Голодные игры: Блуждающие топи

Мама тихонько заглянула в комнату, я увидела в отражении зеркала туалетного столика ее бледное лицо.  – Сейчас, докрашу второй глаз и можно выезжать, – спокойно говорю я. Мне страшно, очень страшно. Настолько, что сводит живот, но я не хочу, чтобы она это заметила.  Сегодня утром отменили занятия – не из милосердия, никому дела нет до наших переживаний. День Жатвы требовал всеобщего присутствия. Скоро мы все выстроимся на Красной площади, затаив дыхание, надеясь, что в этом году жестокий рок обойдет стороной.  – Не стоит портить осанку, дорогая, – мягкий, бархатный голос отца вывел меня из оцепенения. – Ты знаешь, как не любят в Столице сгорбленные плечи. Я выпрямилась, машинально поправив складки своего платья из чистого шелка. Моя семья принадлежит к «творческой элите» Дистрикта – отец когда-то проектировал небоскребы, а теперь создавал изящные безделушки для питерской знати. Он человек заботливый, но обожает задирать нос, особенно, перед своими друзьями. Мама же - наоборот, всегда учила меня, что хвастаться состоянием – это низко, и так делают только те, кому больше нечего показать.  В Частной Академии, где я учусь, таких индюков пруд пруди. Я вижу их насквозь, они мне неприятны, но я слишком боюсь остаться одной, чтобы не общаться с ними.  Таких Академий в Дистрикте несколько: там нас готовят к Играм. Владение оружием – это такой же обязательный предмет, как история России или этикет. Нас учат метать ножи, фехтовать на рапирах, разбираться в растениях и говорить красивые, пустые слова перед камерами. Но все это – театр, иллюзия. Никто из нас, отпрысков элиты Дистрикта, не собирается менять свою золотую клетку на призрачный шанс победы. Нам она ни к чему. Мы не добровольцы. Мы – домашние породистые кошки, годами дрессированные, а потом внезапно выброшенные на уличную бойню с дикими псам. Нас приучили к красоте, а не к выживанию.  Все мы знаем, где настоящие гладиаторы. Их колыбель – Второй и Одиннадцатый. Они растут в жестких условиях и смотрят на нас с экранов голодными глазами хищников, которые видят в нас только мясо. Они вселяют настоящий страх, холодный и животный.  Да, мы умеем держать в руках меч и защитить себя, но против этих ребят нам поставить нечего.  Да, я с десяти лет стреляю из лука, а мой личный тренер хвалит меня. Но вся эта «подготовка» лишь делает нас желанными трофеями для зверей из Второго и Одиннадцатого.  Подумать только – выпустить кишки избалованному мальчишке из Первого! Это для них все равно что выиграть джекпот.  Нас ненавидят за нашу сытую жизнь. Я могу с закрытыми глазами назвать все ядовитые растения по учебнику, но не отличу съедобный корень от смертельного в реальной жизни. Как выглядит лес, пахнет сырая земля после дождя или звучит ветер в кронах деревьев – мне могут рассказать только родители – выезжать за пределы Дистриктов строго запрещено.  Моей маме было двадцать лет, когда объявили Первые Голодные Игры, она видела мир другим – разрушенным, но свободным. Иногда я ловлю себя на мысли, что мы все – часть какого-то извращенного ритуала. Столица не просто бросает нас на смерть. Она сначала лепит из нас красивые, хрупкие фигурки, чтобы профи было приятнее разбивать нас.  И самое ужасное, что мы играем по их правилам до самого конца. Даже сейчас, сидя в своей просторной комнате с видом на сияющие небоскребы, я полностью им подвластна. Через несколько часов я буду стоять там же, где и все дети от двенадцати до восемнадцати: присутствие обязательно. Через три года мне будет девятнадцать, и я выйду из этой жестокой Игры, но однажды мои дети будут обязаны пройти через те же шесть лет страха. – Алисия, водитель ждет, – снова заглядывает ко мне папа.  Я стою напротив зеркала в новом, купленном специально для Жатвы платье.  – Ты прекрасно выглядишь. «Да, прекрасно. Как кукла», – проносится у меня в мыслях.  Для элит на площади отдельные места. На нас будут постоянно направлены камеры, но это, к сожалению, не добавляет нам шансов на то, что наши имена не вытянут.  Отец кладет руку мне на спину и подталкивает к двери. Нет, он не бесчувственный. Конечно, он переживает за меня. Но обратимся к статистике, шанс, что вытянут именно мое имя, один на тридцать тысяч.

***

Сегодня двадцать пятая годовщина нашего «великого спасения». Не мудрено, что улицы завешаны плакатами с улыбающимися лицами правящего совета Санкт-Петербурга, нашего великого Президента и патриотичными лозунгами. По телевизору с самого утра крутят исторические хроники – тщательно отредактированные, разумеется. На них наши предки, грязные и испуганные, с ликованием встречают «спасителей». Я всегда пытаюсь разглядеть в их глазах не радость, а тот самый ужас, который предшествовал «спасению». Никогда не нахожу. Столица мастерит историю первоклассно.  Обсуждать, как все было на самом деле, опасно. Если на тебя донесут – посадят в тюрьму. Но моя мама, очень прямолинейная и искренняя, рассказывала мне, что все, в чем нас пытается убедить Столица – ложь. Таких, как она осталось не много. Ведь чем чаще повторяешь, тем больше веришь. Вот все и верят.  Мы мчимся на джипе по Ленинградскому проспекту. Прислонившись лбом к холодному стеклу, я вижу, как другие дети нехотя бредут к площади. Неявка на Жатву – это вызов системе, а бросать вызов системе в такой день – верный способ оказаться в списке «особого внимания» миротворцев. Они приезжают к нам из Второго примерно за неделю до Жатвы.  Размеры современной Москвы – лишь ничтожная часть той, что была полвека назад. Мы живем в «Тверском» районе. В центре, как это обычно и бывает, располагаются элиты. Бедные районы только на юге. В них подростки с детства работают и берут тессеры. За талоны на еду их имя вписывают большее количество раз.  Подобное очень распространено в остальных Дистриктах. У нас же бедняков не так много.  Плюс один в копилку социального расслоения.  Последние двадцать пять лет практически не сказались на внешнем виде Москвы. Она все еще впечатляет, ослепляет своим показным богатством. Стекло и сталь небоскребов сверкают так, будто и не было «Великого Схлопывания». Но дух ее сломлен. Не нужно быть гением, чтобы понять простую истину: когда остальные Дистрикты медленно умирают от голода и нищеты, наши блестящие небоскребы кого угодно взбесят.  Мы – живое олицетворение несправедливости. Столица специально это подчеркивает, специально натравливает на нас, подчеркивая: они – голодные, а мы – сытые.

***

К полудню нас, как стадо послушных овец, сгоняют на Красную Площадь. Знаковое место. А теперь – гигантский плац для проведения наших похорон. Все выстраиваются по возрасту. Для элиты, разумеется, отведены отдельные места около сцены. Для нас уже накрыли фуршет: тут и экзотические фрукты, и яркие, почти нереальные десерты от столичных кондитеров. Но в такой день кусок в горло не лезет, от одного вида тошнит. – Александр, ваша дочь выглядит просто шикарно. Это твой день, милая, – обращается ко мне знакомый отца. Он Министр финансов, очень важная шишка. Мне дико хочется закатить глаза, но я сжимаю кулаки и улыбаюсь. Надо держаться. – Спасибо. И пусть удача всегда будет с нами, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, но внутри все закипает. Как можно так запросто относиться к этому дню? Воздух буквально пропитан сладковатым смрадом лицемерия. – Привет, – шепчу я подошедшей Белле, дочери Министра. – Рада тебя видеть, – улыбается она неестественно-блестящей улыбкой. Мы отходим в сторону, делая вид, что у нас свой девичий кружок. Белла заводит разговор о всяких пустяках. Она мне не подруга. Она такая же напудренная и пустая, как и все здесь. Но отвлечься хоть на минуту не помешает. Я делаю вид, что слушаю ее сплетни об одноклассниках, и смотрю, как она маленькой вилочкой ест воздушное пирожное со всей возможной элегантностью. Изабелла очень красива. Высокая, стройная, с темными волосами, ей невероятно идет это изумрудное платье. Боюсь представить, сколько оно стоит. На Жатву в нашем Дистрикте принято надевать все самое лучшее – словно на праздник, а не на выборы того, кто скоро умрет. Ноготками с безупречным маникюром она теребит ожерелье с бриллиантами. Конечно, она тоже волнуется. Мои мысли обрывает гимн. Это еще не начало Жатвы, просто проверяют звук, но у меня живот сводит от спазма. Камеры, наверняка, уже включили, и на нашей «элитной» трибуне – особое внимание. Мы с Беллой переглядываемся, и я вдруг замечаю в ее глазах самый настоящий, животный ужас. Неужели я ошибалась, и она не такая бестолковая? Вряд ли. Обсуждать подобные вещи не принято, но она, как дочь Министра, должна быть неприкосновенна. Чего не скажешь обо мне. «Элитная» трибуна «элитной» трибуной, но мой отец не Министр.  – Дамы, доброе утро, – Альберт, брат Беллы, приближается к нам и с преувеличенной галантностью целует нам руки. В нос мне бьет резкий запах коньяка. Неужели этот индюк уже успел напиться?! – Алик, от тебя несет, как от последнего пропойцы, – грозно прошипела Белла брату. Мода на эти вычурные, «благородные» имена прокатилась по всей стране после «Великого Схлопывания». Может, так люди хотели хоть как-то украсить свою новую жизнь. Денег на розы не хватает? Так назову дочь Розой. Мира нет? Пусть будет Мирослав. Жалкая попытка прикрыть пустоту. Белла хотела продолжить свою тираду, но не успела. Гимн заиграл с новой, оглушительной силой, и на этот раз это наверняка означало начало Жатвы. Как только музыка стихла, на сцену выпорхнула пестро одетая, как райская птица, женщина. Ее зовут Мара, что очень символично. Она прикреплена к нашему Дистрикту и проводит Жатву уже лет десять. И выглядит все так же молодо и прекрасно, будто время для нее замерло. В Столице, конечно, принято одеваться куда ярче и нелепее, но и наш Дистрикт – не какой-нибудь Двенадцатый, так что ее наряд здесь смотрится не таким шокирующим зрелищем. – Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! – ее возбужденный голос прорезает площадь. Для нее это праздник, для них всех это праздник. Какой же балаган!  И наступает та самая тишина – густая, звенящая, полная тысяч затаенных дыханий. В ней слышен только бешеный стук моего собственного сердца. Я смотрю поверх голов на толпу внизу, на этих мальчиков и девочек. Каждый из нас, от мала до велика, надеется на одно: чтобы жестокий рок, этот слепой молот судьбы, в этом году снова прошелся по соседнему дому, по чужой семье, по кому угодно, только не по нам. – Давайте же не будем тянуть с главным событием этого прекрасного дня! – весело выкрикивает Мара. Она обводит площадь театральным взглядом, наслаждаясь всеобщим вниманием и нависшей тишиной. – Сегодня – особенный день! Двадцать пять лет! Четверть века нашего мира, нашей стабильности, нашего «великого спасения»! – она смакует каждое слово, давая им прозвучать и отозваться эхом в гробовой тишине. – Двадцать пять лет назад, ценой великих жертв, был положен конец хаосу и построено наше сильное, процветающее государство! Но, мои дорогие, юбилей – это не просто повод для поздравлений. Это время… переосмысления. Время напомнить себе о самых важных вещах. О долге. О жертве. О милости нашей великой Столицы, которая даровала нам этот мир. Она медленно проходит по краю сцены, ее высокие каблуки отстукивают мерный ритм.  – За двадцать пять лет Игры стали не просто искуплением, а торжеством силы человеческого духа! Возможностью для самых смелых, самых достойных из вас обрести бессмертную славу! Этот год будет особенным, поверьте мне, – завершила она с сладкой, многообещающей улыбкой. – Давайте же выберем тех, кому выпала великая честь – стать лицом нашего юбилея! Прославить свой Дистрикт и навсегда вписать свои имена в историю Новой России! Площадь взорвалась громовыми овациями. Конечно, это был во многом звуковой эффект; у жителей Дистрикта особого энтузиазма не наблюдалось. – Сначала джентльмены! – выкрикивает Мара, и ее рука с длинными алыми ногтями уже тянется к прозрачной шаре с тысячами имен. Подцепив роковую бумажку, она возвращается в центр сцены и с мучительной медлительностью ее разворачивает. – Люций Ясновский.  Понятия не имею, кто это такой. Хорошо, половина Жатвы позади, осталось чуть-чуть потерпеть.  Там, где стояли семнадцатилетние, толпа расступилась, образовав пустое пятно. Люцием оказался светловолосый парень, достаточно высокий и худой. На его лице был написан не страх, а полный, абсолютный шок. Он не двигался с места, лишь смотрел в одну точку перед собой, словно не веря, что это происходит с ним. Двое миротворцев уже направлялись в его сторону. Толпа безропотно расступалась, образуя живой коридор. Взяв парня под руки, они почти понесли его к сцене – его ноги казались ватными. – Люций, поздравляю! – Мара приобняла его за скованные плечи и продемонстрировала публике, как щенка на выставке. – Он не жилец, – с холодным сочувствием выдохнула я. – И пускай! Альберт, это был твой последний год, как же я рада! – Белла с облегчением поцеловала брата в щеку. Но на его лице не отразилось ровно ничего. Думаю, он был настолько пьян, что держался сейчас из последних сил – лишь бы его не вывернуло наизнанку прямо перед камерами. – Теперь – дамы! – Мара явно наслаждалась спектаклем. Она с наслаждением покрутила рукой над шаром, заставляя площадь замереть, и наконец ухватила листочек. Я затаила дыхание. – Алисия Оболенская! Имя прозвучало, как выстрел, и на секунду мир сузился до точки – до губ Мары, сложенных в сладкую улыбку. Воздух вырвался из моих легких, словно от удара. В ушах зазвенело. Не может быть. Это ошибка. Это была не я. Не могла быть я. – Алисия Оболенская! – повторила Мара, и ее голос, пронзительный и радостный, вонзился в меня, как лезвие. – Выходи же, дорогая! Я почувствовала, как все взгляды с нашей трибуны устремились на меня. Отец. Его пальцы впились мне в локоть, резко, почти больно. Его лицо было маской ледяного шока. Он что-то шептал, но я не слышала ни слова. Только гул в ушах и бешеный стук сердца. Белла смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас. Ее брат Альберт, казалось, на секунду протрезвел, его взгляд был пуст и остекленел. – Иди, – прошептал кто-то сзади, и это слово заставило меня дернуться.  Я сделала шаг. Потом другой. Я шла по ковровой дорожке, отделявшей нашу трибуну от остальной площади, и чувствовала, как тысячи глаз прожигают меня насквозь. Я поднялась на сцену. Пол под ногами казался зыбким. Мара схватила меня за руку своими цепкими, холодными пальцами. – Вот и наша вторая храбрая участница! – возвестила она, зажимая мою руку в своей. – Встречайте! Алисия Оболенская! Ее голос был оглушительно громким. Она повернула меня к толпе, к этому морю бледных, испуганных лиц, и я увидела свое отражение в гигантских экранах – девочку в дорогом платье, с абсолютно пустым, ничего не выражающим лицом. Рядом стоял Люций. Он смотрел на меня, и в его глазах я прочла то же оцепенение, ту же оторопь. Мара все не отпускала мою руку. Ее улыбка стала еще шире, еще неестественнее. – Трибуты из Дистрикта Один! – она подняла наши руки. – Покажите всем настоящее шоу!