Змеиное братство

      Голос прозвучал глухо, словно мальчик сомневался в собственных словах. Или же просто слишком давно ни с кем не разговаривал.       Том оценивающе прищурился. Выяснилось, что этот мальчик — почти ровесник Реддла.       Хотя из-за болезненной худобы и измождённого лица казался куда младше. И всё же... эти странности, о которых говорили взрослые. Разрушенный дом. Неконтролируемые всплески. И этот пугающе свежий шрам.       — Твои родители мертвы? — спросил Том. В его тоне не было ни капли сочувствия — лишь сухая констатация факта.       Гарри смотрел на него не моргая. Затем он медленно и механически кивнул, подобно деревянной кукле, дёрнутой за ниточку невидимой рукой. Казалось, даже такие простые действия давались ему с неимоверным трудом.       — Ясно, — отрезал Том. — Тогда слушай меня внимательно. Здесь моя комната. Спать будешь вон там, — он небрежно кивнул на тёмный угол между комодом и стеной. — Ты не будешь мне мешать. Не будешь прикасаться к моим вещам. И не станешь задавать вопросов. Посмеешь шуметь по ночам — вышвырну в коридор. Усвоил?       Гарри ответил ему долгим взглядом. В его огромных зелёных глазах не мелькнуло ни страха, ни возмущения, ни робкой надежды. Только глухое, абсолютное принятие.       — Усвоил, — после долгой паузы тихо ответил он.       Слово прозвучало едва слышно, но на удивление чётко. Том удовлетворённо кивнул.       — Отлично, — проговорил Реддл. — И ещё кое-что. Эти... странности, которые с тобой происходят. Ты делаешь это нарочно?       Гарри поспешно замотал головой, словно отгоняя страшную мысль.       — Но это случается, когда ты злишься? Или когда тебе страшно?       Мальчик медленно кивнул. Его губы дрогнули в попытке что-то произнести, но горло словно перехватило, и вырвался лишь невнятный звук. Наконец, собравшись с силами, он с трудом выдавил:       — Я... я не специально. Оно... само происходит.       На лице Тома мелькнула усмешка — холодная, едва тронувшая уголки губ.       — Значит, ты такой же, как я, — произнёс он вполголоса, не сводя с мальчика изучающего взгляда. — Как интересно.       Том отвернулся к окну, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Но краем глаза он продолжал наблюдать. Мальчик медленно, с какой-то стариковской осторожностью опустился на голый пол в указанном углу. Гарри свернулся калачиком, обхватил худыми руками колени и уткнулся в них лицом. Со стороны малознакомого мальчика не было ни слёз, ни всхлипов. Он просто замер, словно сливаясь со стеной, привычно пытаясь стать невидимым. Том невидящим взглядом смотрел на дождь. Реддл всегда считал себя исключительным. Единственным в своём роде. А теперь в его комнате сидел этот десятилетний мальчишка, обладающий такой же пугающей силой.       Где-то в груди заворочалось странное, раздражающее чувство, не имевшее названия.       Уж точно не жалость — Том Реддл не ведал жалости. Скорее, это было смутное, неприятное узнавание. Глядя на сжавшегося в комок мальчика, он вдруг вспомнил себя несколько лет назад — такого же одинокого, ощетинившегося против всего мира подкидыша. Он крепко стиснул челюсти, безжалостно давя этот порыв. Эмоции — удел слабых. Привязанность — капкан для идиотов.       «Это ничего не меняет, — твёрдо сказал Том самому себе. — Он просто ещё один мальчишка в этой дыре. Ничего особенного».       Но ночью, лежа в узкой кровати и разглядывая сеть трещин на протекающем потолке, Том вслушивался в темноту. Из угла доносилось тихое, прерывистое дыхание. Гарри не плакал во сне. Не хныкал. Не звал родителей. Он просто дышал — тяжело, со свистом, словно каждый вдох требовал от него неимоверных усилий. И это нервировало куда сильнее любой истерики. Это была абсолютно мёртвая тишина человека, которому больше не за что бороться.       Слушая этот сбитый ритм, Том чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Он злился не на незваного мальчика, а на сам мир, привыкший перемалывать слабых. И на самого себя — за неспособность просто отвернуться и уснуть. Где-то внизу хлопнула входная дверь. Затем раздался грубый женский смех — должно быть, кто-то из надзирательниц вернулся далеко за полночь. Засим приют вновь погрузился в давящую тишину. Том сомкнул веки, суровым усилием воли приказывая себе провалиться в небытие.       Сон пришёл нескоро, но так и не принёс облегчения. Его разум наполнили вязкие, тревожные видения: вспышки от пронзительно-зелёных глаз, кроваво-красная молния, рассекающая тьму, и нечто древнее, холодное, лениво ворочающееся на самых задворках сознания. А за окном всё барабанил дождь — бесконечный, монотонный и равнодушный.       Огромному миру не было никакого дела до двух сирот, запертых в тесной комнатке.       Двух мальчиков, у которых во всей вселенной не осталось никого, кроме них самих. Но они об этом ещё не догадывались.

* * *

      Первые три дня Том Реддл делал вид, что Гарри Поттера не существует.       И это не составляло труда: мальчишка практически не издавал звуков. Он часами сидел в отведённом ему углу между комодом и стеной, свернувшись калачиком и обхватив худыми руками колени. Иногда он бездумно следил за каплями дождя на стекле, иногда просто смотрел в пустоту. Но чаще всего Гарри закрывал глаза и замирал настолько неподвижно, что Том начинал подозревать: новенький спит. Или, что вероятнее, мастерски притворяется.       Том ни о чём не спрашивал. Проявить интерес означало продемонстрировать слабость.       Но по ночам — долгими, тягучими ночами приюта, когда скрип старых пружин смешивался с далёким лаем уличных псов и пьяной руганью из переулков, — Том невольно вслушивался в дыхание соседа — неровное и прерывистое. Гарри дышал так, словно изо всех сил старался казаться невидимкой даже в кромешной тьме.       Временами этот ритм сбивался, переходя в частое, паническое дыхание, и тогда Том напрягался, ожидая неизбежного крика или плача. Но звук так и не прорывался наружу.       Гарри просто лежал на брошенном на пол тонком матрасе и молча, с пугающим упрямством боролся с тем, что видел за плотно сжатыми веками. Абсолютно один.       Том так и не смог определить, злит ли его это упрямство или вызывает... что-то совсем иное.

* * *

      На четвёртый день их глухая изоляция дала первую трещину.       Том сидел на кровати с книгой — потрёпанным томиком о римских императорах, который он незаметно «украл» из кабинета миссис Коул пару месяцев назад. Чтение в приюте считалось непозволительной роскошью; большинство воспитанников едва справлялись с алфавитом, а книги воспринимались как нечто скучное и бесполезное. Том же читал с жадностью голодающего. Он впитывал каждое слово, каждую деталь о завоеваниях, тирании и о том, как один человек способен подчинить своей воле тысячи.       Гарри, как обычно, забился в свой угол. Том успешно его игнорировал — или, по крайней мере, виртуозно делал вид — пока тишину комнаты не нарушило сдавленное, протяжное урчание.       Реддл тотчас поднял глаза от страницы.       Гарри сидел неподвижно, лишь пальцы, обхватившие колени, побелели от напряжения.       Его лицо оставалось пугающе бесстрастным, но кончики ушей предательски покраснели. Урчание повторилось — громче и жалобнее.       Том нахмурился. Завтрак был три часа назад: серая, склизкая овсянка и ломоть черствого хлеба. Сам Том проглотил свою порцию быстро, не обращая внимания на вкус.       Еда была лишь топливом, необходимым для поддержания сил, а не удовольствием. Но Гарри... Том вспомнил, что новенький к своей тарелке так и не притронулся. Он просто сидел, тупо глядя в серую жижу, пока миссис Коул не выхватила посуду с раздраженным:       «Не хочешь — не надо, Поттер, другие с радостью доедят».       Тогда Том не придал этому значения. Но теперь...       — Ты голоден, — произнёс он. Это был не вопрос, а сухая констатация факта.       Гарри промолчал, лишь опустил голову ещё ниже, словно пытаясь окончательно слиться с тенью.       Том изучал его несколько долгих секунд. Где-то внутри заворочалось что-то непрошеное, сбивающее с мыслей.       «Это не твоя забота. Он сам выбрал голодать», — одёрнул себя Том.       Но внутренний голос прозвучал на удивление неубедительно. Том резко, раздражённо выдохнул и поднялся. Подойдя к комоду, он выдвинул нижний ящик и достал спрятанный в самом углу узелок. Внутри лежали два слегка помятых, но крепких яблока, стянутых из кладовой пару дней назад. Он берёг их на случай, когда казённого пайка окажется недостаточно, чтобы устранить чувство аппетита. Но сейчас...       Он небрежно бросил одно яблоко в угол.       Мальчик вздрогнул, когда полезный фрукт с тихим стуком подкатился к его ботинку. Он вскинул голову, посмотрел на яблоко, затем на Тома. В его огромных зелёных глазах мелькнуло откровенное недоверие.       — Ешь, — сухо бросил Том. — Если ты сдохнешь от истощения, мне придётся объяснять миссис Коул, откуда в моей комнате взялся труп. А я ненавижу лишние вопросы.       Это была ложь. Том прекрасно знал, что начальница вряд ли попытается повесить смерть Поттера на него. Но ему необходимо было озвучить причину — максимально логичную, циничную и расчётливую, — чтобы оправдать собственный порыв.       Гарри медленно, словно ожидая подвоха, потянулся к яблоку. Затем схватил его дрожащими, тонкими пальцами. Ещё один долгий, изучающий взгляд на Тома — и он откусил. Совсем чуть-чуть. Засим ещё раз. Он ел осторожно, почти бесшумно, словно боялся, что если издаст хоть звук, яблоко у него отберут.       Том вернулся на кровать, но строчки Светония вдруг потеряли всякий смысл. Он слышал тихий хруст, слышал, как Гарри поглощает сочный плод, и это странное, инородное чувство в груди мешало сосредоточиться на величии Рима.       «Слабость, — прошипел его внутренний голос. — Ты позволяешь ему стать своей слабостью».       Том до боли стиснул челюсти и заставил себя впиться взглядом в книжный текст.

* * *

      На шестой день Том увидел синяки.       Гарри переодевался — быстро, суетливо, явно стараясь не попадаться соседу на глаза.       Но Том случайно обернулся именно в тот момент, когда мальчишка снимал через голову застиранную рубашку. И увидел его спину.       Синяки. Старые, выцветшие до болезненного жёлто-зелёного оттенка, и несколько совсем свежих — багровых, отчётливо повторяющих форму чужих грубых пальцев.       Том в тоже мгновение замер.       Он слишком хорошо знал эти следы. Он видел их на собственном теле в треснувшем зеркале, когда был младше и когда воспитательницы ещё думали, что могут преподать ему «урок». Видел их на других детях — тех, кто был слабее, тише и удобнее для издевательств.       Гарри судорожно натянул рубашку и застыл, словно спиной почувствовал чужой взгляд.       Он не оборачивался. Просто стоял, натянутый как струна, ожидая... Чего? Расспросов?       Очередной насмешки?       Но, к счастью Гарри, Том молчал. Впервые за долгое время он не знал, что сказать.       Слова толпились в горле, но все казались неправильными, пустыми.       Наконец, Гарри тихо, не оборачиваясь, произнёс:       — Это... было до того, как я сюда попал.       Это была ложь. Том безошибочно распознавал ложь. Отпечатки пальцев были свежими.       Слишком свежими для того, кто уже шесть дней не покидал приютских стен.       — Кто? — спросил Реддл, и его голос прозвучал куда холоднее и опаснее, чем он планировал.       Гарри коротко мотнул головой.       — Никто. Я просто... упал.       — Не смей мне врать, — Том сделал крадущийся шаг вперёд. — Я не идиот, Поттер. Кто это сделал?       Мальчишка наконец обернулся. Его лицо было смертельно бледным, губы упрямо сжаты в тонкую линию. А в огромных зелёных глазах вдруг вспыхнуло такое отчаянное, острое упрямство, что Том едва не отшатнулся.       — Никто, — с нажимом повторил Гарри. — И я ничего тебе не скажу. Даже если ты...       Он не договорил, но Тому не требовались пояснения. Даже если ты заставишь. Даже если будешь бить.       Они смотрели друг на друга в зловещей тишине. Что-то внутри Тома — тёмное, ядовитое — требовало немедленно получить имя обидчика силой. Но холодный разум анализировал: мальчишка не выдаёт виновного не из благородства. Он просто боится последствий больше, чем новой боли.       — Хорошо, — процедил Том. — Но если это повторится...       Он не стал заканчивать фразу. В этом не было нужды. Гарри судорожно, понимающе кивнул и снова отвернулся к окну.       Том вернулся на свою кровать, но в груди клокотало холодное бешенство. И это была вовсе не забота или жалость к избитому сироте. Это была глухая, первобытная ярость собственника. Этот ненормальный мальчишка жил в его комнате. Он был таким же, как Том. Никто, ни одна ничтожная тварь в этом убогом приюте не имела права прикасаться к тому, что находилось на территории Тома Реддла.       «Но почему тебя это вообще волнует?» — ядовито прошептал внутренний голос.       Том не ответил. Он просто не желал отвечать.