означать для меня скорую смерть. Ему нельзя верить. Нельзя, это просто недопустимо. Что можно было рассказать, если все и так было на виду? Он же никогда не скрывался. Да, болтал много чепухи, путая и намеренно издеваясь, но никогда не молчал. С какой легкостью и даже удовольствием он рассказывал, что с кем делал, какие ужасы совершал не ради какой-то цели, а просто так, чтобы себя равзлечь… Он ничего не утаивал, не прятал свое безумие, наоборот, довел его до абсолюта, чем и смог убедить в своей неадекватности всех,  кто следил тогда за следственным и судебным процессами, и кто непосредственно в них участвовал.  Не дождавшись ответа, Шастун покачал головой и вернулся на койку. Улегшись на спину, он поднял взгляд на потолок, да и так замер, практически не шевелясь и не моргая.  Выражение его лица, в один миг ставшее совершенно бесстрастным и отстраненным, как будто у куклы, старой, брошенной и никому не нужной, заставило Арсения, против его воли, передернуть плечами и поправить сползшие на кончик носа очки. Не сильно заметные, но все же цепляющие взгляд шрамы у виска и на скуле, тонкие, нанесенные явно не случайно и просто так, лишь добавили мурашек, прошедших от затылка до поясницы, из-за которых отсюда хотелось уйти как можно скорей и больше никогда не возвращаться, или хотя бы больше на мужчину не смотреть. Потому что, может, шрамов у него не было, лишь на коленке, оставшийся еще с детства, но вот выражение лица было для него очень и очень знакомо. Уж слишком часто он видел его в отражении зеркала в ванной у себя дома. – Договорились, – сам себе не веря, произнес Арсений едва слышно, и, не добавляя ничего более, все-таки поддался желанию, спешно пошел к выводящей на выход лестнице. Тот самый безумец, наблюдающий за ними, пытался остановить его, спросить, видел ли он его дочь, но, оставшись без внимания, беспомощно заскулил, скребя пальцами по бетонному полу, зовя ту, кто никогда не придет к нему на помощь.