Голодные игры: Блуждающие топи

Поезд был воплощением столичной извращенной эстетики: все, к чему можно было прикоснуться, было мягким, дорогим, обволакивающим. Диваны утопали в обивке цвета кровавого бордо, хрустальные люстры отбрасывали на стены радужные зайчики, а в воздухе висел тяжелый, сладкий аромат, от которого слегка кружилась голова. Роскошный саркофаг, мчавшийся к месту нашей казни. Мое купе выглядело действительно восхитительно. Но от этого менее отвратительным поезд не стал. К счастью, он скоростной. Ехать всего несколько часов.  Оцепенение постепенно отпускало, сменяясь леденящим ужасом, который медленно заполнял все нутро, как яд. В дверь постучали. Вошла Мара, все такая же сияющая. – Ну что, дорогая, осваиваешься? – она щелкнула пальцами, и за ней вошел официант с подносом. На нем дымилось что-то изысканное. – Кушай, набирайся сил. Тебе предстоит блеснуть! Я молчала, сжимая пальцы в кулаки, спрятанные в складках платья. – И не вздумай устраивать голодовку, – ее голос внезапно потерял сладость, став острым, как бритва. – Камеры любят пухлые, розовые щечки. Бледная тень на экране никому не интересна. Ты и такая худющая, умрешь быстро и без зрелища. А мы ведь этого не хотим, правда? Она вышла, оставив меня наедине с едой, от запаха которой теперь тошнило по-настоящему. Чуть позже я сдалась и вышла из купе. В одном из вагонов-салонов, заставленном низкими диванами, сидел он. Люций. Он сидел спиной к двери, плечи его были напряжены, а взгляд прикован к мелькающим за окном пейзажам. Лес, настоящий лес, сменился полями, потом поплыли очертания какого-то заброшенного города. Он смотрел на это так жадно, словно пытался впитать каждую деталь, словно это был последний кусок мира, который он мог унести с собой. Я кашлянула. Он резко обернулся. В его серых глазах не было ни ненависти «голодных псов», ни надменности «домашних кошек». Только та же всепоглощающая оторопь, что была и во мне. – Место свободно? – мой голос прозвучал хрипло. Он молча кивнул, отодвинувшись к окну. Я села напротив. Молчание повисло между нами, густое и неловкое. Мы были двумя полюсами одного Дистрикта, двумя разными мирами, которые никогда не должны были пересечься. И вот, мы здесь. Первым заговорил он. – Ты… из Академии? – спросил он тихо, не глядя на меня. – Да, – ответила я. – А ты? – С юга. Я… работал на заводе. И снова тишина. Что мы могли сказать друг другу? «Приятно познакомиться»? «Сожалею, что нам предстоит убивать друг друга»? – Они сказали, что этот год… особенный, – наконец произнесла я, ломая тягостную паузу. Люций покачал головой, его светлые волосы упали на лоб. – Для меня любой год был бы особенным, окажись я здесь, – он горько усмехнулся. Я посмотрела на его руки, лежавшие на коленях. Они были не такими, как у нас, – с мозолями, с проступающими жилами. Руки, которые умели работать, а не просто держать рапиру для вида. – Мара намекнула, что арена будет… символичной, – прошептала я. – Что они приготовили что-то специальное к юбилею. – Пусть готовят, – его голос внезапно стал твердым. – Все равно ведь выбора у нас нет. Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде я впервые увидела не шок, а холодную, отточенную решимость. Решимость человека, которому нечего терять. – Я не хочу умирать, – вдруг вырвалось у меня, тихо и по-детски наивно. – Никто не хочет, – ответил он, снова глядя в окно. – Но кто-то же умрет. И мы оба это знаем. Теперь я могла хорошо рассмотреть его. Он и правда очень худой, но эта худоба – не изможденность, а скорее жилистость и угловатость, как у молодого волка. Волосы цвета пшеницы, давно не стриженные, падали ему на лоб, и он время от времени нервно их отбрасывал. Его внимательные серые глаза изучали меня. Этот немного отстраненный взгляд казался тяжелым. Он привык молча наблюдать и делать выводы. На таких, как он, невозможно произвести впечатление пафосом или богатством. Они видят суть. Он – осколок закаленного стекла: невзрачный на вид, но чрезвычайно прочный.  Рядом с ним я чувствовала себя красивой куклой, только и всего. Уверена, он уже записал меня в очередные богатые дурочки. Нет! Я должна доказать всем, что я тоже чего-то да стою.  Стук колес отсчитывал секунды, приближая нас к Столице.  Мы просидели в молчании еще несколько минут, прежде чем дверь вагона отворилась. На пороге стояла невысокая шатенка – лицо было знакомым по телетрансляциям прошлых лет. Кажется, она победила лет шесть назад. – Вероника, – представилась она. – Я буду вашим ментором. Вероника обвела нас обоих оценивающим взглядом, который, казалось, за секунду не только снял мерку с наших душ, но и взвесил их на невидимых весах, определив шансы на выживание. Ее лицо, знакомое по плакатам и телетрансляциям, выглядело очень устало, несмотря на безупречный макияж. – Поздравляю, вам выпала честь стать частью юбилейных Игр, – ее голос звучал ровно, без капли иронии или сочувствия. Чистая констатация факта. – Это накладывает особую ответственность. От вас ждут не просто победы. Ждут незаурядного зрелища. Она прошла к барной стойке с тихой, почти бесшумной походкой хищницы, налила себе минеральной воды и устроилась в кресле напротив нас, откинувшись на спинку.  – Давайте сразу к делу, – Вероника отхлебнула воды. – Алисия, тебя будут ненавидеть. Дочь элиты, красивая, образованная. Идеальная мишень для других трибутов, а вот у зрителей ты определенно вызовешь интерес. Твоя задача – заставить их полюбить тебя, вызвать их уважение, – она перевела взгляд на Люция. – Твоя история сильно проще. Скромный трудяга. Но скучный трудяга никому не интересен, тебе придется проявить характер. Советую задуматься над моими словами, вам обоим спонсоры не повредят.  Люций молча смотрел на нее, его лицо не выражало никаких эмоций, но в его позе читалось предельное напряжение. – А вы что, будете учить нас, как проявлять характер? – сорвалось у меня. Вероника улыбнулась – быстрой, холодной улыбкой.  – Я научу вас выживать. Или, по крайней мере, попытаюсь. Моя задача – сделать так, чтобы победитель вышел из нашего Дистрикта. Неважно, кто из вас двоих это будет. Она допила воду, поставила стакан с тихим, но отчетливым стуком и внимательно посмотрела на нас.  – Первый совет. Тебе… – Алиса, – мне действительно больше нравится, когда меня так называют.  – Алиса, забудь все, чему вас учили в Академии. Я тоже там училась и знаю, что все это фуфло. На Арене нет места фехтовальным стойкам. А ты, – она кивнула Люцию, – забудь о гордости. Гордые умирают первыми. – Второй совет. Камеры будут следить за вами с этого момента и до конца. Создайте образ и придерживайтесь его, зрителям не нужны вы, им нужно шоу.  Она внезапно встала, закончив, казалось бы, только начавшийся разговор. Ее тень на мгновение накрыла нас обоих. – Мы уже подъезжаем, хорошо отдохните. Завтра важный день, – она повернулась к выходу, но на пороге обернулась, и в ее глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который заставлял верить каждому ее слову. – И запомните: я ваш единственный друг здесь. 

***

– Добро пожаловать в ваш новый дом на следующие пять дней. Весь этаж ваш. Господи! Только посмотрите, какая красота! – тараторила восхищенная Мара.  Теперь, после Жатвы, от ее зловещего образа не осталось и следа. Никакая она не пророчица смерти, просто болтливая курица, помешанная на роскоши. Теперь ее алое платье сменил нелепый розовый костюм.  – Я лично выбирала интерьер! Этот мрамор везли из Второго, а люстры... о, эти хрустальные чудо-люстры! – она вертелась перед нами, словно заводная игрушка. Люций молча осматривал помещение. – Ужин подадут через час. А пока... – Мара сделала паузу, внезапно став серьезной. – Пожалуйста, не пробуйте сбежать. Столица не прощает таких шуток. Вам-то терять нечего, но подумайте о ваших семьях,– и снова превратившись в восторженную птичку, она выпорхнула в лифт.  Мы находилось в огромном небоскребе, его построили специально для трибутов в самом центре города. Из панорамных окон открывался прекрасный вид на Столицу.  – Она совсем не похожа на фото из учебников, – заметила я.  – Не знаю, – пожал плечами Люций. – Я не часто ходил в школу. 

***

После ужина мы с Люцием уселись перед огромным экраном, чтобы посмотреть повтор Жатвы. Наши лица на экране казались чужими. Я видела, как Люций сжимает кулаки, когда камера выхватывает его младшую сестру, рыдающую в толпе.  А я... я выглядела как перепуганная кукла, застывшая в немом ужасе. Я отвернулась. Смотреть на это было невыносимо стыдно!  Трибуты из Второго – совсем другое дело. Станислава, моя ровесница, но на голову выше и крупнее. Я, невысокая и худая, рядом с ней покажусь совсем беспомощной.  Парень, Богдан, как и подобает профи, с широченными плечами и каменным лицом. Они обменялись коротким кивком –отлаженным жестом команды, которая давно работает вместе. – С ними шутки плохи, – тихо, больше для себя, прошептал Люций.  Экран переключился на другие Дистрикты – испуганные лица, слезы, отчаяние.  – Овечки, которых приносят в жертву трибутам из Второго, – невесело прокомментировала я.  – А я вот не думаю, что они будут слабыми соперниками. Посмотри на пары из Четвертого и Седьмого.  Затем пришла очередь Дистрикта 11. – Имя у парня, Казбек. Гора такая есть, – усмехнулась я. Но по правде говоря, смешного не было ничего. – Он и сам, как гора. Он был добровольцем, конечно. Произнес свое имя в микрофон твердо и громко. Его глаза, темные и пронзительные, метнули взгляд, полный презрения, на камеру. Он был воплощением дикой, необузданной силы. А потом вышла девушка – Лейла. Она была его полной противоположностью – гибкая, стремительная, как горная серна. В ее глазах плясали опасные огоньки. Когда она шла к сцене, ее движения были такими плавными и грациозными, что казалось, она не идет, а парит над землей. Я посмотрела на Люция. Он сидел, сжав кулаки, и его взгляд был прикован к замершему на экране лицу Казбека. Он оценивал наши шансы победить этих двоих.  Да о каких шансах тут можно вообще говорить?  – Они наверняка объединятся, – я имею в виду трибутов из Второго и из Одиннадцатого. – Остается надеется, что все четверо съедят ядовитые ягодки или повздорят и расправятся друг с другом.  Люций ничего не ответил. Он просто встал и молча вышел из гостиной. Его молчание было красноречивее любых слов. Ночь прошла в тревожном полусне. Люций, кажется, не спал вовсе – утром его лицо было еще более осунувшимся, а под глазами легли темные тени.